Ветхозаветные пророки

Мень Александр

I. До изгнания

 

 

Пастух Амос

Северное израильское царство 760–755 гг. до н. э

Человека, читающего Библию, невольно поражает то резкое осуждение, с каким она говорит о царях Израиля. Особенно ярко это проявляется в главах, посвященных монархам Северного царства. Если античные писатели, такие, как Тацит или Светоний, описывая жестокости и безумства римских императоров, подробно повествуют и о светлых сторонах их правления, то библейские авторы как бы намеренно делают упор на ошибках, слабостях и преступлениях царской власти. Когда речь заходит о победах и успехах царей, Библия касается этого вскользь, торопливо, отсылая читателей к летописям.

Чем объяснить такое отношение пророков, мудрецов и историков Ветхого Завета к «помазанникам»? И почему это отношение осталось господствующим в священной письменности?

Причина здесь, разумеется, не в том, будто израильские цари были самыми негодными из всех монархов мира, и даже не в том, что религиозные вожди вообще относились к самодержавию подозрительно. Эта оценка царей вытекала из особого библейского понимания истории.

С самых первых дней своего существования, со времен Авраама, Израиль жил предчувствием необычайной судьбы, уготованной ему. Великие деяния Божии — освобождение из рабства и водворение в стране обетованной — мыслились как ступени к чему-то неизмеримо большему значительному: историю спасения должно было увенчать последнее и самое полное Богоявление, когда Создатель окончательно воцарится среди людей. Этому конечному Богоявлению, по мысли пророков, должно было предшествовать объединение Израиля в некое идеальное общество, целиком подчиненное воле Господней. Подобная «теократия» рисовалась сначала в виде свободного союза колен, ведомых боговдохновенными вождями, а потом, после некоторых колебаний, пророки признали, что Народ Божий может идти к своей цели, ведомый монархами, принявшими священное помазание. Но требования, которые они предъявили обществу и его царям, были исключительно высокими.

Пророки старого поколения, такие, как Самуил, Нафан, Ахия, Илия, хотели видеть в жизни народа осуществление нравственных идеалов Синайского Десятисловия. Поэтому они подходили к «помазанникам» с совсем иными мерками, нежели Светоний к Нерону или Калигуле. Пророки верили в возможность создания подлинно теократического общества, но действительность постоянно обманывала их ожидания. Нужны были многие потрясения и разочарования, прежде чем эта идея «земного града» отступила перед более возвышенным пониманием Царства Божия. Пока же не утихала упорная борьба царей и пророков: Самуил порвал с Саулом и помазал на царство Давида, Нафан обличал Давида, Ахия подстрекал Иеровоама отделиться от Иерусалима, Илия предсказал конец династии Ахава.

Как мы уже говорили, главное, в чем Илия обвинял Ахава, — это пренебрежение правами народа и склонность к чужеземным культам. После смерти Ахава борьба последователей Илии против царского двора лишь усилилась.

Правда, сын Ахава Иорам приказал удалить статую Ваала-Мелькарта, воздвигнутую отцом в Самарии, но дальше этой уступки не пошел. В капище Мелкарта продолжали звучать гимны, на алтарях Астарты курились благовония, а ее служительницы-гетеры зазывали прохожих в свои вертепы. Оплотом язычества оставалась вдовствующая царица Иезавель. Она оказывала на сыновей такое же сильное влияние, как в свое время на мужа, и не оставляла тайной мечты сделать культ Ваала если не господствующей, то, по крайней мере, второй по значению религией Израиля.

Противники идолопоклонства в свою очередь не собирались мириться с половинчатой политикой Иорама. Ненависть к Ваалу они перенесли на весь дом Ахава, постоянно напоминая всем, что над ним тяготеет проклятие пророка Илии. На юге, в Иудее, царей могли осуждать, поносить, отказывать им в повиновении, но при всем том оставались верными династии «ради Давида, отца их». Верили, что настанет день, когда над одним из потомков псалмопевца исполнится пророчество Нафана и Он будет вечным царем над вечным мессианским царством. Цари же Самарии были лишены этого эсхатологического ореола. Народ по-прежнему смотрел на них как на временно поставленных «начальников» и в наследственные права их верил мало.

* * *

Но высокий дух Моисеева откровения, запечатленный в Декалоге и Священной Истории, в сознании израильтян был оттеснен примитивной религией, в которой Ягве представал лишь Господином земли и Подателем благ опекаемому племени.

Глашатаи Ягве, пророки нередко превращались в царских слуг: через них монархи вопрошали Божество перед войнами. Многие из этих прорицателей быстро деградировали и становились угодливыми приспешниками двора. Они постоянно ждали подачек и строили свои предсказания так, чтобы получить одобрение властелина. Среди пророков того времени наиболее известен Иона, сын Аммитаи, удачно предсказавший Иеровоаму II победу над моавитянами. Он, вероятно, отличался большой нетерпимостью к иноземцам, и это впоследствии отразил автор Книги Ионы. Иона представлен в ней человеком, который отказывается выполнить повеление Ягве, так как недоволен милосердием Господа в отношении к язычникам.

Естественно, что богослужение в эти годы стало приобретать черты типичного земледельческого магизма. Полагали, будто Ягве нуждается в жертвоприношениях, в благодарность за которые Он будет дарить народу свои милости. Дух самодовольства и пошлости, свойственный всякой узконационалистической вере, воцарился в Израиле. Все были убеждены, что благоволение Божие неизменно и что День Ягве не за горами.

Когда народ собирался на праздники в один из священных городов Эфраима, он предавался буйному веселию «перед лицом Ягве». Здесь люди ощущали себя как бы в гостях у своего Бога. Храмовые дворы представляли собой в эти дни красочное зрелище. Повсюду дымились костры, варилось мясо, жарились туши; на циновках и прямо на земле сидели многочисленные паломники. Они пели старинные песни под звуки арф, плясали и пили вино.

Это была добродушная бытовая религия, в которой народ видел свое, исконное, родное и которая помогала ему снимать с себя бремя тревог и забот. В ее стоячей воде, казалось, уже не могло родиться ни что великое, и жертвенный дым как бы означал, что светоч погас навсегда.

Но произошло чудо. Дух прорвался через наслоения лубочного крестьянского благочестия. Уже в то время, когда Сыны Пророческие торжествовали свою победу, он тихо стучался в двери, он уже жил незаметно рядом с верованиями толпы. И вот пришел день, когда вестником его явился новый пророк…

То был один из самых решительных переломов в религиозном сознании Израиля. Преемником Авраама и Моисея стал тоже пастух — третий созидатель ветхозаветной религии.

* * *

Это происходило около 760 года до н. э. Была осень, и близился праздник урожая. Как обычно в это время, горы Эфраима оживились; вереницы людей тянулись на юг. Они шли пешком, ехали верхом на ослах и в повозках. Целью их путешествия был Бетэль, скрывавшийся за холмами на рубеже Израиля и Иудеи. Там, среди обнаженных валунов, овеваемых ветром, в царском храме обитал сам Ягве: согласно преданию, именно в Бетэле патриарх Иаков видел некогда лестницу, поднимающуюся к небу.

С трепетом вступают богомольцы на священную землю «Дома Божия», чьи окрестности так мало похожи на приветливые зеленые луга Эфраима. Блеяние овец и звуки шагов нарушают тишину святилища.

Врата храма открыты. Каждый может созерцать изображение священного быка, служащее подножием незримому Богу. Впрочем, многие простые люди уверены, что этот «золотой телец» и есть сам Ягве.

Вот уже поднимается к небу дым от первой жертвы. Люди располагаются рядами, пришло время праздничной трапезы. Постепенно скованность и робость проходят. Воцаряется непринужденное веселие, столь обычное для жертвенных пиров.

Внезапно среди каменных столбов появляется фигур человека. Он в пастушеской одежде, однако в нем нет неуверенности простолюдина. Без слов проходит он на возвышение, откуда храмовые пророки возвещают волю Ягве. Все смолкают, ожидая, что скажет человек Божий, не открыт ли ему наконец срок наступления Дня Господня?

Но человек Божий, сверкая глазами, внезапно выкрикивает в напряженной тишине:

Так говорит Владыка Ягве:

Опустошены будут жертвенники Иакова,

и разрушены будут святилища Израиля.

И восстану с мечтом против дома Иеровоамова!

Среди беспечных и веселых паломников слова эти летят как камни, выпущенные из пращи. Гул голосов, испуганные лица: что он говорит? Кто он? Откуда? Засуетились и служителя храма. Они хорошо знают, кто этот проповедник. Не первый раз мятежные речи Амоса из Текои иудейской возмущают народ. Старший священник Амация уже посылал в Самарию донос о том, что новоявленный пророк «производит мятеж против царя и земля не может терпеть его слов».

Чтобы праздник не был нарушен, Амация спешит уладить дело. Это не легко; пророкам позволяется говорить многое, ибо они изрекают не от себя, а от Духа Господня.

— Прорицатель, — говорит раздраженно священник, — иди-ка ты в землю Иудейскую и там зарабатывай себе хлеб, и там пророчествуй, а в Бетэле не пророчествуй, потому что он — царское святилище и жилище царя.

— Я не пророк, — отвечает иудей сурово, — и не Сын Пророческий. Я пастух и ухаживаю за сикоморами. Ягве призвал меня от овец моих и сказал: иди, возвести народу Моему Израилю.

И вновь, невзирая на угрозы, Амос повторяет свои пугающие слова, бросая в лицо эфраимитам страшную правду, а затем исчезает. Богомольцы расходятся смущенные и опечаленные. Они вспоминают все недавние события, которые можно истолковать как проявление небесного гнева. Не помрачилось ли солнце несколько лет назад? Не косил ли мор людей по всему Востоку? Не истребила ли саранча многие посевы? Если действительно Бог говорил устами этого пастуха, то воистину доселе они были слепцами.

Между тем Амос, покинув Бетэль, продолжает свое дело. Зная, что отныне путь в царские святилища закрыт для него, он решает поступить так, как до него не поступал ни один пророк Израиля: записать свои видения и откровения, чтобы весь народ знал волю Господню.

* * *

Цепочка угловатых ломаных букв ложится на пергамент. Историческое мгновение Ветхого Завета: впервые израильский пророк заносит в книгу свои слова. Маленький кожаный свиток становится орудием борьбы и знаменует начало новой, высшей ступени библейского профетизма.

С появлением Амоса судьбы религии Израиля уже не будут больше зависеть от Сынов Пророческих, этих фанатичных дервишей, поборников священной войны. И хотя некоторое время мы еще будем слышать их речи и предсказания, но отныне они — лишь тень невозвратного прошлого. Пастух из Текои вынес им приговор, отвергнув звание профессионального пророка. Истинное слово Божие отнято у старых «наби», и поток Откровения вливается в новое русло.

Впрочем, Амос и его преемники не порвут целиком с традициями Сынов Пророческих. Они сохранят их своеобразную манеру выражаться, будут говорить на площадях перед алтарями и разыгрывать странные пантомимы, как это было принято у глашатаев воли Ягве. Юродство, которое впоследствии давало Василию Блаженному или Франциску Ассизскому свободу от условностей мира сего, останется привычным спутником пророческой проповеди. Эта ее особенность проистекала из двух причин: с одной стороны, человеку, которым овладевало вдохновение, порой не хватало слов, и он прибегал к знакам, жестам, символическим действиям; с другой стороны, народ привык к такому языку пророков, и для него он был естественно формой передачи слова Божия. Поэтому необходимо подчеркнуть, что Амоса от Сынов Пророческих отличало не то, как он проповедовал, а прежде всего — что он возвещал людям.

Мы не знаем, были ли учители у Амоса, не знаем ни его единомышленников, ни близких, ни прямых последователей. Вообще облик этого великого реформатора едва различим в истории. Он — необъяснимая загадочная личность, явившаяся, подобно грозной комете, на небосклоне и исчезнувшая столь же быстро и внезапно, как появилась. И только маленькая Книга Амоса осталась нам, как бы упавшая с неба.

По отдельным штрихам и намекам мы можем попытаться представить себе жизнь Амоса до его призвания. Он был родом из Текои, небольшого городка в Иудее, находившегося в нескольких километрах от Вифлеема. Городок этот располагался на самом востоке населенной части страны. «Далее, — говорил блаженный Иероним, живший в тех местах, — нет ни одного селения и даже грубых, похожих на печи лагун, которые африканцы называют „мапалиа“. Это столь обширная пустыня, что она простирается до Красного моря и пределов Персии, Эфиопии и Индии. На этой сухой песчаной земле совсем не родится никаких плодов. Поэтому вся она наполнена пастухами, так что бесплодие земли вознаграждается обилием скота».

В этой пустыне прошла большая часть жизни Амоса; там водил он среди гор стада овец и сидел на холмах в молчании звездных ночей. Он был свободен и имел уединение — эту школу великих душ. Небо, камни и овцы были постоянно перед его глазами. Но если греческие козопасы, блуждая по Аркадии, научились слышать голоса нимф и Пана, то иудейского пастуха одиночество готовило к совсем иному познанию.

Во внешнем отношении жизнь Амоса вряд ли отличалась большим разнообразием. Днем он загонял стадо в укрытие от зноя и отдыхал в шатре под навесом скалы, а с заходом солнца находил пастбище и разводил костер. Над темными горами зажигались созвездия, воцарялась тишина, и лишь изредка далекий рев льва нарушал покой ночи, заставляя овец испуганно жаться к человеку. Тогда пастух вооружался пращой и подбрасывал сухих веток в огонь.

Весной Амос обычно спускался в долину и нанимался работать в садах, которые и до сих пор окружают Текою. За несколько дней до созревания плодов сикомор их нужно было надрезать, чтобы вытекал горький сок. Этим, как правило, занимались батраки.

Но если Амос и был в полном смысле слова «человеком из народа», бедным пастухом-наемником, работавшим в чужих садах, то мы ошиблись бы, предположив, что он был неграмотен и невежествен. Напротив, сколь ни странным это может показаться на первый взгляд, этот «простолюдин» обладал широким кругозором, был начитан в отеческих писаниях и хорошо знал жизнь своих современников.

То, что большую часть своего времени он проводил вне города, не превратило его в отшельника, оторванного от людей с их тревогами и заботами. Через его родные места пролегали караванные пути в Сирию. С вершины холмов, на которых Амос пас стада, он мог видеть колесницы сановников, толпы богомольцев, караваны купцов, которые на ослах и верблюдах везли товары с побережья. Переходя с места на место, он мог беседовать с путниками пастухами, странствующими ремесленниками. Несомненно, он бывал и в Иерусалиме, и в Самарии, видел их дворцы, украшенные слоновой костью, роскошный «Летний дом» Иеровоама, наблюдал беззаботную жизнь знати. Ему приходилось слышать о том, как у крестьян силой и обманом урезывают и отбирают земли, он мог присутствовать на судах, когда исход тяжбы решался взяткой. Пастух присматривался на базарах к людям, прислушивался к разговорам, и очень возможно, что его стала преследовать мысль о том, что народ Божий бесконечно далеко ушел от священных заветов своей веры.

Нам не дано проникнуть в тайну пророческого призвания, но есть основания думать, что вся жизнь избранника, весь мир его переживаний и мыслей был как бы готовой почвой для принятия слова Божия. Эта готовность, как и в истории обращения апостола Павла, могла внешне ничем не заявлять о себе, но трудно сомневаться в том, что она зрела постепенно в тайниках души будущего пророка.

* * *

Неизвестно, сколько лет прожил Амос в Текое, оставаясь в глазах земляков обычным крестьянином. Эти его годы походили на тот период жизни Моисея, когда он был скотоводом среди медианитян, и могут служить прообразом назаретской безвестности Иисуса Христа.

Но однажды, около 760 года, Амос покинул своих овец, покинул иудейскую землю и ушел на север. С ним произошло нечто, что вынудило его внезапно оставить тихую жизнь в горах и появиться в шумных городах Эфраима.

Сам Амос говорит о потрясшем его внутреннем перевороте как о центральном событии своей жизни. Свет озарял его не постепенно, но вспыхнул в одно мгновение: как буря, как гудящее пламя пожара пришло к нему слово Господне. Амос сравнивал его со звуком трубы или грозным рыком льва, заставляющим невольно трепетать человека. Все его существо было захвачено божественной силой, вторгшейся в душу…

«Я не пророк и не Сын Пророческий», — говорил Амос. Он не учился у прорицателей, не принимал посвящения от людей. Он мог бы сказать, что пророком его сделал только Бог. В этом проявилась одна из существенных черт библейского Откровения, которая становится яснее при сравнении его с другими религиями.

Когда человек задумывался над мировыми загадками или искал помощи в своих земных делах, он издавна обращал свои взоры к Божеству. Вопрошания оракула и аскетические подвиги, философские искания и совершение ритуальных церемоний — все это в первую очередь говорило о самом человеке, о его заботах, трудностях, недоумениях и устремлениях. И результаты его усилий тоже не выходили обычно за рамки человеческих запросов. Удачная умозрительная концепция, успех в войне или хороший урожай, духовное состояние просветленности, достигнутое упражнениями, — все это, хотя и мыслилось проистекающим из контакта с высшими силами, но служило только человеку. Благосклонность богов покупалась жертвами, и это было в сущности единственное, что могло привлечь их внимание к людям. (Для этого и были созданы люди, как гласили восточные мифы.) Что же касается верховного Начала, как оно представлялось мистикам и философам, то и здесь активность почти целиком принадлежала человеку. Было бы полной бессмыслицей утверждать, будто Нус Анаксагора или Нирвана буддистов как-то «заинтересованы» в человеческом роде.

Совершенно иной религиозный мир раскрывается в Библии.

Ягве — Незримый, овитый пламенем и созидающий миры, ни на мгновение не остается равнодушным к своему творению, особенно же к человеку, в котором запечатлен Его образ. Здесь речь идет о каких-то прочных узах, о безграничной «заинтересованности», о пристальном, напряженном внимании, о постоянной «заботе», которую обычно называют божественным Промыслом. Амос знает, что через него возникла связь Бога с человеком не потому, что человек добился ее, а потому, что сам Сущий нарушил молчание. Начало диалога принадлежит Богу.

Менее всего тут следует видеть грубый антропоморфизм или умаление Творца. В этом вся парадоксальность Откровения: оно звучит как голос Личности, которая может вступать в контакт с человеком, но тем не менее бесконечно превосходит все человеческие измерения. Богу подвластны все космические силы: звезды, океан, солнце. Он пребывает всюду во вселенной, не ведая границ своей творческой мощи.

Он есть Тот, Кто создал Орион и Плеяды,

Кто превращает тьму в утро

и день — в непроглядную ночь…

Строит Он в небесах чертоги Свои,

и своды Свои утверждает на земле;

Созывает воды морские

и разливает их но лицу земли.

Ягве — имя Ему!

5.8; 9.6

Амос даже избегает называть Сущего «Богом Израилевым». Это имя слишком связано для него с границами национальной веры. Он предпочитает именовать Его Саваофом, Богом Воинств, что означало «Властитель звездных миров», «Господь вселенной»,

Ибо Он образует гром, и создает ветер,

и возвещает человеку замыслы Свои.

Творит Он зарю и сумрак

и шествует над высями земными.

Ягве, Бог Воинств, — имя Ему!

4.13

То, что Бог «возвещает человеку Свои замыслы», означало вовлечение людей в процесс всемирного созидания. Ягве властвует над историей, но открывает людям, ее участникам, Свою волю через пророков. Амос идет еще дальше, утверждая, что Он «не делает ничего, не открыв Своей тайны служителям Своим, пророкам». Этим Творец освобождает мир от слепоты и открывает для него возможность участвовать в исполнении божественных планов.

Слово Божие горит в сердце вестника, удержать его невозможно, оно рвется наружу. Вместе с пророческим озарением к Амосу приходит и вдохновение поэта. Быть может, и прежде у своего шатра он, как Давид, слагал псалмы и песни, но теперь он должен облечь в слова уже волю самого Ягве. Дух Божий ведет Амоса в Северное царство, ибо там должно прозвучать его слово и там он впервые заговорит перед народом.

«Пророчество» Амоса — это не слово народного проповедника, не политическая речь, не поэма; в нем сочетается все. Этот неповторимый жанр соединил в себе песнь с пламенным речитативом и страстными обличениями трибуна.

Вот пророк, приняв горестную позу, поет погребальную элегию над «павшей девой Израиля», вот он обращается с вопросом к толпе, рассказывает притчу, бросает краткие афоризмы, разящие как стрелы.

В Бетэле Амос собирает толпы слушателей, вызывает панику среди духовенства, приводит в смятение весь город. Но после столкновения с главным священником Бетэля мы уже больше ничего о нем не слышим. Скорее всего он вернулся на родину. Однако его пророчества собраны в книгу, и теперь уже она сама делает свое дело: ее переписывают, читают, о ней спорят. Вероятно, самарийские власти рассматривали ее как опасную и препятствовали ее распространению. Но книга пережила всех своих врагов.

* * *

Что же могло вызвать такое резкое противодействие проповеди Амоса? Угрозы против царского дома? Несомненно. Но этого мало. Такие угрозы вообще нередко произносились пророками. Нафан, Ахия, Илия и Елисей не считались ни с саном, ни с короной, когда выступали против власть имущих. Самое большое негодование, видимо, вызвало пророчество о гибели Израиля. Как может случиться, чтобы Богом избранный народ был отведен в плен, изгнан из страны, которую Ягве определил для него? Этим, казалось, подрывались все основы национальной веры, ни во что ставились Избрание и Обетование!

Слушателям Амоса и читателям его книги трудно было свыкнуться с новой перспективой, открытой пророком перед народами мира. Один сирийский военачальник, обращенный Елисеем, увез с собой в Дамаск землю Палестины, полагая, что Ягве есть Владыка лишь этой страны и приносить жертвы Ему можно лишь на палестинской почве. Это было, как мы видели, распространенным убеждением. Весь мир за пределами Израиля представлялся мрачным царством демонов, а единственной богоуправляемой областью земли считалась страна обетованная. Амосу же Ягве открылся как Создатель, Отец и Судия всех племен. Впервые в библейской истории слово пророка было обращено не только к народу Божию.

Чтобы оттенить это, Амос сначала произносит речи, касающиеся Дамаска, Финикии, филистимлян, амонитян, идумеев, моавитян и лишь потом — Иудеи и Эфраима.

Обращения Амоса к народам полны горечи и гнева. В чем же Господь обвиняет через него язычников? Отнюдь не в том, что они исповедуют ложные религии. Их грех заключается, прежде всего, в попрании человечности. Пусть они заблуждаются относительно Бога, но они не чужды различению добра от зла. Это то, что апостол Павел назовет «законом совести» у язычников.

Пророк напоминает о резне, учиненной в захваченных городах, о жестоком обращении с пленными, об издевательствах над беззащитными женщинами и детьми. Все это не останется без возмездия; Бог — Судия мира, и все люди ответственны перед Ним.

Никогда еще человечество не ставилось так высоко, ибо ответственность означала его высокое достоинство и причастность к замыслам и делам Творца. Преступления народов есть не просто нарушение земного порядка, но прежде всего есть противление воле Божией относительно мира и человека.

Амосу открылись деяния Творца там, где проще всего обнаружить только скопище бессмыслицы, — в истории народов. Он увидел то, чего мы не умеем видеть: метаисторическую драму, совершающуюся между Небом и землей, Богом и человеком. Но при этом Амос сознавал, что Тот, Кто призвал его, Создатель вселенной, Бог народов, говорящий и действующий в истории, не есть неведомое доселе Божество. Он есть тот Бог, Который говорил «к Аврааму» в Месопотамии, «к Моисею» на Синае, Тот, Который благословил род Давида и обещал ему вечное царство. И именно Он, Ягве, Господь Израиля, есть Бог человечества.

В свете этого Откровения меняются привычные ориентиры и масштабы. Даже такое знаменательное событие, как Исход, в котором Ягве явил свое благоволение Израилю, не может отныне представляться чем-то совершенно исключительным.

Не подобны ли сынам эфиопов для Меня вы,

сыны Израиля? — говорит Ягве.

Не вывел ли Я Израиль из Египта,

как филистимлян из Кафтора

и сирийцев из Кира?

9.7

С такой предельной ясностью до Амоса не говорил ни один пророк; этому не учил еще ни один мудрец мира. ЛЮДИ РАВНЫ ПЕРЕД ЛИЦОМ БОЖИИМ — вот благочестие иудейского пастуха. Стоит вспомнить, что в те времена египтяне и индийцы называли иноплеменников «сынами дьявола», а греки считали варваров «прирожденными рабами», чтобы осознать всю новизну и смелость его проповеди. Но что говорить о древности, когда и сейчас, через двадцать восемь веков после Амоса, ненависть, презрение и отчужденность продолжают разделять народы.

В том немногом, что дошло до нас от писания Амоса, мы не находим еще проповеди мировой религии, но его универсализм явился важным шагом в направлении к ней.

Можно ли видеть в этом универсализме отказ пророка от веры в избранность Израиля? Безусловно нет, ибо именно эту веру он положил в основу требований, предъявленных к своему народу. В ту эпоху, когда израильтяне колебались между надеждами и разочарованиями, когда они спорили об избранничестве и пытались по-разному истолковать его, сам Господь через пророка дал ответ недоумевающим: избрание — это не привилегия, а великая ответственность, заключенная в духовном призвании. Не потому Израиль стал народом Божиим, что он лучше или выше других, но потому, что ему было предназначено принять Откровение, быть его сосудом и носителем.

Только вас возлюбил Я из всех племен земли,

ПОТОМУ И ВЗЫЩУ С ВАС ЗА ВСЕ ЗЛО ВАШЕ.

3.2.

Слово «возлюбил» в подлиннике звучит как «познал», т. е. приблизил к Себе, вступил в тесное общение. Это означало, что особый дар богопознания, который получил Израиль, требовал от него полного напряжения нравственной воли, всецелой преданности Богу и Его заповедям. Представитель всего человечества, он должен был воспитать в себе готовность воспринимать Откровение и быть достойным его. Это не имеет ничего общего с вульгарным национальным мессианизмом, ибо по природе своей Израиль ничем не отличается от эфиопов и филистимлян.

Амос отсекает веру от внешнего благоденствия нации. Божия правда стоит надо всем, и если народ, призванный исполнить ее, окажется несостоятелен, он не должен рассчитывать на попустительство и ждать снисхождения. Это та же мысль, которую Христос выразит в притче о талантах: «Кому много дано, с того много спросится». Горькое разочарование ждет тех, кто говорит: «мы лучше других», «мы избранные», «мы особенные». Правда Божия нелицеприятна.

Так рушились представления воинствующих ягвистов и утверждались иные принципы в отношениях между Богом и человеком. Самого Амоса это новое видение потрясло до глубины души. Быть может, и сам он когда-то не был свободен от общепринятых иллюзий. И с тем большей силой отдался он теперь проповеди Суда Господня. Вавилонские поэты прославляли богатырей, египетские — богов, фараонов и женщин, Гомер воспевал доблесть своих героев и их оружие; Амос же — великий поэт Востока — отворачивается от всего этого, ибо им владеет одно: мысль о Божественной справедливости. Правда — его единственная царица и героиня, только о ней его вдохновенное слово.

Ницше видел в этом извращение простой инстинктивной религии. «Бог справедливости, — говорил он с негодованием, — более не составляет единства с Израилем, он не служит выражением народного самосознания». На самом же деле это был не упадок, а величайший взлет еврейской веры. В лице Амоса она отвергла ложную религию, которая действительно стала лишь проекцией дум и чаяний наций.

* * *

Будду, выступившего через полтора века после Амоса, потрясло царящее в мире физическое зло: болезни, старение, смерть. Иудейского же пастуха, взвесившего мир на весах Правды, ужаснуло зло нравственное, ужаснула низость и греховность человека. Когда он смотрел на жизнь своего народа глазами рыцаря справедливости, он не мог не прийти к заключению, что Израиль обрекает себя на тяжкую расплату. Ягве призвал его быть «народом святым», быть единой общиной братьев, связанных верой в Моисеев Завет. Как далеко отошел он теперь от этого идеала!

«В это скверное время, — говорил Амос, — благоразумные помалкивают». Он прекрасно сознавал, какую ненависть возбуждают его речи, но молчать не мог даже перед лицом обвинения и угроз.

Внешняя набожность ни на йоту не оправдывала израильтян в глазах пророка. Напротив, чем больше рвения проявляли они в исполнении обрядов, в соблюдении праздников и священных церемоний, тем отчетливее обнаруживалась их неверность Богу. Дым, поднимающийся от алтаря, горы хлеба, плодов, мяса, гимны и фимиам не могут заменить жизни по заповедям Божиим.

Религия, в которой ощущается оттенок сделки и вымогательства, есть оскорбление Неба. Люди должны навсегда расстаться с надеждой, будто от Бога можно откупиться.

То, что происходило в дни торжеств у жертвенников Ягве, Амос заклеймил как кощунство. Обряды без истинного благочестия, проявляющегося в делах и поступках, становятся глумлением над верой. За восемь веков до Евангелия Амос первый сорвал маску с фарисеев и заговорил о том, что впоследствии столь часто предавалось забвению и в Византии, и в Руси, и в Европе. Ни торжественные процессии, ни паломничества, ни золото окладов не спасут тех, кто творит зло. Их богослужение превращается в богооскорбление.

Ненавижу Я, презираю праздники ваши,

не приемлю каждений на торжествах ваших!

Если принесете Мне всесожжения и дары ваши,

Я отвергну их

И не взгляну на жертвенных тельцов.

Удали от Меня шум песен твоих,

звукам арфы твоей Я не стану внимать,

Но пусть, как вода, потечет правосудие

и праведность, как могучий поток.

5.21-24

С горькой иронией обращается пророк к тем, кто гордится своей избранностью, правоверием и дарами Богу. Пусть они ходят на богомолье и пытаются умилостивить Ягве щедрыми пожертвованиями и праздничными пирами. Это им не поможет!

Ступайте в Бетэль и грешите,

в Гилгал — умножайте беззаконие!

Приносите утром жертвы ваши,

и каждые три дня — десятины ваши!

Тащите хлебы, благодарственные дары,

кричите повсюду о ваших щедрых даяниях,

ибо вы так любите это, сыны Израиля!

4.4-5

Это был призыв к полной и бескомпромиссной перестройке религиозного сознания, и не случайно первомученик Церкви Стефан, выступая против приверженцев обрядового закона, будет ссылаться на пророка Амоса.

Но тем не менее сам иудейский пастух не считал свое учение новшеством, он нигде не говорил, будто учит чему-то совершенно неизвестному. Пророк напоминал Израилю, что некогда в пустыне он обходился без пышных ритуалов и «хлебных даров» (5.25). Эта ссылка перекидывает мост между проповедью Амоса и Декалогом — скрижалями этического монотеизма. Вне всякого сомнения, нравственные понятия Амос почерпнул из синайского Предания, но действовал он уже в совсем иных условиях, нежели Моисей. В пустыне перед Израилем не стояли еще те религиозные и социальные проблемы, которые породила эпоха Амоса. Простота обряда и патриархальный уклад жизни были чужды злоупотреблениям, возникшим в царское время. Потребовалось новое действие Духа Божия для того, чтобы возродить и обновить Моисееву веру. Главным пафосом новой проповеди явилось изобличение магического понимания культа и протест против общественной несправедливости.

Нередко пытались толковать дело Амоса как создание своего рода «этической религии» и видели в нем лишь социального реформатора, боровшегося с угнетателями с помощью религиозной фразеологии. Но эти попытки лишены всякого основания. Существует радикальное различие между пророком и теми поборниками справедливости, которые исходили из отрицания веры и культа науки. Они забывали, что наука сама по себе не может защищать свободу, ибо свобода — духовная категория. С позиций науки так же мало оснований осуждать человека-угнетателя, как хищника, пожирающего добычу. И если отрицатели Духа говорят о недопустимости подавления человека человеком, то к этому побуждает их не наука, а смутный нравственный инстинкт.

Амоса нельзя обвинить в такого рода безотчетной непоследовательности. Он не проповедовал отвлеченного социального идеала. Он — мистик и боговидец, для которого служение Правде есть прежде всего исполнение Божьих велений. Он знает надмирный, сверхчеловеческий источник добра, и для него Бог и Правда едины. В проповеди Амоса социальный протест есть не основное, а вторичное, производное от веры пророка.

В сознании древних мысль о грехе чаще всего сливалась с понятием сакральной скверны, нарушения внешнего «табу». Для Амоса же грех есть зло, внесенное в отношения между Богом и человеком. Грех есть прежде всего оскорбление Творца, отказ следовать Его путем. Здесь нет «этической философии», а есть изобличение религиозной измены, которая влечет за собой утрату богообщения, дарованного Израилю. Без Бога человек — ничто; удаляясь от своего Создателя, человек ввергает себя во тьму.

Пророк говорит о неистребимой тоске мира, потерявшего Господне слово. Это, быть может, лучшее место в его книге:

Вот придут дни, говорит Владыка Ягве,

когда пошлю Я на землю голод:

Не голод хлеба, не жажду воды,

но голод слышания слов Ягве.

И будут блуждать от моря до моря,

от севера и до востока скитаться

В поисках слова Ягве,

но не найдут его.

8.11-12

В этих строках, которые так живо звучат в наши дни, заключено все кредо Амоса. Не просто «совесть», не просто «гуманность» необходимы человеку, но живое познание Бога, слышание Его слова. И в то же время принятие небесного слова невозможно без исполнения заповедей. Израильтяне ждут Дня Ягве? Что ж, он наступит! Сущий явит Свою славу грешному народу. Но если бы люди знали, как непохож будет этот День на мечты, которыми они себя убаюкивали! День тот, говорит Амос, будет грозным днем Суда, он будет мраком, а не светом. Правда Божия встретится с неправдой человеческой, а это трагическое столкновение породит бурю, именуемую «Гневом Божиим».

Бог долготерпелив; Он ждал раскаяния, Он посылал пророков, чтобы люди помнили о своем долге. Но они гнали посланцев Ягве и насмехались над ними; ведь сильные мира «ненавидят обличающих в воротах и гнушаются говорящих правду» (5.10). Пророкам закрывали рот, а посвященных Богу назореев спаивали вином, чтобы они отрекались от своих обетов. Израиль постепенно превращался в Содом, и его ждет участь Содома.

Израиль будет изгнан из своей земли, которой он оказался недостоин.

Но значит ли это, что Бог решил истребить его целиком? Нет, Он сохранит для грядущего Иудею, ибо там — ядро народа Божия.

В самом конце сборника речей Амоса говорится об отдаленном будущем, когда пошатнувшийся шатер Давида будет укреплен, когда грешники получат прощение, Израиль возвратится из изгнания и на нем почиет благословение. Это Царство Божие рисуется пророку еще смутно. Он говорит о нем в терминах земного плодородия: горы будут источать виноградный сок, и земля будет родить непрерывно круглый год.

Многие толкователи считали, что этот эпилог книги не мог быть написан самим Амосом. Слишком резким диссонансом звучит он на фоне его мрачных угроз. Между тем не следует забывать, что если бы для Амоса все кончалось гибелью и разорением, то это вступило бы в противоречие с верой всех пророков в сэдэк — справедливость Бога. Она не тождественна человеческой справедливости, а есть нечто, связанное с верностью Творца своим обетованиям. Сэдэк — не автоматический закон, не «кармическая» связь, а глубоко личностное проявление святости Бога.

Веря в Завет с Авраамом, в обетование, данное через Моисея и Нафана, Амос, как и его собратья-пророки, должен был видеть впереди не только казнь, но и торжество Царства Ягве, которому поклонятся многие народы. То, что он связывает это возрождение с именем Давида, вполне соответствует библейской традиции и воззрениям самого Амоса. Он, который с негодованием говорит о северных святилищах, верит в особое предназначение Иерусалима и Сионской горы. Как мы увидим далее, на этом основывалась вера пророка Исайи — одного из великих продолжателей Амоса.

И все же тема Суда и воздаяния остается основной у Амоса, ибо он был призван пробудить людей ото сна, разрушить оплот суеверий и самодовольства. Тем самым он проложил путь новому духовному движению в Израиле. Подобно тому, как история Нового Завета начинается призывом Крестителя к покаянию, так и провозвестие великих пророков открывается выступлением грозного обличителя — пастуха Амоса. Его проповедь поразила многих современников. Когда через два года после первого появления Амоса в Палестине произошло землетрясение, оно было воспринято как начало предсказанных пророком бедствий. Но гораздо страшнее этой стихийной катастрофы была надвигающаяся катастрофа политическая.

* * *

Вряд ли Амос мог знать подробности событий, происходивших далеко на севере, на берегах Тифа. Тем более удивляет его историческое предвидение. Вскоре после того, как он произнес свои речи в Бетэле, военный мятеж привел на престол Ассирии Тиглатпаласара III (745–727). Его руками была создана невиданная доселе военная машина, подчиненная строгой дисциплине и содержавшаяся на средства государства.

Если прежде ассирийское войско было скорее народным ополчением, то новый царь впервые создал регулярную армию, которая не занималась ничем, кроме войны. В ней был предусмотрен строгий порядок родов войск, разработана иерархия военных званий. Тяжелые колесницы, кавалерия, копейщики, лучники, щитоносцы — каждый знал свое место. Армию постоянно сопровождали саперные отряды, которые прокладывали дороги, наводили мосты, вырубали рощи и делали подкопы.

Такая армия была практически непобедимой, и после почти столетнего перерыва Ассур начал новую серию походов. Тиглатпаласар в это время ввел еще одно новшество: он понял, что прежняя политика взимания дани приносит мало пользы, и предпринял уже настоящую оккупацию завоеванных земель, уводя из них местных жителей и поселяя там чужеземцев. Такой перетасовкой населения царь хотел исключить возможность возникновения национальных очагов сопротивления. Оторванные от родины люди быстро ассимилировались и превращались просто в «подданных царя». О размахе этих операций свидетельствует хотя бы такой факт: после одной успешной кампании Тиглатпаласар переселил 154 тысячи человек.

Первый удар Ассирия направила против Кавказа. Несколько раз царь совершал трудные экспедиции в горы и грабил урартов, обитавших у озера Ван. После этого он начал продвигаться по Сирии, подавляя сопротивление небольших арамейских государств. Каннибальские расправы, учинявшиеся над непокорными, сеяли такую панику, что многие цари торопились навстречу ассирийцам с заверениями в верноподданничестве.

Недалек был день, когда очередь должна была дойти до Израиля.

 

Откровение любви божией. Пророк Осия

Самария около 750–740 гг.

Те, против кого было обращено слово Амоса, скоро убедились, что он не одинок: в самом Эфраиме появился проповедник, говоривший о близкой гибели. То был Осия, сын Беери, последний великий пророк Северного царства. Человек с темпераментом старых ревнителей веры, он, однако, не свергал династий подобно Елисею, не воевал со жрецами Ваала подобно Илие, а выступал только как религиозный учитель.

Осия был младшим современником Амоса и, вероятно, слышал его речи. Долгие годы он мог близко наблюдать жизнь израильской столицы и видеть, с какой быстротой возрождаются в ней ханаанские суеверия и извращенные культы Сирии. Блестящее царствование Иеровоама II Осия застал уже в самом конце. Пророк знал, какой ценой основатель династии Иегу получил трон, и был уверен, что власть, построенная на убийствах и преступлениях, не сможет устоять слишком долго. Осия утвердился в этой мысли, когда ему пришлось быть свидетелем анархии, узурпаций, гражданской войны и агонии Эфраима, с 740 года ставшего данником Тиглатпаласара.

О внешних событиях жизни Осии мы почти ничего не знаем; он вошел в ветхозаветную историю исключительно как автор своей книги. Книга эта оказала не меньшее влияние, чем пророчество Амоса. Еще при жизни Осии (или вскоре после его смерти) она была уже хорошо известна не только на Севере, но и в Иудее.

Вероятно, Осия жил в самой Самарии и проповедовал в одном из ее святилищ; есть даже основания полагать, что он был священником. (Сочетание служителя алтаря и пророка в одном лице было нередким в Израиле.) Во всяком случае Осия, несомненно, стоял близко к кругам духовенства: религиозное состояние народа и богослужебная практика были ему хорошо известны. Но из того, как Осия говорит о пророках и священниках, можно заключить, что он принадлежал к религиозной оппозиции, к людям, которые осознали духовный кризис Израиля и не желали мириться с застоем и вырождением веры.

Мы ничего не знаем о таких кругах, однако их воззрения, вероятно, отразились в северном варианте Священной Истории, появившемся около того времени. Автора его принято называть Элогистом, так как он часто употребляет имя Божие «Элогим» вместо «Ягве». В основе его Писания лежит все то же священное Предание, восходящее к Моисеевым временам, и мы могли бы не останавливаться на нем, если бы Элогист не обнаруживал некоторых новых черт в сравнении с Ягвистом, автором иудейского варианта Истории.

Прежде всего, говоря об Откровении и богоявлениях, Элогист уже отказывается от картинного языка древних легенд. Если у Ягвиста Господь непосредственно беседует с Каином или пользуется гостеприимством Авраама, то у Элогиста воля Божия познается уже либо во сне, либо в пророческом видении.

Вообще служение пророка представляется северному писателю важнейшим в религиозной жизни народа. «Наби» — это посредник между Богом и человечеством; даже Авраам, с которого начинается элогистическое сказание, назван там пророком, а Моисей стоит почти на сверхчеловеческой высоте. Элогист ввел в рассказ Декалог и Книгу Завета, тем самым подчеркнув свою связь с религиозно-нравственной традицией Моисея. Именно в повествовании о Моисее мы находим у Элогиста возвышенное исповедание веры в Ягве, который есть «Бог милосердный и милостивый, долготерпеливый и многомилостивый и истинный» (Исх. 34.6). Будучи северянином, Элогист чтил Бетэль как место жертвоприношений патриарха Иакова, но он с отвращением говорил о «золотом тельце», атрибуте царского святилища.

При сравнении Книги Осии с элогистической Историей нетрудно заметить, что пророк и автор Истории — люди, близкие по духу. Осия смотрел на Синай как на верный ориентир в религиозной жизни народа. Он проверял Моисеевыми заповедями события своего времени и должен был прийти к таким же печальным выводам, что и Амос. Однако Осия не смог стать только лишь предсказателем мрачного конца, не был он похож и на надменного мудреца, который, подобно Гераклиту, бесстрастно судит о людских безумствах с высоты своего превосходства. В порывистом напряженном стиле Осии ощущается натура бурная, сложная, трагически воспринимающая жизнь. Он как бы стоит перед миром с обнаженным сердцем, и каждое соприкосновение со злом причиняет ему жестокое страдание.

При чтении пророчеств Осии невольно представляется, что он диктовал писцу, говоря быстро, лихорадочно, почти задыхаясь; книга кажется стенограммой живого слова: короткие строфы прерываются бессвязными восклицаниями, внутренний ритм сбивается, образы полны темных намеков и имеют странные очертания. В то время как непреклонный Амос целен, суров, монументален, Осия временами готов кричать от терзающей его скорби; он охвачен горем, возмущением, страстной тоской по гармонии и миру. Этот предтеча Иеремии чем-то напоминает героев Еврипида и Достоевского.

И именно такой человек должен был принести людям новое слово о Боге.

* * *

Какие-то не совсем ясные события в жизни Осии подготовили его душу к восприятию новых глубин богопознания. Драма «Бог — человек» раскрылась для сына Беери в мучительном опыте его собственной жизненной трагедии.

Эта проекция из индивидуального во всемирное не единственный случай в истории духа. Вспомним ту роль, которую в творчестве Данте сыграла встреча с Беатриче; точно так же и Платон создал свое учение об Эросе, пройдя через какое-то душевное потрясение. Таинственная связь человека-микрокосма со вселенским целым позволяет ему переживать сверхличное посредством опыта своей индивидуальной судьбы и выражать открывшееся в терминах личного бытия. Это путь Лира, Гамлета, Фауста.

Что же произошло с Осией? Он рассказывает о своей жизни сбивчиво и неясно: в одном месте говорит, что женился на «блуднице», в другом о своей любви к неверной женщине. «Блудницу» он называет Гомер, дочь Дивлаима, и указывает, какой выкуп он заплатил по обычаю, вступая с ней в брак. Вряд ли перед нами аллегория: имена Гомер и Дивлаим не содержат никакого иносказания, а между тем Осия любил символические имена. Так, сына своего пророк назвал Лоами («Не мой народ»), а дочь — Лорухамой («Непомилованной»). Поэтому скорее всего Гомер — не персонаж притчи, а реальная женщина. По-видимому, и «блудница», и «неверная жена» Осии — одно и то же лицо.

Быть может, пророк в знак «тяжкого блудодейства страны» действительно взял к себе в дом женщину с дурной репутацией. Этот странный поступок был бы вполне в духе пророков, которые стремились привлечь внимание людей необычными действиями. Некоторые даже думают, что жена Осии принадлежала к священным гетерам, служившим в языческих вертепах. Если эта догадка верна, тогда аллегория поступка становится еще более прозрачной. Именно служение ханаанским богам Осия называл «зэнут» — развратом.

Тем не менее такое предположение едва ли основательно, так как языческие куртизанки носили специальное название «кедешим», которое Осия не употребляет. Гораздо естественнее будет предположить, что слово «блудница» нужно понимать в общем житейском смысле. Судя по дальнейшим намекам книги, Гомер была просто распущенной женщиной, вдобавок мелочной и корыстной. «Можно думать, — говорит Корниль, — что серьезного, грустно настроенного человека привлекла естественная свежесть и миловидность этой простой девушки, но в браке она сделала его глубоко несчастным; он должен был в конце концов увидеть, что расточил свою любовь на недостойную и испорченную женщину».

Для Сократа неудачный брак едва ли мог быть трагедией; и дело здесь не столько в личном характере философа, сколько в том, что грек, как правило, не ждал от женщины духовной близости и понимания. Женщины в Афинах и Спарте были бесконечно далеки от умственных интересов своих мужей и мало участвовали в жизни общества.

Между тем в Израиле, хотя и сохранялся патриархальный уклад и супружеские измены сурово карались, женщины все же не были безмолвными рабынями; достаточно вспомнить имена Мариам, Деборы, Аталии, Голды. Жены некоторых пророков разделяли со своими мужьями их служение. Поэтому нет ничего странного в том, что Осия искал в своей жене сочувствия и духовной близости. Но вместо этого он нашел легкомыслие, равнодушие и грубость. Кажется, на какое-то время между мужем и женой произошел полный разрыв. По обычаю Осия мог обратиться к суду, строго каравшему неверных жен, но любовь не позволила ему сделать это; напротив, она в конце концов взяла верх над горечью измены. Осия не в состоянии был долго мириться с падением жены и вернул ее в дом. Светлый эпилог Книги Осии говорит о том, что сильное и чистое чувство победило после всех испытаний.

Нравственные страдания, через которые прошел пророк, не только повлияли на символику его произведения, но и стали тем внутренним опытом души, в котором раскрылось его мистическое зрение.

Ему было дано пережить трагедию неразделенной любви, трагедию измены и одиночества для того, чтобы к нему прикоснулась невыразимая тайна, тайна Божественной Любви и Страдания.

Илия и Амос шли к Израилю с проповедью Бога справедливости, Который требует от человека верности и правды. Таким Он являлся и в Священной Истории, где мы часто видим Его, вершащим правосудие: Он насылает потоп на растленное человечество, сжигает Содом и Гоморру, поражает египтян, амаликитов, хананеев. Он и избранного своего народа не щадит, когда тот отступает от Его закона.

Это грозное провозвестие было подобно очистительному огню. Оно потрясло душу древнего человека, выжигая в ней, как раскаленным железом, дикие инстинкты и хаос демонических стихий. Но если бы Ветхий Завет остановился на этом, если бы Суд остался последним словом Откровения, то жить было бы невыносимо. Человек был бы раздавлен и уничтожен одним сознанием своей греховности. Как мог бы он существовать дальше перед лицом этой неумолимой чистоты и святости Божией, он, ползающий в тине грехов и немощей? Чего ждать ему, кроме неизбежного и справедливого возмездия?

Но вот пророк Осия говорит слово, которого еще не слышало человеческое ухо: он открывает миру Бога любви и милосердия.

Его проповедь поистине может быть названа ветхозаветным Евангелием; она поднимала человека из праха и вела по ступеням на вершину богосыновства.

Означает ли это, что Осия отрицал суровое учение Амоса? Нет, он стоял с иудейским пастухом на одной почве, он многому у него научился и любил заимствовать из его книги мысли и выражения. Но он сказал больше, чем Амос, ибо в бесконечной полноте божественной тайны перед Осией раскрылось нечто такое, что заставило его говорить не только о Суде, но и о милосердии Божием.

* * *

Для Осии религия — не столько долг или обязанность, сколько прежде всего любовь к Богу. У него первого в Священном Писании брак, любовь мужа и жены, становится символом союза Бога с человеком. В браке есть и долг, и обязательства, но сущность его — в таинственном единении двух существ. Такова и вера. В ее основе лежат не требования, а любовь, доверие, привязанность, неразрывные узы. Здесь Осия предвосхищал уже апостола Павла и Иоанна Богослова; он первым увидел путь, по которому шли великие христианские мистики к чертогу Возлюбленного.

Господь был для Израиля, которого Он избрал, и Отцом, и небесным Супругом; Он хотел привлечь его к Себе, но Его любовь не нашла ответа.

Пророк с грустью обращается к тем временам, когда Израиль был создан, спасен и поставлен на ноги самим Ягве. Владыка вселенной возлюбил эту горстку кочевников, ставшую залогом Его Будущего Царства среди людей. Он избрал их по свободному произволению, как избирает Любовь. Трагедия Израиля — в его измене Любви Божией.

Когда Израиль был юн, возлюбил Я его,

и из Египта призвал Я сына Своего.

Взывал Я к ним, но они уходили от Меня,

принося жертвы Ваалам,

воскуряя ладан истуканам.

А Я учил Эфраима ходить,

Я носил его на руках Своих.

Узами человеческими Я влек их,

узами любви…

11.1-4

Все это было поругано и забыто. Израиль, подобно неверной жене, предал своего Господа и Супруга и побежал вслед за «любовниками» — языческими богами. Блудница искала Ваалов, надеясь, что они одарят ее всем, принесут ей «хлеб и воду, шерсть и лен, елей и напитки». Она не ведала, что все в мире проистекает от Господа, и оставила Его ради истуканов.

Народ Мой вопрошает деревяшку,

и палка дает ему ответ,

Ибо дух блуда ввел их в заблуждение

и распутство удалило их от Бога их.

На вершинах гор они приносят жертвы

и на холмах совершают воскурения.

4.12-13

Но не только прямое отпадение в язычество составляет в глазах Осии измену народа Божия. Он видит ее в искажении самого почитания Ягве. В этом он целиком единодушен с Амосом, проповедником религии Духа.

Осия цитирует Декалог и знает этическую традицию Моисеевой религии. Он еще недвусмысленней Амоса осуждает изображения священных быков; для него их культ лишь один из видов идолопоклонства, проникшего в Израиль под личиной ягвизма. «Сделали себе литых кумиров, — иронически говорит пророк, — из своего серебра, по своим понятиям, изделие художника. Говорят им: приносите жертву! Человек, целуй тельцов!» (13.2). В другом месте пророк предсказывает, что тельцы будут разбиты, ибо они — «не Бог» (8.5–6).

То, что быки были общечтимыми религиозными символами, не могло поколебать Осию. В его глазах эти изображения — просто истуканы, оскорбляющие истинную веру.

Как мы уже знаем, «тельцы» первоначально играли скорее всего роль херувимов, являясь троном Ягве в святилище, но со временем культ их принял характер суеверного почитания, тем более что бык был на всем Востоке эмблемой божества плодородия. Осия в сущности даже не хотел отделять этот натуралистический ягвизм от поклонения ханаанским быкам. В его речах порой трудно определить, когда он говорит о культе Ваалов, а когда о народном почитании Ягве.

Священники, которые должны были бы бороться против этого религиозного одичания, нередко, по словам Осии, сами потворствовали суевериям, а пророки, говорящие в святилищах, спокойно закрывали глаза на беззакония.

* * *

У богов — своих владык и «любовников» — учится Эфраим распутству, жестокости, корыстной вере. Религиозное отступничество влечет за собой и нравственное разложение. Картина состояния страны, нарисованная Осией, еще мрачнее той, которую изобразил Амос. Народ катится в пропасть; повсюду распри, заговоры, мятежи. Одни в страхе перед Ассирией надеются на Египет, другие — рассчитывают на милость ассирийцев, а третьи беззаботно пируют, чтобы веселее провести последние дни. Порядка нет, разбойники хозяйничают на дорогах, князья и знать давно утратили совесть и не думают о будущем земли.

И вот Бог Израилев призывает людей к ответу:

Слушайте слово Ягве, сыны Израиля,

ибо тяжба у Ягве с жителями земли,

Ибо нет правды, и нет милосердия,

и нет богопознания в стране;

Клятвы, и обман, и убийство,

и воровство, и разврат!

Кровопролитие за кровопролитием!

4.1-2

Положительный идеал библейской этики: эмет (правда, истина), хэсэд (милосердие) и даат Элогим (богопознание) — противопоставляется пророком нравственному падению народа.

Даат Элогим это не отвлеченное богословие, а живое, реальное приближение к Богу через веру и любовь. Но когда любовь растоптана, союз нарушен — неизбежен разрыв, навлекающий суд Божий. Неверная жена, приведенная из пустыни, вновь будет возвращена туда; ее ждет изгнание из удела Господня. Для Осии расплата за грех не есть изолированный акт, «Deus ex machina». Возмездие готовится руками самих грешников, которые, «посеяв ветер, пожнут бурю» (8.7). Еще яснее, чем у Амоса, у Осии выражена мысль о том, что в самом отступничестве уже заложена кара. Не Бог-мститель явится с бичом для воздаяния, а сам грех обрушит его на преступника. Бог лишь создал такое положение вещей в мире, при котором все имеет эту незыблемую связь. Пророки и другие библейские писатели будут постоянно указывать на эту причинную связь религиозной и моральной измены с земным наказанием.

Измена Союзу, отступничество, служение кумирам и страстям неуклонно ведут Израиль к катастрофе; он опутан сетью, которую сплел сам. «Оставил тебя, Самария, телец твой!» восклицает Осия. Царь Эфраима исчезнет «как пена на воде», а все царство станет «как негодный сосуд», который должен быть выброшен вон. Слава Самарии «улетит, как птица».

Отвергнет их Бог мой,

ибо не послушали они Его,

И будут они скитаться между народами…

9.17

Этот приговор, казалось бы, ставит знак равенства между пророчествами Амоса и Осии. Однако, хотя у обоих проповедников легко усмотреть существенное единство, Осия далеко не двойник Амоса. Он воплощает следующую ступень Откровения.

В тот самый момент, когда приговор кажется неотвратимым, среди упреков, сетований и зловещих предсказаний неожиданно звучит голос Божий. И это уже не голос непреклонного Судии, а слова, исполненные бесконечной жалости и сострадания.

Как предам Я тебя, Эфраим?

Отрекусь ли от тебя, Израиль?…

Повернулось во Мне сердце Мое,

Разгорелась во Мне жалость Моя.

11.8

Все шло к тому, что исхода нет, нет прощения. И вдруг — эти слова!

Пророку, любовь которого покрыла все муки измены, явилась неугасимая Любовь Божия. Он — возлюбленный, Он — всепрощающий:

Он уязвил — и Он же исцелит,

Он ранил — Он же и перевяжет раны.

6.1

Бичи Суда — это не что иное, как испытание, очищающее заблудших во имя любви к ним.

Здесь впервые открылся миру тот лик Божий, который излучает животворный свет в евангельской притче о блудном сыне. Есть выход! Есть путь, который вернет человека к Отцу. Это — путь покаяния.

Возвратись, Израиль, к Ягве, Богу твоему,

ибо споткнулся ты о грех твой!

Принесите слова свои

и вернитесь к Ягве, скажите Ему:

«Прости все беззакония и прими добрые дела,

как приносим тельцов в жертву»

14.2

Итак, исправление через скорби и покаяние как начало исцеления. Не случайно грозит гибелью враг с севера, не случайно голод, и смуты, и раздоры в стране. Все это — результат греха, все это попущено для вразумления заблудших.

Любовь Божия ждет от человека ответной любви. Господь назван «Ревнителем», ибо в Его священной Ревности горит то единственное и неповторимое, что создает могущество любви.

Отвергнутый и преданный людьми, Бог страдает. Вот непостижимая тайна, открывшаяся пророку Осии. Это Страдание — боль неразделенной любви, оно свидетельствует о сокровенных узах, связующих творение и Творца.

Мы нужны Ему! Не чудо ли это? В силах ли мы вместить эту мысль?

«Божество не страдает, страдание есть признак несовершенства», — говорят в смущении философы. Нет, отвечает им пророк, есть Божественное страдание. Бог страждет из-за нашего несовершенства.

Все это выше понимания, выше постижения. Но перед лицом Страстей Господних преображается человек. Уже не черви мы, попираемые ногами, забытый островок мира, а дети Божии, которых Неизреченный держит на руках, которых Он с болью проводит через испытания, чтобы обратить к раскаянию. Такими увидел людей Осия. Если Амос бросает грешников в бездну ужаса, то Осия возносит кающихся к вратам Неба.

Бог страждет! Над миром Его сердце, источающее Кровь. Это Кровь Искупления, Кровь Евхаристии…

Бог страждет! Кто осмелился бы сказать такое в Израиле? Кто дерзнул бы сказать об этом в мире?

Великие мудрецы народов, ополчаясь против грубых представлений язычества, стремились отбросить все, что могло бы сблизить Сущего с миром человеческих переживаний и чувств. Для них Высшее стояло по ту сторону и любви и страдания. Пророк же Осия говорит и о том и о другом.

Бог страждет! Глухо вторят пророку древние мифы, хоры орфиков и мистерий. Язычники ощущали, что спасение миру приносит страдание Бога. Но это было лишь смутное предвосхищение и догадка. В слове библейского ясновидца мы не слышим ничего о муках, подобных мукам стихийных божеств: Томмуза, Осириса, Адониса. Они были жертвами зависти, ненависти, соперничества и умирали, как умирает осенняя природа. В их страстях была покорность перед властью незыблемых законов вселенной.

В Библии же открывается Бог, Который добровольно страждет за грехи своих созданий.

«Я — Бог, а не человек!» — говорит Ягве (1.9). Это звучит как удар грома. Но при этом, Непостижимый и Вечный, Он полон какой-то глубочайшей живой человечности. Он есть Правда, и поэтому — Судия, но Он же сострадает грешникам. Он же останавливает стрелы Гнева; Его Любовь сильнее закона воздаяния.

Так, над хартией пророка Осии проступают очертания креста Христова.

Пророк не только ясновидец любви, но и провозвестник свободы, которая раскрывается в том, что Всемогущий ждет обращения людей Своих. Бедствиями он лишь наводит падших на мысль о покаянии. Свободно ушел народ Божий служить идолам, свободно же должен он и вернуться к Отцу.

* * *

Осия и Амос были современниками Гесиода. Все они строго судили о людях своей эпохи, с печалью оглядываясь на прошлое. Гесиод говорил о том, что блаженные времена золотого века остались в невозвратной дали времен. Библейские пророки видели это светлое исходное начало в вольной жизни под водительством Моисея. Но Гесиод, как и многие мудрецы Востока, не верил в будущее людей. Для него все неуклонно шло к гибели и распаду, а доброе оставалось лишь позади.

Между тем Осия видел впереди грядущее обновление народа Божия и восстановление нарушенного Завета. Неверная забудет своих соблазнителей и «любовников» и вернется от Ваалов к Обручнику своему. Ягве явится как утренняя заря, как прохладная роса. «Непомилованная» станет «Помилованной»; навсегда отшумят битвы, сделаются кроткими хищные звери, воцарится «даат Элогим», истинное познание Сущего. Израиль «расцветет как лилия, как могучий кедр, как вечнозеленый кипарис» (2.14–23; 3.5; 44.5 сл.).

Израиль для Осии был не просто одним из народов земли, пусть и богоизбранным. Нет, народ Божий — это духовный союз, мистическое единство в Боге. Осия предвосхищает Церковь, которая сокровенно уже была зачата в Ветхом Завете, которая явится как расширенный Израиль, подобно тому, как и сам Израиль родился из семьи патриархов.

Бог был единственным царем своего народа в пустыне. В обновленном Израиле Он и останется навсегда Царем, ибо земные царства есть лишь плод греховности и падения. Теократический идеал Осии — это не образ клерикального государства, а образ свободной Церкви, возлюбленной небесного Супруга.

* * *

Осия предвосхитил слово Христово о поклонении Богу в духе и истине. Служение Творцу у народа Божия должно быть очищено от всяких элементов язычества, от переоценки внешних форм культа: обряд лишь тогда угоден Богу, когда в основе его лежит истинная вера, любовь и правда. В Книге Осии мы находим слова Ягве, которые сосредоточивают в себе как бы самую суть библейского профетизма:

МИЛОСЕРДИЯ ХОЧУ Я, А НЕ ЖЕРТВЫ

И БОГОПОЗНАНИЯ БОЛЕЕ ВСЕСОЖЖЕНИИ.

6.6

Слово, которым Осия обозначает высший дар Богу, хэсэд имеет многогранное значение и обычно переводится как «милость», «милосердие», «любовь-жалость», «любовь-доброта». Этимологически оно связано с глаголом «хасад» (ревновать, усердствовать) и означало у пророков сильное чувство сострадательной любви, активной и бескорыстной.

Хэсэд — это сила, изливающаяся от Бога. Не случайно в Священной Истории Господь назван «рав хэсэд» — «многомилостивым». Он Сам есть живая Любовь, которая осеняет творение. И человек, следуя Ему, «познавая» Его, обретает в сердце эту животворную любовь. Она есть высшее приношение перед алтарем.

Издревле мир был ареной нескончаемых битв; к военным кличам земли примешивались голоса разъяренных богов, низвергавших друг друга. Кровь лилась и на жертвенниках; под ножами жрецов падали быки и овцы, громоздились горы приношений. И как часто здесь сходились алчность, зависть, лукавство людей и богов!

Но вот раздается голос пророка, чей приход был подобен явлению иконы Триединой Любви, которая в годину ига и ожесточения воссияет среди русских лесов. В эпоху греческой тирании, основания Рима и ассирийских нашествий, в отблеске кровавого заката Израиля Осия, сын Беери, последний пророк Северного царства, говорит о Боге, который есть Любовь и ждет от человека ответной любви. И когда Сын Человеческий войдет под кровы отверженных, презираемых и грешных, он напомнит законникам, кичившимся своим благочестием, эти великие слова Осии: «Милосердия хочу Я, а не жертвы…»

* * *

Пророк умер около 735 года, когда Эфраиму оставалось существовать меньше пятнадцати лет. Но с его смертью пророческое движение не остановилось. На юге Иудеи уже выступил в это время человек, принявший его знамя.

 

Исайя и «бедняки господни»

Иерусалим 742–735 гг.

Столб дыма над храмом, зубчатые стены, опоясывающие крепость на холме; крутые, выжженные солнцем склоны; волнистая цепь гор замыкает долину. Таким был Иерусалим за восемь веков до Рождества Христова. К тому времени он имел уже позади долгую историю, а впереди его ожидала удивительная судьба. Здесь пересекутся пути многих народов и культур; в течение трех тысячелетий его будут оспаривать друг у друга люди трех материков; к его святыням станут приходить исповедники трех мировых религий.

Город Давида и Христа, город Обетования и Евангелия, Иерусалим от самых своих истоков связан со священной историей. У его ворот аморитский царь Мелхиседек благословил Авраама после его победы над врагами. Тогда город назывался Шалем. В XIV в. до н. э. в Иерусалиме правил ставленник Эхнатона, а после прихода израильтян Сионская цитадель два столетия оставалась в руках язычников. Вероятно, уже в то время вокруг Иерусалима начали складываться поверья. Его считали абсолютно неприступным, охраняемым нездешними силами. Когда Давид решил овладеть им, защитники крепости насмехались над ним, уверенные, что даже «слепой и хромой» смогут отстоять город.

Но вот, вопреки всему, старый ханаанский бастион стал «Градом Давидовым». Перенеся туда Ковчег, царь тем самым дал новое рождение городу. Сион, местопребывание святыни, сделался чем-то вроде нового Синая.

В сознании израильтян древние сказания о зачарованных стенах слились с представлением о Граде Господнем. Воспевающие Сион псалмы свидетельствуют о том, что и священники храма разделяли веру в особый покров, простертый над Иерусалимом. В их гимнах мы слышим о полчищах вражеских сил, которые, едва подступив к святой горе, обращаются в бегство, пораженные ужасом. Сам Ягве охраняет Свой храм от посягательств; неприятель никогда не войдет в его ворота. Так предчувствие необыкновенного будущего Иерусалима облекалось в образы народного мифа.

В атмосфере этого легендарного города и вырос первый великий пророк, проповедовавший в Иудее, — Исайя, сын Амоца. Как Сократ — детище Афин, так и Исайя неотделим от Иерусалима, дух которого ощущается повсюду в его проповедях, в его учении о святости Божией, об Остатке Израиля и о Мессии.

Если пророчества Амоса и Осии были лишь краткими эпизодами в истории Израиля, то в биографии Исайи заключена в каком-то смысле и история его родного города в ту эпоху. Исайя был призван на служение, когда ему было около тридцати лет, и с тех пор на протяжении почти полувека он оставался духовным отцом Иерусалима, советником царей, неподкупной совестью нации.

Хотя жизнеописание Исайи не сохранилось, но в биографических фрагментах и в его собственных проповедях ясно вырисовывается личность пророка: волевая, сильная, богато одаренная. Он, несомненно, обладал призванием вождя. Мы редко видим его колеблющимся; его целеустремленность не знает себе равных. Перед лицом величайших опасностей, в обстановке всеобщего смятения он со спокойной уверенностью следует своим путем. При этом он чужд фанатического упорства и не боится изменить точку зрения, когда видит, что она основана на ошибке.

Исайю не покидало чувство постоянной связи с направляющим его тайным Голосом. И этот Голос, в отличие от «даймониона» Сократа, не только предостерегал его, но и служил источником сил и действия. Подобно Златоусту или Бернарду Клервоскому, пророк видел свое призвание в том, чтобы, воздействуя на умы и сердца людей, направлять ход событий.

Тайновидец-мистик и активный участник общественной жизни, сын Амоца гармонически сочетал в себе то, что, казалось бы, невозможно соединить. Он был предтечей тех подвижников христианства, которые стремились подчинить мир духовным идеалам.

Исайя по праву должен быть признан одним из крупнейших писателей Израиля. Он довел до классического совершенства форму проповеди-поэмы, которая появилась у предшествовавших ему пророков. Он преодолел их трогательное косноязычие, в котором еще звучал невнятный экстатический лепет. Исайю можно назвать еврейским Эсхилом. Его монологи дышат огромной эпической силой; он любил величественные образы, грандиозные картины и смелые обороты речи. Ренан, умевший тонко ценить восточную поэзию, утверждал, что Исайя «представлял собой почти единственный пример великого творца религиозной системы, который был в то же время великим писателем». Пророк, по его словам, «пишет как грек: мысль и слово доходят у него до того высшего предела полноты, за которым разбиваются рамки слова или оказывается бессильной мысль».

Когда мы обращаемся к Книге Исайи в ее современной форме, то необходимо помнить, что она есть сборник речей, составленный его учениками. Не все в этом сборнике принадлежит самому пророку, часть написана его последователями. Для того, чтобы выделить подлинные проповеди Исайи и расположить их в хронологическом порядке, потребовалась работа нескольких поколений богословов. Для составителей древней антологии важно было прежде всего сохранить учение пророка и его школы. Между тем литературный анализ книги помог восстановить последовательность речей в связи с этапами внешней и внутренней биографии Исайи.

* * *

Исайя родился в Иерусалиме около 765 года и, согласно преданию, принадлежал к царскому роду. Даже если считать это свидетельство легендой, во всяком случае он, несомненно, был членом аристократической семьи. Разговаривая с царями или первосвященниками, пророк держался с ними как равный; его осведомленность о жизни двора и сановников, его блестящий стиль и вообще та роль, которую он играл в городе, — все это указывает на знатное происхождение.

Молодость Исайи совпала с годами сравнительного благополучия страны. На Севере в то время царствовал Иеровоам II, а в Иерусалиме — Уззия со своим сыном и соправителем Иотамом. Иудейские цари, не желая, очевидно, отставать от своего северного собрата, совершили несколько военных походов. Преодолев трудный путь по пустыне, они вновь заняли Элат у Красного моря, а на западе разбили филистимлян. Были сооружены мощные пограничные крепости и усилен арсенал.

Однако эти мимолетные успехи вряд ли могли радовать Исайю, да и не в них видел он знак благоволения Божия. Хотя он разделял общую веру иудеев в избранность Сиона, вера эта не была для него связана с ханаанскими легендами и народными поверьями. Храм в его глазах был местом особого Богоявления, местом, где Господь открывает Себя людям.

В Священной Истории молодой иерусалимлянин мог находить образы этой близости Бога к человеку: явления Аврааму и Моисею, Ковчег и сияние Славы Ягве во святилище. Но то были «дни древние», а во дни Исайи эти зримые знаки присутствия Божия, о которых повествовали предания, уже не являлись людям. Господь оставался сокрытым, и порой могло показаться, что Он покинул людей на произвол судьбы, а мир — это «долина сени смертной», где странствует человек от рождения до могилы…

И вот однажды, когда Исайя молился в храме, как бы зарница разорвала тьму и открылось ему, что Сущий здесь, что Он воистину обитает среди Своего народа, идет рядом с человеком. Этот «ветхозаветный Эммаус», озаривший старые камни Дома Божия, наполнил смыслом совершающееся в нем служение.

Что это было? Интуитивное чувство Высшего? Нет, Исайя прошел через нечто, отличавшееся от пантеистического опыта, более доступного и поэтому более распространенного. «Божественная тайна разлита во всем…» — кто в минуты просветления, хотя бы раз, хотя бы в слабой степени не ощутил этого?

С Исайей же произошло другое. Пророк пережил Богоприсутствие не как трепетное касание незримого, но как реальную, явную почти до боли, близость Иного, близость, вызывающую мистический ужас. Это было что-то очень мощное и вместе стем очень личное, пронизывающее, как пристальный взгляд, подлинное обнаружение Бога рядом с собой… Он, Ягве, шествующий над Синаем и морем, превыше облаков, ветров и звезд, непостижимым образом пребывает в этом суровом святилище среди лампад и золоченых херувимов, обитает в этом Доме, на этой горе, в этом святом граде.

Исайя точно называет время, когда он получил высшее посвящение пророка. Это был год смерти царя Уззии, 742 до Рождества Христова. Из его слов явствует, что в тот момент он находился в святилище, месте, куда допускали лишь избранных.

«Я видел, — говорит Исайя, — Господа, сидящего на престоле высоком и вознесенном, и края риз Его наполняли храм. Вокруг Него стояли серафимы, и у каждого было шесть крыл; двумя они закрывали свои лица, двумя — ноги, а двумя летали. Они взывали друг ко другу, говоря: Свят, свят, свят Ягве Воинств! Наполнена вся земля Славой Его! — И от их гопосов содрогнулись основания, и Дом наполнился дымом».

6.1 сл.

«Горе мне, я погиб! — пронеслось тогда в сознании Исайи. — Ибо я — человек с нечистыми устами и среди народа с нечистыми устами живу, а глаза мои видели Царя Ягве Воинств…» С детских лет его учили, что созерцание Сущего подобно вхождению в огонь. Смертный и греховный человек не может вынести испепеляющее величие Адоная.

Но вот через облака курений к Исайе пронесся пламенный вестник. В его руках угль от жертвенника, и едва он коснулся им уст человека, как все его существо пронизал очистительный огонь.

«Кого пошлю Я? Кто пойдет для Нас?» — прозвучал в глубине голос. Исайя не колебался: «Вот я, пошли меня!»

И тогда он услышал страшные слова о народе слепом и глухом, народе с черствым сердцем, который отвернулся от Бога. Пророк должен возвещать слепцам волю Ягве, но все будет тщетно, ибо они не станут слушать. И все же Исайя обязан говорить. «Доколе, Господи?» — опечалился Исайя. Ответ звучал как приговор:

Пока города не будут разрушены и опустеют,

дома останутся без жителей

И земля не обратится в пустыню,

пока не удалит Ягве отсюда людей

и вся страна станет безлюдной…

* * *

Читая рассказ Исайи о видении, превратившем его в пророка, мы невольно задаемся вопросом: как совершилось это прозрение и преображение? Действительно ли Непостижимый принял облик Сидящего на троне, окруженном потоками живого пламени?

Скорее всего здесь перед нами попытка воплотить в зримых символах то, что открылось пророку как невыразимая реальность.

Когда совершается внутреннее событие, подобное тому, какое произошло с сыном Амоца в храме, человек пытается найти достаточно емкие образы для того, чтобы поведать об открывшемся. При этой попытке он нуждается в чем-то более многозначном и живом, чем отвлеченные понятия. Именно тогда рождается символический язык мифа, поэмы, иконы. Он не претендует на точное отображение действительности, на роль «модели», а служит тонким мостом от души к душе, от сознания к сознанию. В мире символов вступают в свои права дерзновенное творческое мышление, метафоры, аналогии, минующие законы формальной логики. Символ не придумывается, как холодная аллегория, а рождается целиком в глубине человеческого существа. И подобно тому, как сновидения черпают краски из нашего повседневного опыта, так и Откровение обретает те формы, которые дает ему сам человек.

Слава Божия преломилась в сознании пророка в образе высокого престола, окруженного огненными духами. Это престол Того, Кому единому подобает имя «Царя»; он возвышается над всеми властителями мира. Исайя прибегает к привычным словам: трон, царские одеяния, дым курений, тем самым как бы набрасывая покрывало на ослепительное видение. И только так он может рассказать о нем людям.

Здесь поражает одна особенность символического описания события: в момент таинственной встречи личность пророка не растворилась в волнах экстатического океана, он продолжал отчетливо сознавать себя. Он ясно чувствовал, что предстоит престолу и недостоин быть тайновидцем Божиим. Именно приближаясь к раскаленному горнилу, он остро переживает дистанцию между Богом и собой.

Во внебиблейской мистической литературе картину видения Исайи напоминает сцена преображения Кришны в Бхагавад-Гите. Там по просьбе царевича Арджуны Божество на мгновение открывает свой невыносимый лик, лик всепожирающего Времени, многоокой бездны, засасывающей миры. И Арджуна, пав ниц, умоляет Кришну скорее избавить его от леденящего душу видения. Однако при внешнем сходстве этой части поэмы с рассказом пророка Исайи между ними легко заметить внутреннее различие. В Бхагавад-Гите — только страх, только подавленность, только сознание ничтожества перед безмерным. У Исайи же, хотя греховный человек и не в силах созерцать Бога, но, очищенный, он уже с сыновним дерзновением говорит: «Вот я, пошли меня!» Пророк не тонет в Боге, но и не лежит перед ним распростертый ниц, он предстоит Ему и становится соучастником Его деяний.

Слово Ягве расплавленной лавой вливается в уста его посланника, оно переполняет его и принимает в душе конкретные образы и формы в соответствии с тем, чем живет душа пророка. Это не «материализация Духа», а живые символы Реальности, описанной в терминах видимого бытия.

* * *

Радость, рожденная посещением Божиим, омрачалась для Исайи сознанием несоответствия народа идеалу «святости». В применении к людям «кадош», святость, означала «посвященность Богу». Народ Ягве должен был принадлежать Ему целиком и следовать Его путями. Но что же? Сам Ягве говорит пророку об ослеплении, об ожесточении детей Божиих и об уготованной им участи.

Исайя впервые выступил с проповедью в храме и, вероятно, там пропел перед народом свою, ставшую знаменитой, «Песнь о винограднике» (гл.5). Он первый в Ветхом Завете изобразил Бога в виде труженика, который заботливо выращивал свой сад и ждал плодов. Из этой притчи родится впоследствии притча Христова о винограднике-Израиле, а Свою Церковь Христос назовет виноградной лозой, приносящей гроздья.

В песне Исайи раскрывалась причина крушения надежд всех лучших людей Израиля, которые ждали его превращения в «ам кадош» — народ святой.

Был у Друга моего виноградник

на холме плодородном;

Окопал он его, и очистил от камней,

и посадил в нем лучший виноград,

И построил в нем башню,

и высек точило,

И ждал, что уродится виноград,

а выросли дикие ягоды.

Это иносказание было таким понятным для слушателей, которые жили в стране виноградников! А пророк между тем обращается к ним от лица своего Друга:

И вы, жители Иерусалима и мужи Иудеи,

рассудите между Мной и виноградником Моим:

Что Мне можно было сделать для виноградника Моего,

чего не сделал Я?

Почему принес он Мне дикие ягоды,

когда Я ждал доброго винограда?

Ответ подсказывается сам собой: виноградник обманул ожидания Хозяина и поэтому будет заброшен.

А теперь узнайте же,

что сделаю Я с виноградником Моим:

Разрушу его ограду и отдам его на потраву,

опрокину его стену и отдам его на попрание.

И превращу его в пустырь,

не буду его ни обрезать, ни обрубать,

и зарастет он терновником и бурьяном.

И дам повеление облакам

не проливать на него дождя.

Закончив этими мрачными словами свою притчу, пророк дает ей истолкование, которое уже с самого начала угадывалось слушателями:

Виноградник Ягве Саваофа это дом Израилев,

и мужи иудейские любимое насаждение Его.

Он ждал правосудия, а здесь кровопролитие,

Он ждал праведности, а здесь вопль. [3]

Пророк дерзновенно называет Господа своим «другом» или «Возлюбленным» и вместе с Ним оплакивает падение и измену Израиля. Подобно тому, как Амос и Осия возвестили Суд в дни расцвета Эфраима при Иеровоаме II, так и Исайя не обманывался победами Иоатама. Когда иерусалимская толпа встречала царя, сквозь ее восторженные клики ему вероятно, слышались горестные вопли, сквозь смех пирующих стоны пленных, сквозь веселый звон арф пронзительный звук боевых труб.

Пророк хорошо знал тех князей, своих сверстников, к которым переходила теперь власть в Иерусалиме, знал он, что они заворожены парадным блеском побед и воспитывают в себе цинизм и жестокость. Надеясь на царские колесницы, они становятся хищными поработителями своего же народа. Они скупают земли, захватывают силой владения крестьян и глумятся над заветом Божиим. Ночи напролет просиживают они за кубками вина, окруженные музыкантами, «а на дела Ягве не взирают и деяний Его не видят».

Жены их подражают женщинам великих царств севера. Обвешанные с ног до головы дорогими украшениями, овеваемые опахалами, они горделиво проходят по улицам города. Они используют свое влияние на мужей, для того чтобы толкать их на безумства. «Притеснители народа моего — дети, — говорил Исайя, — и женщины властвуют над ними».

В царствование Иоатама Ассирия, вероятно, была идеалом для знатной молодежи в Иудее. Но Исайя еще во дни благополучия предвидел, что эти ядовитые цветы роскоши и военных успехов принесут страшный плод. Страну, по его словам, ожидали горькие дни похмелья, когда «юноши будут князьями и самодуры правителями».

Предостережения Исайи вызывали у его бывших друзей и знатных горожан только улыбки. Никто не собирался стеснять себя сегодня из-за последствий в отдаленном будущем. Многие презрительно пожимали плечами: нынешние пророки склонны видеть все в черном свете. Стоит ли всерьез принимать их угрозы? Кое-кто иронизировал: «Пусть Ягве поспешит и ускорит свое дело, чтобы мы узнали о Его замыслах».

Пророчества Исайи постепенно приобретали все более суровый характер. Он становился беспощадным и резким, пытаясь пробудить совесть людей. Слово «горе» не сходит с его уст. Когда он поднимается на возвышение, откуда обычно говорят вестники Ягве, кажется, что он держит в руках бич.

Горе тем, кто называет зло добром и добро злом,

Тьму считает светом, а свет — тьмою,

горькое называет сладким, а сладкое — горьким!

Горе тем, кто мудр в глазах своих

и перед самим собой благоразумен,

Горе тем, кто герой пить вино

и мастер храбриться перед брагой,

Кто за мзду оправдывает виновного

и правого лишает оправдания…

Горе устанавливающим несправедливые законы,

тем, кто пишет жестокие приговоры,

Лишает бедняков правосудия

и похищает право у бедных народа моего…

Что вы будете делать в тот день возмездия,

в который придет гибель издалека?

5.20–22; 10.1-4

Израиль призван был осуществить перед Богом Его правду, но он принял обычаи язычников и пошел по пути насилия и несправедливости. Его соблазнило то, что видел он у могучих и воинственных народов. И вот теперь от них же придет на него бедствие. Долготерпение Божие уже довольно было испытано — язычник станет орудием кары в руках Ягве Саваофа:

И подаст Он знак далекому народу,

и призовет его от края земли.

И вот он стремительно примчится.

Нет усталого и нет изнемогающего у него,

не задремлет и не заснет никто,

Не развяжется пояс на бедрах,

не порвется ремень на сандалиях.

Стрелы его заострены,

и все луки — натянуты,

Копыта коней его как кремень,

колесницы как ураган,

Рев его подобен реву львиному,

рычит как молодой лев.

Зарычит и схватит добычу,

унесет, и никто не избавит.

5.26-29

В этих выразительных стихах легко узнать ассирийское войско, неудержимое, как шквал, появляющееся внезапно, сметающее все на своем пути. Для Амоса враг с севера был еще в значительной степени смутной апокалиптической тучей; Исайя же изображает полки Ассура совершенно конкретно. Он уже хорошо знает этих воителей, особенно после того, как они сделали Эфраим своим данником. Это событие по времени почти совпало со вступлением Исайи на пророческое поприще.

В прежние времена израильтяне, как и язычники, думали, будто внешнее торжество и военные победы нации есть знак высшего благоволения неба. Исайя выдвигает новую философию истории, отбрасывая старые упрощенные понятия. У Бога свои планы, и Его предначертания нелегко постигнуть. Он может дать власть и силу ассирийцам, но это не означает, что им даровано благословение Ягве. Они будут бичом в Его руках, ибо Он даже зло человеческое направляет к Своим целям. Но рано или поздно восторжествует окончательно и повсюду Царство Ягве. Придет Его день, когда «с шумом погибнет слава» тиранов, когда обнаружится немощь насильников и рухнут идолы, соблазнявшие толпу. В День Ягве люди побегут, объятые ужасом, и будут швырять своих кумиров «кротам и летучим мышам» в тёмные пыльные закоулки, стыдясь, что некогда поклонялись им. Суд Господень обнажит подлинный лик мира.

Основной мотив этой ранней проповеди Исайи можно определить словами Достоевского: «Смирись, гордый человек!» Все, чем похваляются тиглатпаласары и их малые подражатели в Дамаске, Эфраиме и Иудее, все, что льстит гордыне человека и влечет его: сила, могущество, парадная поступь войск — все это пророк увидел как прах перед лицом небесного Царя.

Поникнут очи гордые человека,

и надменность людская сникнет,

и вознесенным один лишь Ягве

будет в День тот

Ибо День Ягве Саваофа грядет

против всего кичливого и надменного,

всего возносящегося,

что будет низвержено.

Как бы с высокой башни единым взором охватывает пророк смятенные земные царства, их цитадели, вздымающиеся, подобно скалам, от севера до юга. Всемирная гроза Дня Ягве грядет против этих твердынь

И против всех кедров Ливанских,

высоких и горделивых,

И против всех дубов Башанских,

И против всех высоких гор,

И против всех холмов вознесенных,

И против всех башен высоких,

И против всех стен укрепленных,

И против всех кораблей Тарсиса,

И против всех изукрашенных судов.

И падет гордыня человека,

И высокомерие людское унизится,

И вознесенным один лишь Ягве

будет в День тот.

2.11-17

Итак, сначала катастрофа политическая, а потом и глобальная — таковы последовательные этапы возмездия и Суда. Люди, которые основали свой мир на нечестии, ненависти и насилии, должны быть готовы понести последствия посеянного ими зла. Так учил Исайя свой народ, и предостережения его остаются полными значения и для наших дней. Еще совсем недавно многие видели в них продукт воспаленного воображения. Нелегко было предугадать, что история пойдет так, как предсказано в Библии, а не в соответствии с оптимистическими прогнозами утопистов.

* * *

Если мы сравним проповедь Исайи с речами Амоса, то сразу бросится в глаза их существенное различие. Для Амоса День Ягве — это лишь тьма, разрушительный вихрь, между тем Исайя усматривает в нем и нечто другое. Обетования Божии не отменяются целиком: среди всеобщего разложения и надвигающейся беды должен сохраниться «шеар» — святой Остаток Израилев. Именно в нем и осуществится все то, что было предсказано некогда народу Божию.

Кто же войдет в этот Остаток? Прежде всего род Давида, на котором почиет благословение Ягве. Дом великого царя за стенами своего Града переживет все бури и испытания. Однако Давид и Сион у Исайи — лишь эмблема и символ неотменимости Обетования; в сущности же своей Остаток составляют люди, верные «святости», люди, посвятившие себя небесному Царю. Они-то и станут ядром возрожденного народа Божия, как некогда Ной, спасенный в ковчеге.

Исайя не ограничивался тем, что говорил о святом Остатке, но стремился и созидать его. Единственный среди пророков-писателей, он создал школу учеников, просуществовавшую более двух столетий. Своей неутомимой деятельностью он сумел сплотить вокруг себя молодежь, которая, восприняв его идеалы, положила начало новому религиозному движению в Иерусалиме. И в собственной семье Исайя нашел поддержку своим устремлениям. Его жена была глубоко предана вере и сама слыла в городе пророчицей. Сын Исайи тоже был единомышленником и помощником пророка.

На первый взгляд может показаться странным, как мог Исайя создать свою школу, если, по его же собственным словам, Иудея находилась в состоянии глубокого духовного упадка. Тем не менее есть все основания считать, что именно в те годы в ней все более явственно давало о себе знать религиозное направление, известное под названием «эбионим Ягве», «бедняки Господни». Именно в них мог видеть пророк тот святой Остаток, который будет спасен от всех исторических потопов.

Кем же были это «Божии бедняки»?

Хотя в основном они принадлежали к небогатым сословиям, в них не следует видеть просто людей обездоленных или просящих подаяния. Когда Библия говорит о «бедных», она, как правило, имеет в виду прежде всего людей нравственно чистых и любящих Бога. Уже у Амоса слова «нищий» (анй) и «праведник» являются синонимами (Амос 2.6, ср. Иерем.20.11). А с другой стороны, богатство и роскошь обычно ассоциируются в Писании с нечестием или язычеством.

Это коренилось еще в старой борьбе народа Божия с ханаанскими культами. Пастушеский идеал с его простотой и свободой постоянно питал оппозицию к власти, обогащению, цивилизации. Угнетатель, вероотступник и «пожиратель бедных» нередко был представлен в одном лице. Поэтому, как мы уже знаем, многие ревнители веры бойкотировали цивилизацию, обрекая себя на добровольную бедность. Назореи считали виноделие грехом и не стригли волос, Илия ходил в пастушеской власянице, рехавиты отказывались жить в домах, предпочитая вольную жизнь пращуров-скотоводов. Этим отвращением к цивилизации, выросшей на ханаанской почве, проникнуты проповеди почти всех пророков, хотя ни Исайя, ни «бедняки Господни» не разделяли крайностей рехавитов.

Итак, эбионизм — не социальная, а скорее религиозно-нравственная категория. Бедность, порожденную праздностью, Библия недвусмысленно осуждала (Притчи 28.19). Неимущий, исполненный злобы, зависти и алчности, не мог быть причислен к «беднякам Господним» Последние не считали свою бедность проклятием, а по-своему даже гордились ею. Это то, о чем св. Амвросий Медиоланский впоследствии скажет; «Не всякая бедность свята, а богатство преступно, но как излишества позорят богатство, таки бедность украшается святостью».

Книга Псалмов наиболее полно отражает чаяния и настроения этих библейских «нестяжателей» предтеч Франциска Ассизского и Нила Сорского. В псалмах слово «нищий» прилагается нередко даже к людям, не испытывающим материальной нужды. Нищий постоянно представлен там как антипод человека надменного, злобного, нечестивого. «Бедняки Господни» — это те, кто «идет прямым путем» и следует во всем заповедям Господним. Источник их радости и упования — твердая вера в Господа, защитника слабых. К ним прежде всего склоняет слух Ягве Сил, когда они страдают от человеческой несправедливости. «Бедные Израиля» были свободны и возлюблены Небом. У них не было земельных угодий, просторных домов, больших стад и дорогих одежд, но зато с ними были их вера, честь и незапятнанная совесть. Они считали убогий свой кров, потрепанный плащ, лепешку и кружку кислого вина счастливым уделом, ибо ощущали себя вольными детьми Божиими. В их псалмах светится безграничное доверие к Богу как отцу всех униженных и оскорбленных, всех хранящих в сердце Его Закон.

«Бедняки Господни» не могли приносить в храм богатых даров, но это их мало тревожило. Исповедуя то учение о культе, которое провозглашали Моисей, Амос, Осия, они стояли за духовное служение. В их среде появились такие прекрасные творения, как, например, знаменитый 49-й псалом. По словам Фенелона, он превосходит любую греческую или латинскую оду. Это целая программа, манифест религии «духа и истины». Сам Господь обращается к Своим людям:

Слушай, народ Мой, Я буду говорить, о Израиль!

Я, Бог, буду обличать тебя. Я, Бог твой!

Не за жертвы твои буду укорять тебя —

всесожжения твои всегда предо Мною.

Не возьму из дома твоего и тельца,

со дворов твоих козла,

Ибо Мои — все звери лесов,

стад на горах тысячи.

Я владею всеми птицами гор,

и звери полевые предо Мною.

Если бы алкал Я, не сказал бы тебе,

ибо Моя вся вселенная и все, что в ней.

Вкушаю ли Я тук тельцов,

пью ли Я кровь козлов?

Жертва Богу- благодарение,

и принеси Вышнему обеты твои…

Что ты говоришь об уставах Моих,

и Завет Мой на устах твоих,

А сам ненавидишь заповеди

и слова Мои попираешь?..

Этот псалом (послуживший основой для известного стихотворения Хомякова «По прочтении псалма»), кем бы ни был он написан, выражал кредо «бедняков Господних», их отношение к чисто обрядовой религии.

Проблема истинного благочестия волновала и пророка Михея, жившего в то время в Иерусалиме. Он не принадлежал к личным ученикам Исайи, но, несомненно, был к ним близок. У него мы находим столь же классическое определение благочестия, как и в 49-м псалме:

С чем предстану я перед Ягве,

преклонюсь пред Богом Всевышним?

Приду ли я со всесожжениями,

с годовалыми тельцами,

Угодны ли Ягве тысячи овнов,

нескончаемые потоки елея?

Быть может, всего этого недостаточно? Быть может, Бог требует больших жертв?

Отдам ли первенца за грех мой,

плод чрева моего за вину мою?

Но и эта жертва, которая почиталась древним человеком самой действенной, не может быть угодной Богу. Пророк Михей провозглашает сущность благочестия в кратких словах, не уступающих по силе Моисееву Декалогу:

Тебе сказано, человек, что есть добро

и что Ягве требует от тебя:

ТОЛЬКО ПОСТУПАТЬ СПРАВЕДЛИВО,

И ЛЮБИТЬ МИЛОСЕРДИЕ,

И В СМИРЕНИИ ХОДИТЬ ПЕРЕД БОГОМ ТВОИМ.

6.6

В этих словах Михей как бы суммировал проповедь Амоса, Осии и Исайи: правду, любовь и благоговение перед святостью Божией.

* * *

Почему они избрали для себя путь «кротости» и что это означало? Следует признать, что «кротость» и «смирение» — слова, сильно пострадавшие от неправильного употребления и ложных ассоциаций; смирение легко отождествлять теперь с ханжеской елейностью, низкопоклонством, унизительной покорностью. Между тем смирение в библейской и христианской традициях лучше всего может быть понято как духовная трезвость и доброта, противоположные опьянению гордыней. «Кроткие», как и «бедняки Господни», были замечательным явлением в духовной жизни дохристианского мира. Это становится особенно ясным, когда мы видим их на фоне эпохи. Ведь то было время могущества Ассирии, время изощренной жестокости и организованных массовых убийств. Могут, впрочем, возразить, что в наше «просвещенное» столетие человеческая злоба не смягчилась и зверство не стало меньше; по нельзя забывать о том, что есть тут и существенное различие. Если в XX веке тупое насилие и попрание человечности приобретает небывалый размах, то в глазах большинства людей это уже не является чем-то нормальным, на что можно смотреть спокойно. Чувство нравственного возмущения, которое вызывают любые акты бесчеловечности — вот что отличает нашу эпоху от прошлых веков. В ней уже действуют силы противоположные, сказывается влияние религиозно-нравственных идеалов, даже тогда, когда религия внешне отвергается. Именно поэтому ассурназирпалы современности вынуждены бывают прикрывать свои действия маской гуманности.

Иное дело эпоха пророков. Если ассирийский царь собственноручно выжигал пленным глаза, если Иегу мог любоваться на груду отрубленных голов у захваченного им дворца, а Менахем мог перебить жителей города, включая беременных женщин, — то все это в общем считалось в порядке вещей. Анналы тех времен с эпическим спокойствием и порой даже с одобрением повествуют о гнусных надругательствах над человеком.

Но именно в это самое время и пробудились в мире силы добра. Нашлись подлинно мужественные люди, захотевшие противопоставить царству злобы и произвола свидетельство о правде и справедливости. В Греции это течение пошло преимущественно в русле социально-политических экспериментов. В Израиле же противники насилия не отделяли нравственную и общественную жизнь от религиозной.

«Кроткие» и «бедняки Господни» отвергали мир, упоенный тщеславием, построенный на крови. Псалмы свидетельствуют, что анавиты были люди здоровые нравственно, крепкие в вере, твердо державшиеся ее заповедей. Они не составляли политическую партию и не полагались на меч, но обладали доблестью, которой обычно лишены насильники. Ведь жестокость — сплошь и рядом проявление страха, болезненной трусости, которую тиран прячет под поступками с виду смелыми. История деспотизма — это история душевнобольных и маньяков, заражавших народные массы своим безумием. У диктаторов было немало средств оставить след в веках, они проходили по земле с шумом и грохотом, окруженные солдатами и рабами, шпионами и палачами. А между тем против них шла незаметная, но неустанная борьба носителей духа.

* * *

Такова была среда, оказавшая поддержку Исайе в начале его пророческого служения. Подробности взаимоотношений между ним и «бедняками Господними» неясны из-за утери многих древних текстов. Но ряд намеков и случайно оброненных фраз указывают на то, что вокруг Исайи сплотились люди, которых он называл «учениками» и даже «детьми» (Ис. 7.16–18). Так как самому Исайе в это время было лет тридцать-сорок, то можно предполагать, что эти ученики были очень молоды.

В кругу горячих, преданных юношей Исайя мог убедиться, что Сион воистину не погиб, что в нем есть силы, зреющие для Царства Ягве. Пусть этот кружок не был так организован и силен, как эфраимские Сыны Пророков, пусть «дети» Исайи не имели политического веса, были юны, беззащитны, а богаты лишь верой и своими песнями, сила их была именно в их внешней слабости. «Бедняки Господни», нищие поэты и мечтатели, гонимые правдолюбцы, — вместе с их наставником были служителями грядущей Церкви.

 

Слово о мессии

Иерусалим и Самария 736–727 гг.

Имя Исайя, так же, как имя Иисус, переводится — «спасение Ягве». Быть может, и сам пророк видел в этом особое предзнаменование, ибо, хотя он был послан обличить заблудших и возвестить им приговор Божий, он чаще других говорил о спасении.

Спасение… Что означает это слово? Оно столь привычно в религиозном обиходе, что даже теперь смысл его порой затемняется. С чем же было оно связано в дохристианском сознании? Ведь когда Евангелие возвестило спасение всем народам, само это понятие уже о многом говорило людям.

Мысль о спасении и потребность в нем могли появиться только на определенном этапе духовной истории. Поиски избавления начались лишь тогда, когда люди пришли к убеждению, что вселенная не есть лучший из миров, когда в них пробудилось острое чувство несоответствия между тем, чего жаждал их дух, и тем, что они видели вокруг себя. Именно тогда возникли учения, предлагавшие, каждое на свой лад, способы освободиться от фатальной власти зла: от страдания, бессмыслицы и смерти. Это было не только негативное желание сбросить с себя бремя враждебного мира, но и стремление приобщиться к высшей жизни, к гармонии, цельности, божественному совершенству. Однако каждый из мудрецов и учителей видел преимущественно только один аспект мирового несовершенства, поэтому и обещаемое ими спасение оставалось относительным и неполным. Так, Конфуций и многие греческие мыслители видели его в хорошо организованной общественной структуре, Будда и брахманы — в бегстве от мира, Платон — в созерцании, приготовляющем человека к смерти.

В Израиле тоже жила мысль о спасении. Более того, еврейские пророки раньше других учителей отказались примириться со злом, царящим в природе, человеке и обществе. Но для них спасение было не политической утопией и не отказом от мира, а означало жизнь с Богом, участие в Его славе и в полноте Его бытия. Они не проповедовали отрешенности, ибо верили в ценность и смысл творения, и не ставили во главу угла внешнее переустройство, ибо на первом месте для них было переустройство внутреннее. Они говорили о спасении только потому, что верили в пришествие самого Бога в мир, Бога, Который издревле обуздывал мятежные силы зла, а со временем полностью очистит вселенную, превратив ее в Свое Царство. Это пришествие будет одновременно и судом, и спасением миру.

Проповедником этого грядущего обновления и очищения явился пророк Исайя, для которого залогом Царства был святой Остаток Израилев. История давала ему не один пример чудесного спасения избранников для будущего. Так, Ной, избавленный от водного потопа, а Авраам — от потопа языческого, стали родоначальниками новых поколений.

Грядущее всегда было путеводной звездой для людей Ветхого Завета. Патриархи верили, что их потомки умножатся, как звезды небесные; израильтяне времен Моисея ждали освобождения от рабства, а в пустыне мечтали о земле обетованной. Увенчание Давида явилось как бы итогом этого долгого похода в будущее. Царь-псалмопевец был возведен на престол силою Ягве. Однако для каждого было ясно, что полное воцарение Бога еще впереди. Пророк Нафан предрек вечное царство Мессии из дома Давидова; но так как вечность присуща только Богу, это Царство и явится Малхут Элогим, Царством Божиим.

Кого в те времена израильтяне называли мессией? «Мессия», или правильнее «машиах» (по-гречески «Христос»), означает «помазанник», то есть человек, посвященный Духом Господним на служение. Так именовали пророков, священников, но главным образом царей.

При совершении обряда помазания употреблялся елей, масло оливы. Как огонь был символом духовной мощи, как вода — знаком очищения, так елей знаменовал сохранение. Елей, возлитый на избранника, означал постоянное пребывание на нем божественного посвящения. Его совершали во время торжественной коронации, поэтому в сущности каждый иерусалимский монарх был «мессией». Однако пророчество указывало на Мессию необыкновенного, того, который некогда воцарится в нерушимом Царстве, одесную Ягве:

Будет имя Его вовек,

пока светит солнце, пребудет имя Его,

И благословятся в Нем племена,

все народы ублажат Его.

Пс. 71.17

Это не что иное, как исполнение надежд Авраама, и таким образом вера в предназначение рода Давидова обретала эсхатологические черты, указывая на последнее и величайшее Богоявление. Именно поэтому сама личность Сына Давидова играла в ранних мессианских представлениях роль второстепенную. Его воцарение будет исключительно делом Божиим: сила Ягве созиждет Его престол.

Пророк Исайя на этом строил свое понимание роли Сиона. Для того чтобы найти отклик в сердцах слушателей, он прибегал к знакомым словам о неприступности града Давидова, охраняемого Ягве. Не политическое могущество, а глубокая вера в небесную защиту — вот, что было в его глазах единственным оплотом Иерусалима.

Урия и другие священники храма разделяли веру пророка. Они также уповали не на военные усилия Иудеи. Псалмы о «Помазаннике Ягве», сложенные в их среде и звучавшие во время богослужений, не связывают вечное Царство с человеческим оружием. Перед Богом, Который утвердит его, все армии мира, все полчища врагов-ничто.

Иные конями, иные колесницами,

а мы именем Ягве, Бога нашего, хвалимся.

Они поколебались и пали, а мы стоим твердо!

Пс. 19.8

Простой народ и иерусалимские цари, напротив, видели в предсказании Нафана гарантию военного торжества Израиля над врагами. Звезда Мессии уподоблялась зловещей звезде ассирийской империи. Но действительность безжалостно разбивала все земные мечты. Распад Давидовой монархии, египетское вторжение в Иудею, успешные атаки Дамаска и, наконец, появление ассирийцев — все это порождало разочарование, маловерие и скептицизм.

Исайя и «бедняки Господни» по-иному смотрели на пророчество о грядущей славе Израиля. Прежде всего, они не могли принять мысль, будто Ягве обязался в любом случае обеспечивать Своему народу внешнее процветание. Оно стоит в прямой зависимости от нравственного состояния народа, от «богопознания», то есть верности Богу и любви к Нему. Измена отторгает людей от Всевышнего и лишает источника жизни. Кроме того, вообще торжество Израиля в будущем было в глазах Исайи чем-то неизмеримо большим, чем просто политическое могущество.

Пророк верил, что у Иерусалима есть иная вселенская миссия. Он станет центром мировой религии и знаменем окончательного торжества правды Божией на земле.

В кругу учеников Исайи ходило в те дни пророчество о великом будущем Сиона. Оно возвещало День Господень, но уже не в плане суда, а в плане спасения:

В тот День

Утвердится гора Дома Ягве во главе гор

и возвысится над холмами.

И соберутся к ней все племена,

и придут народы многие, и скажут:

«Пойдемте, поднимемся на гору Ягве,

к дому Бога Иакова,

И Он научит нас путям Своим,

и пойдем мы по стезе Его».

Это единение совершится не мечом, а притягательной силой истины:

Ибо из Сиона выйдет Учение

и Слово Ягве — из Иерусалима.

И Он будет судить между племенами,

говорить ко многим народам;

И они перекуют мечи свои на плуги

и копья свои на серпы.

Не поднимет меча народ на народ,

и не будет больше учиться войне.

Эти слова о «мече и орале» нередко повторяют и в наши дни, с той лишь разницей, что начало пророчества опускается. Между тем библейский поэт не отделял желанный конец кровопролитий от духовного возрождения мира. Пророчество говорит о том, что зло может быть побеждено только тогда, когда люди примут Учение и Слово Господне.

В этом предсказании о мессианском времени нет упоминания о самом Мессии. Но следует помнить, что до времени его образ оставался еще как бы отодвинутым на задний план, а на переднем стояла слава грядущего мессианского Царства.

Первым же, кто в апофеозе Царства увидел осиянный лик Царя, был пророк Исайя.

Впрочем, и для самого пророка этот Лик открылся не сразу; вначале он говорил лишь о том, что после жестоких испытаний грешный Иерусалим будет омыт Богом.

Обращу Я на тебя руку Мою

и как в щелочи очищу тебя,

и отделю от тебя все нечистое.

Тогда будут говорить о тебе:

«город правды, столица верная»

Сион спасется правосудием,

и обратившиеся сыны его правдою.

Ис.1.25

Как произойдет это? Кто будет орудием Ягве в деле обновления Иерусалима? Об этом Исайя в первые годы своей проповеди молчит. В светлом видении все сливается воедино. Но тем не менее пророчество Нафана остается путеводной нитью: род Давида пребудет вечно.

Исайя хотел, чтобы эта вера вдохновляла царя, чтобы он, проникнувшись ею, не поддавался соблазну подражать своим воинственным соседям. Это было особенно необходимо в те дни, ибо период относительного спокойствия кончался и Иудея вступила в полосу войн.

* * *

Кризис назревал уже давно. Две великие державы, Ассирия и Египет, много лет готовились к решительной схватке, причем перевес был явно на ассирийской стороне. Между соперниками находились государства Палестины и Сирии, и фараон хотел заручиться союзом с ними, чтобы создать заслон от ассирийцев. Между тем Ассур готовился поглотить эту преграду и выйти на рубежи Египта. Это соотношение борющихся монархий ставило перед обоими еврейскими царствами трудную задачу определить свою позицию, пребывая между молотом и наковальней.

В 736 году фараон добился больших политических успехов. Посулами, запугиваниями и увещаниями ему удалось создать блок против Ассирии. Сам он его не возглавил, предпочитая загребать жар чужими руками, а предоставил водительство Пекаху, царю Израильскому, и Рецину, царю Дамаска. Однако плохо спаянная коалиция народов, живших до этого во вражде, не могла тягаться с монолитной армией Тиглатпаласара. Поэтому иудейский царь Иотам отверг попытки союзников вовлечь его в обреченное на провал предприятие. Быть может, в этом он получил поддержку влиятельных людей города и самого пророка Исайи, который всегда противился военным замыслам.

Вскоре после того, как Иотам ясно высказался против коалиции, он умер, и на троне оказался его двадцатилетний сын Ахаз. Рецин и Пеках решили воспользоваться молодостью и неопытностью царя, чтобы силой низложить его. Не успел юноша занять трон Давидов, как объединенные войска Дамаска и Самарии двинулись на Иудею.

В первом же сражении иудеи были разбиты, у них был отнят Элат, а в Самарию увели большое число пленных.

Когда войска Пекаха с торжеством возвращались на север, ведя своих собратьев, захваченных в битве, навстречу им вышел самарийский пророк Одед. Он обратился к победителям с речью, упрекая их в жестокости к «братьям их иудеям» и требуя, чтобы они возвратили пленных. «Ягве, — говорил он, — предал Иуду в руки Эфраима за грехи». Но чисты ли сами северяне перед Богом?

После Осии мы в последний раз слышим о пророке Северного царства. И эпилог эфраимского профетизма славно завершает его историю. Одед выступает здесь как глашатай братства и милосердия.

Библия свидетельствует, что слово провидца возымело действие (2 Пар 28.6-15). Израильские воины не только решили отпустить пленных, но дали им одежду, пищу и ослов для раненых. Они проводили освобожденных до Иерихона — границы обоих царств. Двести лет длилось соперничество Эфраима и Иудеи. И вот, накануне гибели одного из царств, в братоубийственной тьме мелькает слабый просвет, как бы предчувствие близкого конца…

Но это было лишь мгновенное отрезвление, которое вскоре сменилось усилением военных действий против Иудеи. Сирийско-эфраимские войска готовились к решительному штурму Иерусалима. Рецин и Пеках разработали план, согласно которому у Иудеи будет отобрана часть земель, а на место Ахаза поставлен царь, угодный победителям. В качестве кандидата выдвигали некоего Бен-Табеля.

Весть о том, что сирийские войска соединились с эфраимскими, чтобы совместно идти в поход, привела Ахаза в отчаяние, но, оправившись от первого испуга, он стал лихорадочно готовить Иерусалим к обороне. Поражение у Элата ослабило иудейскую армию, и теперь царь помышлял лишь о том, чтобы отстоять столицу;

* * *

Именно в этот критический час пророк Исайя сделал первую попытку повлиять на царя. Момент, казалось, был выбран удачный. Молодой монарх пребывал в смятении: угроза нависла надо всем его домом. У него не было надежды справиться с двумя сильными врагами. Единственное, что оставалось ему, — ждать, положившись на Бога. Исайя хотел повернуть сердце Ахаза к вере, ибо, как он знал, только через веру могло свершиться пророчество Нафана.

В сопровождении сына Исайя отправился туда, где Ахаз наблюдал за оборонительными работами. Он нашел царя у водопровода Верхнего пруда. Ахаз, несомненно, уже слышал о пророке, получившем известность еще в правление его отца. Во всяком случае, он знал, что перед ним посланник Божий, прозорливец, которому ведомы тайны.

Слова пророка были исполнены глубокой убежденности и силы. «Будь бдителен и спокоен, — сказал Исайя царю, — не бойся! Пусть не ослабевает твое сердце от этих двух дымящихся головешек…» Вопреки всякой вероятности, он утверждал, что Иерусалим будет спасен, нужно только довериться Богу: «Если не уверуете, вы не устоите». Но пророчество не произвело большого впечатления на Ахаза. Царь больше доверял силе оружия, чем силам небесным. Видя его равнодушие, Исайя стал настаивать на том, чтобы Ахаз как потомок Давида испросил у Господа знак, который подтвердил бы Сионский завет. Но царь лишь отмахнулся от него: «Не буду я испытывать Ягве».

Пророк и царь явно не понимали друг друга. Ахазу было важно сохранить свою власть, а для Исайи Иуда являлся не просто одним из царств, а избранным уделом Ягве, где должна была торжествовать вера и создаться духовная община для грядущего мессианского Царства.

Невзирая на отказ маловерного Давидова потомка, пророк в присутствии всех окружающих торжественно провозгласил явление «знака от Ягве», указывающего на неприкосновенность святого града.

«Слушайте! Дом Давидов! Мало вам испытывать людей, что вы испытываете Бога моего? И все же даст сам Господь вам знак: вот некая Жена зачнет, и родит Сына, и даст ему имя Эммануил („С нами Бог“). Маслом и медом будет он питаться, пока не научится отвергать злое и избирать доброе. Но прежде, чем отрок научится отвергать злое и избирать доброе, будет опустошена земля, которой страшишься ты из-за двух царей ее».

(Ис. 13–16)

Смысл предсказания был ясен: на протяжении двух-трех лет, за которые успеет зачаться, родиться и получить первые понятия некое Дитя, враги Иерусалима будут повержены.

Семь веков спустя евангелист вспомнит это пророчество и отнесет его к рождению Иисуса Христа.

Естественно, возникает вопрос: о чем же в действительности говорил Исайя — о грядущем Избавителе или только о спасении столицы от сиро-эфраимитских войск?

Если ограничиться прямым историческим контекстом слова об Эммануиле, то легко сделать вывод, что смысл его сводился лишь к избавлению Иерусалима от врагов. Но мы не имеем права брать это пророчество изолированно, в отрыве от учения Исайи в целом.

В символических именах пророк выражал свое видение судеб Израиля (как и Осия, он дал их своим двум сыновьям). В пророчестве об Эммануиле речь, несомненно, идет о доме Давида. Это было исповедание веры в исполнение Сионского Завета. Хотя Ахаз и большинство иудейских царей мало походили на идеального Помазанника, Исайя не сомневался в осуществлении слова Господня. Рождение младенца, которого нарекут «С нами Бог», знаменовало не только спасение Сиона от врагов, но и наступление в будущем Царства Божия.

Поэтому пророчество имело двойной смысл. Оно одновременно относилось и к событиям сиро-эфраимитской войны, и в то же время явилось первым мессианским пророчеством Исайи. Таким образом, в нем можно видеть связующее звено между Исайей и Евангелием, между кризисом в Иудее VIII в. до н. э. и событием в Вифлееме. И евангелист не ошибался, усмотрев в Рождестве Христовом подлинное исполнение слова об Эммануиле.

* * *

Исайя требовал от царя подвига веры. Но Ахаз не выдержал испытания. Слушая пророка, он уже в душе сделал выбор и решил искать спасения в силе земных владык. По его приказу тайные гонцы с богатыми дарами отправились в ставку Тиглатпаласара. Это был отчаянный шаг, подобный прыжку в пропасть. «Я раб и сын твой, — писал Ахаз грозному завоевателю, — приди и защити меня от руки царя Сирийского и царя Израильского, поднявшихся против меня».

Так произошло непоправимое. Помощь ассирийца была поставлена выше помощи Ягве.

Узнал ли Исайя о роковом посольстве? Очевидно, узнал, хотя на это нет прямых указаний. Во всяком случае, он убедился в бесплодности своих усилий обратить царя. Теперь он понял, что из-за трусливой близорукости Ахаза Иудее угрожает страшное бедствие. Царь отверг веру и призвал в Палестину чудовище.

Об угрозе со стороны Ассирии говорили и Амос, и Осия. Как мы видели, сам Исайя в стихах изображал стремительное войско Ассура, которое будет прислано Ягве для того, чтобы покарать богоотступников.

Теперь предсказанное должно было сбыться.

Исайя решил всенародно объявить о близящемся бедствии. В качестве свидетелей он взял старшего священника Урию и царедворца Захарию — людей, которые пользовались в городе всеобщим уважением. В их присутствии пророк начертал на свитке устрашающие слова: «Махер шелал, хаш баз» — «Спешат на добычу, скоро грабеж». Этот свиток должен был храниться, доколе не исполнится предсказание. Не доверяя пергаменту, Исайя и новорожденного сына своего назвал Махершелал-хашбазом. Он предрекал, что прежде чем ребенок научится лепетать «отец» и «мать», царь ассирийский уже овладеет сокровищами Дамаска и Эфраима, а вслед за ними придет черед и «земли Эммануила». Маловерная Иудея ощутит на себе всю тяжесть десницы Ассура. Царь иудейский не уповал на Господа, доверился монарху великой державы, но Ассирия это мощная и неудержимая река:

Подымется она над всеми притоками своими

и выйдет из всех берегов своих;

И пойдет по Иудее, и затопит ее,

поднимется и до шеи дойдет;

Раскинет крылья свои

и наводнит землю твою Эммануил!

8.7

Но дело Божие на земле неискоренимо. Верный святыне, праведный Остаток пребудет в эту годину бед как на скале. Пусть царь Ахаз оставил «тихие воды Силоамские» и своим безрассудством сдвинул лавину, пусть придут на Иудею дни, «каких не было от времен отпадения Эфраима от Иуды», люди, преданные Богу и Завету, не должны ужасаться.

Созвав учеников, Исайя продиктовал им свое исповедание веры:

«Я надеюсь на Ягве, Который сокрыл лицо Свое от дома Иакова, и уповаю на Него. Вот я и дети, которых дал мне Ягве; мы — указание и знамение в Израиле от Ягве Сил небесных, пребывающего на горе Сион» (8.17).

Исайя сделал что мог, а теперь ему оставалось только ждать дальнейших событий.

* * *

Тем временем послы Ахаза прибыли в ставку Тиглатпаласара. Ассирийский царь уже давно искал удобного случая снова двинуться на Израиль, а теперь он получил великолепный повод вмешаться в палестинские дела и стал быстро готовиться к походу. Первым ударом он парализовал возможных союзников Самарии на западе, а в 733 году вторгся в пределы Израиля.

Это был опустошительный набег. По зеленым долинам Галилеи сплошным потоком ринулись вражеские отряды. Воистину настал судный день..

Уже рассеяно войско царя Пекаха, уже в городах хозяйничают ассирийские гарнизоны, а Галилея объявлена частью империи. Обреченный Пеках укрылся за стенами Самарии, ожидая помощи от Дамаска. Тиглатпаласар поворачивает на север, чтобы обезоружить Сирию.

Форсировав реку Фарфар, тридцатитысячная армия смяла оборону сирийцев и осадила Дамаск. Но столица Рецина была хорошо защищена, взять ее с ходу не удалось, и ассирийские солдаты только буйствовали у ее стен, выжигая поля, истребляя сады, пытая пленных.

Пока шла осада, Израиль внезапно прекратил сопротивление; в Самарии произошел очередной дворцовый переворот. Князь Гошея бен Эла убил Пекаха и объявил себя царем. Несомненно, заговор произошел не без происков Ассирии. Тиглатпаласар знал, какого труда стоит взять Самарию, крепость поистине неприступную, и предпочел содействовать свержению Пекаха. Новый царь признал над собой власть Ассура. В одной из своих надписей Тиглатпаласар даже прямо утверждает, будто он «поставил Гошею над Израилем».

* * *

Дамаск держался больше года, но в конце концов был разрушен.

Когда ассирийцы праздновали свою победу, в их военный лагерь прибыл из Иудеи Ахаз. Он спешил выразить свою благодарность за «помощь». Теперь он был целиком в руках своего покровителя, и имя его внесли в список данников Тиглатпаласара. Огромная контрибуция, которую пришлось выплатить Ахазу, опустошила казну.

Иудейский царь был потрясен величием ассирийского владыки. После печального, сурового Иерусалима даже военный лагерь «царя вселенной» казался верхом роскоши. Ахаз был принят в царской палатке, где в белой тиаре восседал Тиглатпаласар, облаченный в пурпур и расшитые ткани, умащенный ароматами, окуренный фимиамом. Евнухи обмахивали царя опахалами из страусовых перьев, при каждом движении его руки или головы вспыхивали украшения из золота и дорогих камней. Ахаз распростерся ниц перед земным богом, который карает и милует, который все может…

После аудиенции он осматривал лагерь, ужасался грозной мощи стенобитных машин и катапульт, с завистью глядел на табуны боевых коней. Все несравненно у этого непобедимого народа: и мечи, и тугие луки, и панцири, и одежда, и утварь! Недалеко от царской палатки Ахаз заметил жертвенник, посвященный ассирийским богам, который показался ему необыкновенно прекрасным: разве может сравниться он с жертвенниками Иерусалима? Слишком интересоваться военным оснащением — рискованно, его могут неправильно понять, а вот скопировать жертвенник — это другое дело. И Ахаз приказывает снять с него чертеж и послать в Иерусалим: пусть к его приезду там уже красуется такой же точно алтарь; это может понравиться «царю вселенной».

После напряженных дней пребывания в качестве «гостя» Тиглатпаласара Ахаз вернулся в Иерусалим. Об Исайе он теперь меньше всего думал, хотя предсказание пророка об избавлении от сирийцев сбылось. Ахаз знал, что отныне он — вассал и данник. Заказанный им алтарь уже стоял во дворе храма. Подражая ассирийским царям, он сам вознес на нем приношения, после чего приказал отодвинуть старый жертвенник в сторону. В угоду ассирийцам он многое изменил в храме. Была изуродована старинная чаша — «Медное море», стоявшая здесь со времен Соломона. Во дворе поставили статуи бога Бела и других восточных богов. Слишком большое впечатление произвело на Ахаза могущество язычников! Он стал верить и в силу их идолов. Сына своего он «провел через огонь», т. е. посвятил одному из языческих божеств, и даже, как утверждают источники, «запер двери Дома Господня»; были переделаны триумфальные ворота, очевидно, в знак того, что верховным владыкой надо всем здесь является царь Ассирии.

Ревнители веры, пророк Исайя и его последователи, с глубокой тревогой следили за всеми этими переменами. Предсказанное совершилось на глазах у всех: погиб Дамаск, Самария стоит на грани катастрофы. Иерусалим же продолжает безумствовать. Страх перед ассирийцами ослепляет царя; угодливость и желание во всем подражать завоевателям — таковы настроения, господствующие при его дворе. К этому добавился новый грех — оскорбление святыни, внесение в ограду храма истуканов.

Вероятно, в это время пророк Михей произнес в Иерусалиме свою патетическую речь о неверности Израиля. Слова Господни в ней выражают бесконечную скорбь, подобную той, какая звучала у пророка Осии. В страстную Пятницу, в день Голгофы, они повторяются в храмах как кроткий упрек нарушителям Завета. Трагедия народа Божия перерастает во всемирную трагедию.

Народ Мой! Что сделал Я тебе

и чем отягощал тебя? Ответь Мне!..

6.5

Израиль стоит перед лицом окончательной гибели, и это прямое следствие того, что он отказался жить по закону Господню. Что ослабило его перед лицом противника? Не междоусобная ли вражда и разделение? Что привело в святую землю врага? Не маловерие ли сына Давидова? Почему Ягве «сокрыл лицо Свое»? Не потому ли, что народ Его вновь и вновь несет позорную дань языческим кумирам?

Галилея стала ассирийской провинцией, Иудея склонилась под сапогом беспощадного властелина. Можно ли теперь надеяться на спасение?

И вот снова мы слышим мощный голос пророка Исайи. Вопреки всем человеческим расчетам, он вновь объявляет, что спасение явится. Более того, он даже уверен, что оно близко. Как многие прозорливцы, он порой утрачивал перспективу времени и видел «грядущим скоро» то, что лишь проступало в исторических далях.

Послужило ли какое-то внешнее событие поводом для второго мессианского пророчества Исайи, или оно было исключительно плодом духовного озарения — этого мы никогда не узнаем. Впрочем, можно предположить, что в смерти Тиглатпаласара Исайя усмотрел особый знак того, что Ягве сжалился над Своим народом. Свободу, которая будет дарована после катастрофы, он не отделял от свержения ассирийского ига. Но Исайя ожидал чудесной битвы, в которой вера посрамит силу, как некогда Давид посрамил Голиафа, Самсон — филистимлян, а Гедеон рассеял Мидиана. Даже растоптанная тираном Галилейская земля обретает новую жизнь:

Народ, ходящий во мраке,

увидел великий свет,

Живущим в кромешной тьме

свет воссиял им…

Ибо иго, над ним тяготевшее,

ярмо на плечах его

и жезл угнетателя его

Ты сокрушил, как в день Мидиама.

И всякий солдатский сапог,

и в крови валявшийся плащ

Сожжены будут,

отданы в пищу огню.

Эту вожделенную победу принесет Помазанник Ягве, рожденный для Его незакатного славного Царства.

Ибо для нас рождено дитя,

сын нам дан;

Владычество на плечах его

и нарицается имя его:

Чудо-Советник

Бог-крепок,

Отец вечности,

Властитель покоя.

Велика Его власть,

Его мир беспределен

На престоле Давида

и над царством его.

Утвердил Он его и упрочил

справедливостью и правдой

Ныне и вечно.

Это сделает ревность Господа Сил.

9.2-7

Подобно тому, как Эммануил, имя царственного младенца, означало спасение Сиону во дни сирийской угрозы, так и теперь Сын Давидов нарекается символическими именами. Прямо царем он не назван, вероятно, с целью подчеркнуть, что единственный Царь — это Бог. Шеветханогес — Чудо-Советник — знаменует мудрость Помазанника; Эл-гибор — Бог-крепок — означает, что Его власть будет утверждена силой Ягве; Аби-ад — Отец вечности — указывает на необоримость мессианского града;, Сар-шалом — Властитель покоя — говорит о конце зла и страданий после воцарения Мессии.

Главное, что отличает это пророчество от прежних картин мессианской эры, — это ясное указание на личность Помазанника, которая вырисовывается в ореоле почти сверхъестественном. Пророк, несомненно, видит особую высшую печать на грядущем Царе. Хотя Он действует силой Господней, но именно в Нем воплощаются заветные чаяния народов: через Него осуществится единение Бога с человеком.

Впрочем, сын своего времени, Исайя не всегда мог целиком отрешиться от понятий той эпохи. Чудесный Царь некоторое время еще носил у него черты политического мессии. Только в конце жизни надежда на политическое освобождение перерастет у него в чаяние всеобщего исцеления мира от зла.

Итак, венец спасения — Божие Царство, властитель его — Мессия-Христос. Тема эта сначала входит в Ветхий Завет робко и неуверенно, но постепенно слышится все громче, захватывает все большее пространство и наконец становится ведущей в уповании Израиля. Мессия-личность… Помазанник, который восстановит мир между Творцом и людьми.

Если бы это пророчество не свершилось в Новом Завете, то мы должны были бы признать, что пророки обманулись и что вся вера Израиля была тщетной и пустой грезой. Но это свершилось и свершилось с такой невероятной реальностью, что принять чудо оказалось не по силам многим в Израиле. Метафоры пророческой поэзии перестали быть метафорами.

Когда Церковь в Рождественский сочельник повторяет гимн Исайи о Помазаннике Господнем, каждое слово его наполняется живым и вечным значением, ибо поистине Сын Марии — Сын Давидов основал на земле вечное Царство и даровал миру истинное спасение. «С нами Бог, разумейте языцы и покоряйтеся, яко с нами Бог!» '

 

Самария и Сион

727 — 705 гг.

Говоря о наводнении, затопляющем Израиль, пророк Исайя избрал образ, наиболее точно отражающий судьбу народа Божия в ассирийскую эпоху. Все выше поднимались воды, все меньше становилась спасительная суша, превращаясь в крохотный островок. Но трагедия Израиля усугублялась тем, что оба еврейских царства собственными руками приближали конец. Мир, сплоченность, веру они променяли на племенную гордость, распри и химерические проекты.

Когда в 727 году умер Тиглатпаласар III, самарийский царь Гошея вошел в сговор с египтянами и стал задерживать посылку дани в Ассирию. Лазутчики донесли Салманасару V о военных приготовлениях в Самарии, и Гошея как изменник был схвачен и брошен в темницу.

Однако, лишившись своего царя, эфраимиты не опустили стяга восстания. Нашлись военачальники, которые возглавили армию, а стены Самарии казались скалой, которую не могут сокрушить никакие тараны. О причиненных вторжением Тиглатпаласара бедствиях вспоминать не хотели; повсюду распевали задорную песню повстанцев:

Обвалились кирпичи — будем строить из камней! Сикоморы порубили — их заменим кедрами!

В Иерусалиме между тем злорадствовали; Ахаз считал себя неуязвимым, так как был верным вассалом «царя вселенной». «Мы вошли в союз со Смертью, — говорили при его дворе, — и заключили договор с Преисподней, и когда придет пожирающий меч, он не коснется нас».

Исайя обращался с предостережением к вождям обоих царств, но его не желали слушать. Придворные пророки открыто смеялись над ним. Казалось, всех охватило безумие. Положение Израиля в те дни Исайя изображал в виде пьяной оргии, где уже нет ни одного здравомыслящего человека (28.7 сл.). Но чем ясней ощущался конец этого «пира во время чумы», тем теснее и сплоченнее становился круг верных последователей пророка. Он был для Исайи последним островом народа Божия.

Так говорит Владыка Ягве:

«Вот Я положил в Сионе камень,

камень испытанный, драгоценный,

краеугольный, укрепленный прочно.

Верный ему не будет посрамлен.

И положу правосудие мерилом

и праведность как отвес,

И истребит град ложное убежище,

и унесет вода обманы.

Рухнет союз ваш со Смертью,

и договор с Преисподней не устоит».

28.16-18

Под «драгоценным камнем» Исайя подразумевал веру тех, кто не изменил слову Господню и войдет в Остаток народа Его.

* * *

Египет и на этот раз обманул надежды своих союзников, а в 725 году войска Салманасара осадили Самарию. Библия в скупых выражениях говорит об агонии северной столицы Израиля; известно только, что под ее стенами ассирийцы стояли три долгих года. В течение этого времени, заглядывая через зубцы стен в долину, израильтяне неизменно видели одно и то же: необозримое море палаток, дым костров и зловещие очертания осадных машин. Временами у них вспыхивала надежда: ведь ушел же Салманасар, так и не покорив Тира финикийского; может быть, и здесь он в конце концов отступит?

Однажды, когда третий год изнурительной блокады подходил к концу, самарийцы заметили необычное оживление в стане врагов. По лагерю, вызывая громовой рев солдат, ехала колесница, окруженная стражей. В ней стоял широкоплечий человек в белой тиаре… Салманасар; не был больше властелином Ассирии; заговор сановников возвел на трон человека, принявшего имя Саргон, что значит «истинный царь».

Вероятно, этот переворот ободрил осажденных, но скоро они убедились, что Саргон не собирается уводить армию. В одном только отношении появился слабый просвет: по слухам, новый царь не был так жесток и беспощаден, как его предшественники. Быть может, эти слухи и обещание Саргона пощадить жителей ускорили капитуляцию города. Во всяком случае, известно, что после вступления войск в город Саргон не разрушил его, как это делали обычно ассирийцы. Двадцать семь тысяч человек были переправлены в Ассирию, где им предоставили удобные места для жительства. Саргон был настолько великодушен по отношению к побежденным, что, взяв в свою гвардию еврейские колесницы, оставил при них и колесничих, которые таким образом оказались в привилегированной части его войска.

Самария же была заселена людьми с востока. «Я поставил над ними моих чиновников, надзирателей и наместников, — гласит надпись Саргона, — обложив их такими же налогами, какие платят ассирийцы».

Постепенно Эфраим приходил в запустение; длительные войны и массовые высылки подорвали его жизненные силы, обилие иноземцев превратило его в безликую провинцию, населенную «подданными царя». В разоренной стране вспыхнул голод; были случаи, когда стаи голодных львов забегали в самую Самарию и утаскивали людей. Переселенцы решили, что все эти беды — кара местного Божества, и обратились к губернатору с просьбой прислать им священника религии Ягве. По разрешению Саргона просьба их была удовлетворена: в Бетэль возвратили одного из священников, и он восстановил прежний культ. Это был тонкий расчет на сохранение религиозной розни между Севером и Югом. Вдобавок переселенцы, приняв веру в Ягве, не оставили и отечественных суеверий.

«Сделал каждый народ своих богов, — говорит Библия, — и поставили в капищах… Ягве они почитали и богам своим служили по обычаю народов, из которых выселили их».

4 Цар. 17.24

Одним словом, бедствие не только не сблизило северян и иудеев, но привело к еще большему отчуждению.

Нанесенный Израилю удар был окончательным, и оправиться ему больше не было суждено. Мы говорим «Израиль», ибо этим священным именем называло себя Северное царство. Иудея для него была лишь провинцией, которая незаконно покушалась на верховную власть над народом Ягве. В каком-то смысле северяне имели основание считать себя средоточием Израиля. Их земли были обширнее территории Иуды, у них находились древнейшие святыни, связанные с героическими временами Иисуса Навина и Судей: Сихем, Шило, Бетэль, Дан. Север гордился именами своих великих вождей: Деборы, Ифтаха, Гидеона, Самсона, Эли, Самуила, Илии и Елисея. И вот теперь эта, некогда полноводная, река Израиля иссякла. Жители Севера не были истреблены физически, но они перестали существовать как «Израиль», как богоизбранный «народ Божий». Большинство из них — и переселенные и оставшиеся — незаметно утрачивали религиозное самосознание и культурное единство. В этом отношении они представляют настолько разительный контраст с южанами-иудеями, что в исчезновение «десяти колен» долгое время отказывались верить. Народные легенды называли то Африку, то Бирму, то Китай как место, куда они скрылись. Но в действительности от «Десятиколенного царства» осталась лишь горсточка сектантов-самарян; прочее же его население либо слилось с иудеями, либо бесследно распылилось среди племен и народов Востока.

* * *

Падение Самарии было не только национальной катастрофой, но означало крушение великих надежд на данное Богом Обетование. Неужели Господь нарушил свое слово? Неужели Он отказался от своего народа?

Ягве, Боже Сил! Восстанови нас,

да воссияет Лик Твой, и спасемся!

Ответ на эту мольбу и на этот вопль был уже дан устами Амоса, Осии и Исайи. Эфраим нарушил чистоту веры, изменил завету Моисея и теперь пожинал плоды своих дел. Соперничество колен было поставлено в Израиле выше религиозного единства. Распад царства стал одновременно «церковным расколом». Храмы Дана и Бетэля были противопоставлены храму Иерусалимскому. Это явилось роковым «грехом Иеровоамовым», о котором постоянно говорится в Библии. Более всего другого эта распря привела Самарию к гибели.

В толкованиях св. Отцов раскол между Израилем и Иудой иногда рассматривался как ветхозаветный прообраз церковных разделений. И в самом деле, трагедия христианского мира, охваченного враждой перед лицом мусульман и других противников, как нельзя лучше может быть осмыслена в свете судьбы еврейских царств. Участь Константинополя была предрешена разделением церквей и явилась таким же историческим знамением, как падение Самарии.

Можно указать еще на одну великую церковь, — история которой повторила судьбу Эфраима, — церковь Александрийскую. Родина монашества, давшая Антония Великого и таких учителей Церкви, как Климент, Ориген и св. Афанасий, — она была стерта с лица земли. И это случилось потому, что некая болезнь поразила ее изнутри. Живя бок о бок с язычеством, в стране, где оно оставалось наиболее жизнеспособным, египетские христиане страшились соблазнов и вели с многобожием упорную борьбу. И в конце концов борьба эта выродилась в настоящую войну. Разрушение языческих храмов, кровавые погромы и убийство Гипатии — вот красноречивые свидетельства внутреннего кризиса Александрийской церкви, который привел ее к краху. Нечто подобное видим мы и в Северном царстве Израиля. Он также метался между языческим соблазном и яростным фанатизмом.

С одной стороны, в Эфраиме издавна намечалась тенденция к превращению ягвизма в национальную религию с языческими атрибутами. Соседство Финикии привело даже к тому, что культ Ваала-Мелькарта стал мощным конкурентом почитания Ягве и ему оказывалось царское покровительство.

Однако как конец Александрии и Византии не означал гибели их драгоценного духовного наследия, так и падение Самарии не уничтожило религиозных сокровищ Северного Израиля. Ведь именно там Осия открыл людям тайну Божественной любви, там левиты хранили Книгу Завета, там жило и раскрывалось Предание ветхозаветной Церкви.

Но как случилось, что с падением Самарии эта северная традиция не исчезла, а вошла в традицию иудеев, в составленную ими Библию? Заслуга здесь принадлежит тем людям, которые после 722 года пришли с севера в Иерусалим и принесли с собой свою веру и свои книги. Эти переселенцы не могли быть просто беженцами: после установления мира жизнь в Эфраиме наладилась и стала безопасной. Скорее всего мы имеем дело с сознательным «исходом». Избежавшие высылки священники, левиты, учители не могли примириться с мыслью о том, будто Бог изменил Своему слову. Они знали, что самарийская трагедия не может быть концом народа Божия. Кто-то должен был остаться носителем Обетования. Все державы могут разрушиться, но слово Господне непреложно. И вполне естественно, что взоры этих людей обратились к Иерусалиму. Не там ли, где стоит древняя святыня, Ковчег Завета, отныне надлежит пребывать истинному Израилю?

Мы не знаем, как встретили Исайя и его община переселенцев с севера, но, несомненно, они должны были видеть в них единомышленников. Теперь ряды ревнителей веры в Иерусалиме пополнились. И пришельцы, и Исайя усматривали руку Ягве в том, что случилось с Самарией. Отныне уделом Божиим осталась одна Иудея, пустынная и гористая. Ягве умалил Свой народ. Для любого из языческих богов это было бы равносильно поражению, но величие Ягве в глазах Исайи не измерялось, как мы знаем, внешней силой. Пусть земля Сиона сдавлена между могучими державами, пусть в двадцати верстах от Иерусалима уже начинается ассирийская территория — Ягве и на этом клочке земли исполнит Свой вселенский замысел. И чем слабее Иудея, чем меньше у ее царя оснований полагаться на меч, тем очевиднее станет, что единственный ее Спаситель и Царь — Господь. Она должна направить все свои силы на то, чтобы быть достойной своего Бога, исполнить во всем волю Его.

Постепенно вокруг Исайи и его учеников образовалась своего рода «партия реформ». В нее входили люди, которые не желали пассивно наблюдать за событиями, но стремились внедрить в маленькой стране дух Моисеева завета. Программа этой группы сводилась к двум основным пунктам: соблюдению чистоты веры и требованию социальной справедливости. Поборники реформ сумели привлечь на свою сторону сына Ахаза, царевича Езекию. Езекия всей душой примкнул к идее реформы, по-видимому, еще до своего вступления на престол. В пылком и преданном вере юноше Исайя, быть может, Некоторое время видел нового Давида, обещанного Богом.

* * *

В 715 году умер царь Ахаз, и Езекия, которому тогда было уже около двадцати пяти лет, наследовал ему. Царям того столетия Библия, как правило, дает нелестные характеристики, но Езекия составляет исключение. О нем говорится не просто с одобрением, но в тонах почти восторженных, в выражениях, которые употребляются по отношению к библейским праведникам.

Даже если сделать скидку на возможное поэтическое преувеличение, ясно, что Езекия чем-то сильно выделялся среди прочих иудейских царей. Хотя летописи того времени не сохранились, а Библия говорит о правлении его кратко, можно не сомневаться в том, что главной заслугой сына Ахаза была забота о религиозном возрождении страны. При нем наступило время торжества единобожия, которое можно сравнить только с царствованием Давида, Иосафата и правнука Езекии — Иосии.

Новый царь с первых же дней правления связал свою политику с идеями «партии реформ». Есть все основания считать, что Исайя сразу же стал близким к царю человеком и вдохновил его на проведение религиозных преобразований.

Первая мысль, внушенная царю пророком, заключалась в необходимости укрепить духовный авторитет Сиона. Храм Бетэля, многочисленные святилища в городах и селениях служили препятствием на пути к религиозному единению Израиля. Сионский храм должен был стать главным знаменем народа Господня, к которому обращены взоры всей святой земли. Это заложило бы основание и для национального единства. В то время ассирийский контроль в северных областях Палестины ослабел; Саргон вел войны далеко на Кавказе, и у Езекии возникла надежда восстановить целостное царство под эгидой дома Давидова. Хотя о восстании против Ассирии еще не могло быть и речи, но возвышение Иерусалима явилось первым шагом на пути к независимости.

Согласно Библии, Езекия в первый же год своего правления объявил о всенародном и торжественном праздновании Пасхи в городе Давида. До сих пор она не была связана с Иерусалимом. Семьи в каждом городе и селении участвовали в этот день в священной трапезе, установленной со времен Исхода. С этим торжеством издавна соединяли праздник Опресноков, когда выпекали пресный хлеб перед уборкой ячменя. Этим праздникам — пастушескому и земледельческому — Езекия хотел придать характер Сионского торжества. Как воспоминание об избавлении от рабства Пасха должна была отныне стать днем прославления свободы, днем благодарственных молитв в Доме Господнем. Под влиянием Исайи царь стремился также пробудить в народе дух покаяния. Объявляя свою волю перед собранием священников, Езекия сказал: «Над отцами нашими тяготел гнев Ягве, и вот теперь я хочу заключить Завет с Богом, чтобы Он отвратил от нас Свой гнев». Таким образом, возвращение к чистоте древней веры стало главным девизом преобразований.

Перед праздником царские гонцы отправились с трудной миссией на Север. Они несли с собой послание Езекии, в котором «все, уцелевшие от руки царей ассирийских», призывались в Иерусалим на пасхальные торжества. Это был смелый шаг, поскольку наместник Самарии мог расценить это как подстрекательство к мятежу. Но, как ни странно, послы не встретили препятствий со стороны ассирийских властей, видимо, не придавших значения этой религиозной акции.

В Иерусалиме тем временем шла энергичная подготовка к празднику. Храм был очищен от изваяний и фетишей, поставленных там при Ахазе и других иудейских царях. Всевозможные реликвии, даже те, которые в глазах народа относились к культу Ягве, извлекались на свет Божий и без колебаний уничтожались. Царь приказал не щадить даже самого Нехуштана, знаменитого медного Змея, с незапамятных времен находившегося в храме. Не остановило Езекию и то, что это изображение было связано с именем Моисея.

Езекию тревожила мысль о том, как простые люди воспримут его скорую и решительную расправу с почитаемыми «святынями». Огорчали его и приходившие с Севера вести: эфраимиты встретили иудейских послов злобными насмешками. Даже теперь, когда братоубийство принесло свой горький плод, вражда не утихала. Лишь немногие евреи, жившие у берегов Галилейского моря, откликнулись на призыв и пришли в Иерусалим справлять Пасху.

И все-таки праздник удался. После долгого перерыва открылись ворота храма и дым всесожжений поднялся над жертвенником. Обряд был обставлен со всей возможной торжественностью: гремели трубы, хор левитов пел гимны. Пораженный неожиданным зрелищем, народ кричал от восторга; многие падали на колени… Не вернулись ли времена Давида и Соломона? Вероятно, в этот момент всех объединяло одно чувство: этот алтарь, этот старый Дом Господень есть единственная святыня Израиля, камень Сиона, уцелевший среди ниспосланных за грехи гроз.

Езекия не ограничился очищением храма и общенародным празднованием Пасхи. Он хотел добиться того, чтобы в Иудее утвердилось подлинное «даат Элогим» — знание Бога, и поэтому энергично содействовал религиозному просвещению. При нем был расширен штат писцов, занявшихся приведением в порядок священной письменности Израиля. Такие корпорации существовали повсюду при восточных дворах, но писцы Иерусалима, именовавшиеся «Мужами Езекии», отличались тем, что подчиняли свою работу целям религиозной реформы. Они собрали речи пророков, предсказавших падение Самарии, составили новую Священную Историю, соединив ее два варианта — северный и южный. Они выпустили сборник изречений «Мудрости». Этот сборник, приписываемый Соломону, знаменовал появление нового жанра в библейской литературе. И не случайно возник он в годы мира и просветительских трудов. В Книге Притч мы не найдем ни проповеднического пафоса, ни бурных обличений, ни мучительных борений души. Вся она — земная, уравновешенная, спокойная. В ее тоне слышится голос умудренного старца, который более думает о добром устроении жизни, чем о тайнах бытия. В Библии Притчи образуют полюс, казалось бы, прямо противоположный пророкам. Даже имя Божие редко употребляется в сборнике. Но это не должно вводить нас в заблуждение: как и вся последующая традиция мудрецов Израиля, книга ищет не просто правильного пути жизни, но такого, который был бы согласен с волей Творца. Поэтому-то этика Притч совпадает с нравственным идеалом пророков.

Книга осуждает формальное исполнение обрядов: благочестие без добрых дел тщетно.

Кто отклоняет ухо свое от слушания Закона,

того и молитва — мерзость.

Притч 28.9

Мудрец призывает творить добро врагу, чтобы пробудить в нем угрызения совести, высоко ставит трезвую ясность духа, самообладание, правдивость, скромность, дружбу, трудолюбие, верность слову. Основная идея Притч — возможность служения Богу в обыденной повседневной жизни. И поэтому, хотя кажется, что Притчи сводят человека с неба на землю, на самом деле они служат высокой религиозной цели. Писания мудрецов составили необходимое дополнение к учению пророков. Не случайно, что в Своей проповеди Христос соединил обе библейские традиции: в Евангелии мы слышим одновременно и громовой голос Пророка, и тихую беседу Мудреца…

Знаменательно, что свои моральные требования Притчи распространяют на всех: каждый человек несет ответственность перед Богом, ее не снимает ни сан, ни власть.

Как рыкающий лев и голодный медведь,

так и нечестивый властелин над народом.

Неразумный князь совершает многие притеснения,

а ненавидящий корысть умножает дни.

Притч 28.15

Это было записано не со слов бродячего проповедника, а в царском дворце, официальными писцами Езекии, которые посвятили сборник Притч ему. Езекия, последователь Исайи, стремившийся сделать Иерусалим истинным Градом Божиим, не исключал себя из числа людей, подвластных Закону Господню.

Итак, пророк Исайя должен был чувствовать удовлетворение — сбывалось то, чего он так горячо желал: Иерусалим опомнился, раскаялся и вступил на верный путь; вместо того чтобы заниматься бесплодными заговорами и лелеять пустые мечты, он увеличивал свое духовное богатство, укреплял веру и стремился согласовать свою жизнь с ее заветами. Не наступил ли день воцарения Ягве на Сионе?… Но скоро, слишком скоро теократическая греза была развеяна. Не более двух лет продолжался спокойный и плодотворный период. Влияние Исайи было парализовано людьми, сорвавшими дело реформы и вместе с ней похоронившими надежду на близость Царства Божия на земле.

Антиподом Исайи, злым гением царя, явился некто Шебна, один из царских писцов. Человек незнатного происхождения, он, благодаря своим способностям, достиг высокой должности смотрителя дворца. Шебна возглавил партию «князей Иуды», которые противились Реформам, видя в них ущемление своих интересов. Единственным способом отвлечь Езекию от его планов было соблазнить его военными проектами, то есть тем, чего больше всего опасались Исайя и «партия реформ».

Минувшие годы ничему не научили «князей Иуды», а многое и совсем было забыто. Ассирийцы уже десять лет не тревожили Палестину; в окружении же близких cоседей: филистимлян, моавитян, идумеев — могущество Саргона рисовалось уже чем-то далеким и почти нереальным. Казалось, стоит лишь перестать платить дань — и дорога к свободе расчищена.

В 713 году Шебна и его сторонники получили возможность перейти от слов к открытым действиям. В это время царь филистимского города Ащдода Азури вошел в сговор с эфиопом Шабако, правившим в Египте. Шабако хорошо понимал, чем угрожает неуклонное сближение границ Ассирии и Египта. Он обещал филистимлянам поддержку в войне против Саргона, а те в свою очередь обратились к Езекии и другим царям с предложением заключить союз против Ассирии.

Шебна настойчиво убеждал Езекию принять предложение и, несмотря на все противодействие Исайи, преуспел. Царь начал переговоры с Азури, а вскоре к нему прибыли и египетские послы. Пророк понял, что пришло время снова вступить в борьбу. Он произносил направленные против войны проповеди, изобличая честолюбцев, толкавших Иудею в пропасть. Он показывал, насколько бессмысленны надежды на Египет, ослабленный междоусобицами и неспособный оказать никакой реальной помощи.

А тем временем филистимский берег как по волшебству уже наводнили ассирийские войска. Верховный главнокомандующий Саргона начал осаду Ашдода. Но и это не образумило партию Шебны, которая продолжала внушать Езекии мысль, будто Египет не допустит поражения союзников.

Исайя больше не мог ждать бездействуя. Любой ценой нужно было предотвратить участие Иудеи в войне. Однажды он появился на улицах города, собрав вокруг себя толпы встревоженных жителей. Пророк предстал перед людьми в странном виде: вместо почтенного мудреца — нагой юродивый, изображающий пленного раба. На все вопросы он отвечал только одно: «В таком виде поведет царь ассирийский пленников из Египта и переселенцев из Эфиопии. И скажут в тот день жители нашей земли: вот каковы те, на кого мы надеялись и к кому прибегали за помощью, чтобы спастись от царя ассирийского! И как бы мы спаслись?»

Что произошло дальше — неизвестно. Из надписи Саргона мы узнаем, что против него восстали не только Ашдод, Эдом и Моав, но и Иудея. Ашдод был разрушен в 711 году. Кара, однако, миновала Иудею. По-видимому, на этот раз Исайя взял верх над «князьями Иуды», и в последний момент Езекия отказался от участия в войне.

Но Шебна не считал себя побежденным и только ждал подходящего момента, чтобы возобновить свои происки.

* * *

Предсказание Исайи при его жизни не исполнилось; ни Саргон, ни его сын не смогли покорить Египет; тем не менее именно в эти годы империя Ассура приблизилась к зениту своего могущества. Владения ее простирались от Малой Азии и Кипра до Палестины и Вавилонии. Правда, Вавилон едва не ускользнул из рук Ассирийцев. В то время, когда Саргон штурмовал Самарию, там захватил власть халдейский царь Мардук-Палиддин.

Трудно найти человека, который бы с таким изумительным упорством вел борьбу против Ассирии. На одном барельефе можно видеть его портрет, который весьма мало вяжется с его биографией. Скульптор представил царя в виде приземистого тучного бородача с добродушным выражением лица. Между тем у ассирийской империи не было более опасного, смелого и изворотливого врага.

Саргон лично возглавил поход на Вавилон. Сопротивления ему не оказывали, а многие даже встретили его как освободителя. Но самого Мардук-Палиддина Саргону захватить не удалось. Когда ассирийцы торжественно вступали в Вавилон, халдей уже был далеко в горах Элама. За ним выслали погоню, но он скрылся на востоке, для того чтобы еще раз появиться уже при преемнике Саргона.

Присоединив наконец Вавилон к своей державе, Саргон вознамерился дать ей достойную столицу. Выбор его пал на местечко близ старинного города Ниневии на Тигре. Там по повелению царя началось огромное строительство, длившееся несколько лет. Город получил название Дур-Шарукин, Град Саргона. Это было любимое детище завоевателя, он сам указал место, где будет стоять его дворец, и непосредственно следил за выполнением проекта. Работы шли днем и ночью. К 707 году крепость, дворец и башня-зиккурат были завершены. Вопрос о населении города решился вполне по-ассирийски: «Людям со всех концов света, — с гордостью писал Саргон, — разноязычным, проживающим в горах и долинах… которых я увел в неволю, я приказал говорить на одном языке и поселил их тут». Мог ли он предвидеть, что ему не суждено будет прожить в своей столице и двух лет и что недалеко время, когда пески погребут Дур-Шарукин на двадцать пять веков? Еще меньше он мог подозревать, какой необычный соперник его власти жил в те дни в Иерусалиме. В то самое время, когда властитель Ассура воздвигал свой великий город, пророк Исайя тоже трудился для некоего всемирного царства. Оно рождалось не на полях сражений и не под стенами крепостей, а без насилий и кровопролитий в доме, при неровном свете лампы. Пусть оно вырисовывалось еще не ясно, проступая как бы в предрассветной дымке, но оно уже заявляло о себе как о реальности, как о силе.

Пророк Исайя пишет… Он мысленно идет по следам ассирийских солдат: вот Тир финикийский, окруженный парусами город-остров, башни его смотрят в зеленые воды моря; вот равнины Моава с их несметными стадами овец, вот обожженный солнцем Египет, а вот мрачные цитадели Ассура и, наконец, Израиль, народ Божий, Иерусалим, Град Господень.

Исайя пишет… Он говорит о войнах, возмущениях, междоусобицах и гибели, но заключает словами надежды. Возвещенное в Сионе имя Божие воссияет над всеми народами, мир склонится перед истинным Богом. Ему посвятит себя Тир, дары Ему принесут эфиопы. «В тот День жертвенник Ягве будет в земле египетской и обелиск во имя Ягве на границе ее». Бури минуют.

«Поразит Ягве Египет, поразит и исцелит, и он обратится к Ягве, и Он услышит и исцелит его. В тот День из Египта в Ассирию будет большая дорога, и будет приходить Ассур в Египет, и египтяне в Ассирию. И египтяне с ассирийцами будут служить Господу. В тот День Израиль будет третьим с Египтом и Ассирией. Благословение будет на земле, которую благословил Ягве Сил говоря: благословен народ Мой, египтяне, и создание рук Моих, ассирийцы, и население Мое, Израиль»

В тот час, когда были написаны эти слова, пророк победил императора. Ассур и Египет, злейший враг и закоснелый идолопоклонник, символизировали для Исайи весь языческий мир. Вводя их под сень благословения Божия, он предвозвестил грядущее вселенское Царство, «в котором нет ни эллина, ни иудея». Из тесного мирка национальной веры пророк вышел на просторы мировой религии Духа.

 

Испытание веры

Иерусалим 705–687 гг.

Вера пророка Исайи как бы противостояла всему окружавшему его миру. Во дни нечестия он возвестил о святости Божией; маловерного царя призывал довериться Промыслу; его слово о Мессии прозвучало тогда, когда царь иудейский был слаб и унижен; на фоне торжества деспотии Исайя говорил о всемирной державе Духа. Но ему предстояло пройти еще через два испытания, когда встал вопрос — быть или не быть Остатку Израилеву, когда пророк должен был окончательно расстаться с теократической мечтой, возродившейся было в царствование Езекии.

После неудачной попытки восстания по крайней мере пять лет прошли для Иерусалима в мире и спокойствии. Но вот в 705 году пришла весть о смерти Саргона. Охватившее врагов и данников Ассирии возбуждение передалось и Иерусалиму. Вскоре Исайя понял, что Езекия вновь очутился на волосок от войны. Однако теперь повторение прежней ошибки может оказаться поистине роковым. Новый царь Ассирии Синахериб был противником куда более грозным, чем его отец Саргон.

Синахериб успел проявить себя еще будучи соправителем, и было ясно, что он вернется к жестоким порядкам в духе Тиглатпаласара III. И действительно, своей неукротимой свирепостью и честолюбием новый царь превзошел, пожалуй, всех своих предшественников. Это был преимущественно «светский» монарх, не слишком часто упоминавший богов в своих анналах, в деловых же документах того времени их имена и совсем исчезают. Некоторые его подданные носили имена прямо-таки кощунственные вроде Лаадирили («Не боящийся Бога») или Ладагили («Равнодушный к Богу»).

Любовь Синахериба к дисциплине и порядку не знала границ. Так, в столице своей он приказал сажать на кол всех, кто при постройке дома нарушит прямые линии улиц.

В своей новой резиденции — Ниневии Синахериб окружил себя исключительно военными людьми и вместе с ними разрабатывал планы карательных кампаний, которые должны были поддерживать порядок в империи. При отце Синахериб руководил разведкой и хорошо знал настроения в покоренных странах. Он вполне отдавал себе отчет в том, что доставшаяся ему держава подобна сжатой пружине, всегда готовой развернуться с удвоенной силой.

Как обычно, воцарение нового монарха послужило поводом для восстаний. В первые же месяцы правления Синахерибу донесли, что Мардук-Палиддин вторично захватил власть в Вавилоне и уже разослал своих людей в поисках союзников.

Библия повествует, что послы Мардук-Палиддина прибыли в Иерусалим поздравить Езекию после выздоровления от тяжелой болезни, и хотя там ничего не сказано о политической цели посольства, но она ясна и без этого.

Езекии, очевидно, очень польстило, что дружбы с ним ищет сам царь Вавилона. Он не желал ударить в грязь лицом и повел посланников показывать свой дворец, сокровищницу и арсенал. Вероятно, он стремился доказать халдеям, что Иерусалим — союзник достаточно дееспособный.

Когда послы удалились, Исайя, который сразу разгадал смысл их приезда, явился к царю. «Что говорили эти люди, — сурово спросил он, — и откуда они приходили к тебе?» — «Они приходили из далекой земли, из Вавилона», — с гордостью ответил Езекия. Исайя был крайне огорчен, что царь, вопреки его советам, снова дал обольстить себя ложными надеждами и, вместо того чтобы служить делу Божию, опять пускается в рискованную игру. «Придет время, — мрачно сказал он, — когда все добро дворца твоего будет унесено в Вавилон».

С этого времени начинается охлаждение между царем и пророком, чему особенно были рады Шебна и «князья Иуды». Вероятно, пользуясь размолвкой, они настраивали Езекию против Исайи, напоминая, что его предсказание относительно Египта не исполнилось. Чтобы обмануть бдительность царя, «князья Иуды» всячески выставляли напоказ свое благочестие и окружали храм заботой. Но Исайя слишком хорошо знал цену их усердия.

Они в его глазах были изменниками дела Божия, толкающими Сион к гибели:

Этот народ приближается ко Мне устами

И языком своим чтит Меня,

Сердце же его далеко от Меня.

29.13

В своем сопротивлении Шебне Исайя был не один: даже среди знатных людей Иерусалима образовалась группа сторонников пророка. Ее возглавлял Элиаким бен Хелкия, о котором пророк открыто говорил, что он, а не Шебна, должен быть правителем дворца, владетелем «ключа Давидова». Исайя разоблачал перед всеми честолюбивые планы Шебны. Этот сановник использовал свое положение для того, чтобы постепенно превратиться во всесильного временщика, правящего от имени царя. Он даже приказал высечь себе гробницу близ царских усыпальниц в доказательство своего всесилия при дворе.

Шебна, стремясь искупить первую неудачу, всячески внушал Езекии мысль о необходимости военного союза против Ассирии. Но решающим оказалось давление соседних царей. Послы прибывали в Иерусалим непрерывно: от Тира, от филистимлян, от аммонитян. Казалось, поднимается все побережье. Египет, как всегда, слал письма с обещанием помощи. Езекии предлагали возглавить союз.

Перед всем этим иудейский царь не смог устоять. Шебна торжествовал. Были отправлены послы к фараону Шабако. Города один за другим отказывались выплачивать Ниневии дань. Один лишь Пади, царь филистимского города Экрона, наученный горьким опытом, отказался принять участие в коалиции. Но сами же экронцы, восстав, арестовали Пади и под конвоем отвели в Иерусалим к Езекии. Это был открытый вызов Синахерибу: его верный вассал низложен, закован в цепи и брошен в темницу мятежниками. Езекия в это время, вероятно, уже прекратил высылку дани и знал, что корабли сожжены. Все надежды были теперь на единство союзников и помощь фараона.

Исайя был отстранен, его советов не спрашивали. Он заперся в доме со своими учениками и не показывался в общественных местах. Пророк был охвачен горем и гневом. Второй раз дело реформы гибло на глазах; Езекия вступил на путь, свидетельствующий о неверии в помощь Ягве. Во времена Ахаза Исайя осуждал договор с Ассирией, но теперь он оказался противником тех, кто замышлял с ней войну. Помазанник Господень Езекия променял слово пророка на посулы фараона и на советы преступных «князей».

Как и в 734 году, Исайя написал для своих учеников завещание, в котором вынес окончательный приговор иудейской монархии. Царь не пожелал идти по предначертанному пути, захотел искать земных путей освобождения и поэтому будет отвергнут. Горько было пророку высказывать этот пессимистический взгляд на сына Ахазова, ибо он любил его и вначале готов был видеть в нем едва ли не Мессию. Но, как мы увидим, именно это разочарование помогло пророку освободиться от последних теократических иллюзий.

* * *

Все усилия «партии реформ» оказались тщетными. В Иерусалиме полным ходом шла подготовка к войне. По приказанию царя начали пробивать туннель, для того чтобы отвести внутрь города воду источника Тихона. Это была нелегкая задача. Более пятисот метров, действуя простыми кирками, пробивались навстречу друг другу две группы рабочих, пока коридоры не соединились. Теперь столица была обеспечена водой на случай осады. Трещины в стенах спешно заделывались, для чего сносили негодные дома, используя обломки как строительный материал. В город прибывали отряды арабских наемников, пополнявших иудейское войско. Обо всех этих приготовлениях в Ниневии было, конечно, известно. Синахериб молчал, но это было молчание перед грозой…

В феврале 702 года с востока стали приходить тревожные сообщения: Синахериб молниеносным ударом разбил силы Мардук-Палиддина и вступил в Вавилон. Мардук-Палиддин, видя, что дело проиграно, еще до конца битвы бежал опять в свой Бит-Якин. Синахериб разграбил Вавилон и угнал в Ассирию около 200 тысяч жителей. Теперь, когда у него были развязаны руки, он двинул свои войска к Средиземному морю.

В 701 году огромная ассирийская армия в сопровождении обозов и осадных машин появилась в Финикии, и сразу же обнаружилась слабость и разобщенность союзников. Одни капитулировали, другие бежали, третьи были разбиты. Когда ассирийцы осадили Экрон, город, выдавший своего царя Езекии, фараон попытался напасть на Синахериба с юга, но его войско было отброшено.

Экрон захватили, всех участников мятежа казнили, а тела их вывесили перед воротами. Часть жителей, которых ассириец считал ответственными за бунт, увели в плен. Наконец неприятельские силы вступили на иудейскую землю.

О подробностях этой кампании рассказывает сам Синахериб в своих анналах. «Езекию, иудея, который не склонился под мое иго, я окружил и завоевал — приступом больших боевых машин и натиском таранов, боем пехоты, подкопами, лестницами и „собаками“ — 46 городов ею могучих, крепостей и мелкие селения, что в их окрестностях, которым нет числа. 200.150 человек малых и больших, мужчин и женщин, лошадей, мулов, ослов, верблюдов, крупный и мелкий скот без числа я вывел и счел добычею. Его самого, подобно птице в клетке, я запер внутри Иерусалима».

Действительно, град Давидов все еще стоял среди общего разрушения, но дни его, по-видимому, были сочтены.

И осталась дочь Сиона,

как шатер в винограднике,

Как шалаш в огороде,

как сторожевая башня.

Ис.1.8

Синахериб занял одну из крупнейших цитаделей Палестины — город Лахиш; там была устроена его военная ставка, и оттуда он готовил наступление на Иерусалим.

Барельефы Ниневии лучше любой хроники повествуют об этих событиях. Мы видим там ассирийских солдат, облепивших стены Лахиша, стреляющих в ряды защитников города. Сверху на осаждающих падают головни и камни, но они, прикрываясь круглыми щитами, неотступно ползут вперед. Таран долбит стену; одна башня пала, среди ее зубцов лишь несколько иудеев в шлемах отстреливаются из луков. А внизу солдаты уже выводят пленников…

На другом барельефе мы видим самого Синахериба в покоренном Лахише. Он сидит на троне, окруженный военачальниками. «Туртан», верховный главнокомандующий, делает доклад; рядом наготове стоит роскошная колесница. Перед победителем проходят колонны пленных — мужчин, женщин, детей, — тянутся нагруженные добычей повозки, шагают верблюды и волы. Тут же палачи расправляются со знатными горожанами.

Весь поход в Сирию и Палестину занял у Синахериба около года. Последней его целью был Иерусалим. Пока Синахериб находился в Лахише, его армия уже начала осаду иудейской столицы. Солдаты воздвигали валы вокруг стен; все выходы из города были перекрыты.

Воеводы и арабские наемники Езекии потребовали, чтобы он просил мира, и Езекии ничего больше не оставалось, как послать в Лахиш письмо с изъявлением покорности и готовности откупиться. Синахериб наложил на Иудею громадную контрибуцию: больше 150 кг золота и 9 тонн серебра. Езекии пришлось опустошить казну и даже забрать из храма золотые украшения, которые он сам же туда пожертвовал. Вместе с данью Езекия отправил в Лахиш и пленного царя Пади Экронского, последнего Синахериб приказал наградить и отдал ему часть владений Езекии.

Караван с дарами уже не застал победителя в Лахише и проследовал за ним в Ниневию. Уход Синахериба был связан с новыми беспорядками, вспыхнувшими в Вавилоне. Но он был уверен, что теперь Палестина усмирена надолго.

* * *

Плачевный конец войны привел в замешательство партию Шебны. Езекия и его союзники не только не одолели Ассирию, но потерпели полное поражение. Страна была разорена, тысячи людей угнаны на чужбину. Приходилось признать, что прав был Исайя. Все взоры снова обратились к старому пророку, люди хотели слышать его слово.

Когда Исайя пришел объявить волю Ягве, во дворе храма его, вероятно, уже ждала большая толпа. Сорок лет минуло с первой проповеди пророка, но могучий дар поэта-провидца не ослабел, а, напротив, достиг зрелости и совершенства. Как новый Моисей, он призвал в свидетели небо и землю, чтобы они ужаснулись неверности, безумию и слепоте народа Божия:

Слушайте, небеса, и внимай, земля;

ибо Ягве говорит:

«Сыновей взрастил и воспитал Я,

а они восстали против Меня!

Вол знает хозяина своего,

и осел — ясли господина своего,

А Израиль — не знает,

народ Мой — не разумеет!»

Горе племени грешному, народу,

обремененному беззаконием,

отродью злодеев, сынам погибели!

Они оставили Ягве,

оскорбили Святого Израилева

и отвернулись от Него.

Как вас бить еще,

упорных в своем преступлении?

Вся голова ваша в язвах,

сердце ваше лишилось силы;

От ног до головы нет на вас здорового места:

язвы, рубцы, воспаленные раны,

не смягченные елеем!

Земля ваша опустошена, города сожжены,

поля ваши на ваших глазах поедают чужие;

запустело все, как после гибели Содома…

1.2-7

Он знал, что многих смутит и даже оскорбит этот упрек в измене Богу отцов: разве не был Иерусалим любимым градом Господним? Разве не правил в нем набожный Царь, украшавший храм Ягве? Разве не он во время Пасхи заключил завет с Богом в знак всенародного покаяния? Не совершаются ли праздники во славу Бога Израилева, не приносятся ли жертвы в храме, не поются ли там гимны, прославляющие Ягве?

Но преемник Амоса и Осии Исайя безжалостно отвергает все эти ссылки на внешние проявления благочестия. В очах Божиих они тщетны, если в сердце нет истинной веры, а вера должна проявляться прежде всего в следовании заповедям Господним. Но именно они и оставались в забвении, хотя культ сделался пышней и торжественней. В этом корень всех бедствий народа и его вождей. Не князья ли Иуды хотели под видом борьбы за освобождение усилить свою власть? Не они ли разрушили мир страны, едва вступившей на путь справедливости? К ним пророк обращается с обличительным словом:

Слушайте слово Ягве, князья Содомские!

Внемлите учению Бога нашего,

народ Гоморрский!

К чему Мне множество жертв ваших?

говорит Ягве,

Я пресыщен сожженными баранами

и туком откормленных тельцов;

И крови быков, и ягнят, и козлов

Я не хочу!

Когда вы приходите пред лицо Мое,

кто требует от вас этого?

Довольно топтать дворы Мои!

И не приносите больше ненужных даров,

они для меня — отвратительное каждение!

Новомесячий, суббот и торжеств,

постов и праздников не выношу Я,

Они Мне в тягость, Мне тяжко терпеть их.

Когда вы простираете руки ваши,

Я отвращаю от вас Свой взор;

Сколько бы вы ни молились,

Я не слышу.

Ваши руки полны крови.

Омойте, очистите себя!

Удалите от глаз Моих ваши злодеяния,

перестаньте делать зло,

научитесь творить добро:

Ищите правды, удерживайте насильника,

защищайте сироту, вступайтесь за вдову.

1.10-17

Ягве ждал от народа перемены всей жизни, а Иерусалим ограничился лишь переменами в культе. Но мишура обрядов не может скрыть от Него глубин человеческого сердца.

Исаяй показал Израилю и всему миру, что люди могут оставаться идолопоклонниками, даже отказавшись от кумиров.

* * *

Страшный год не прошел для Езекии бесследно: он был подавлен, измучен и в конце концов опасно заболел. Исайя, думая, что недуг царя есть наказание за грех, пришел к больному и заявил: «Сделай завещание для своего дома, ибо ты не выздоровеешь». Царь, которому тогда едва минуло сорок лет, пришел от этих слов в отчаяние. Он отвернулся к стене, заплакал и стал громко молиться. Исайя вышел из дворца, но голос Божий тут же заставил его возвратиться. Он утешил и ободрил больного, произнеся прямо у его постели пророчество: «Так говорит Ягве, Бог Давида, отца твоего, Я услышал молитву твою, увидел слезы твои, вот Я исцелю тебе: в третий день пойдешь в Дом Ягве, и прибавлю к дням твоим пятнадцать лет, и от руки царя ассирийского спасу тебя и этот город, и защищу этот город ради Себя и ради Давида, раба Моего». Итак, снова пророк указал Езекии на спасительную гавань: веру в непреложность Божиего обетования.

Исайя сам взялся лечить больного и, употребив финикийские лекарства, быстро достиг успеха. Вскоре царь поправился и смог ходить. Все эти события: неудача коалиции, осада и, наконец, болезнь привели к примирению между Езекией и Исайей и сблизили их снова. Влияние пророка при иерусалимском дворе стало столь же сильным, как и прежде. Это видно хотя бы из тою, что Шебну на посту начальника дворца заменил друг Исайи — Элиаким. Однако Шебна не был устранен окончательно, но сохранил должность царского писца. Возможно, он добился этого, примирившись с Исайей, или же царь, привыкший к его помощи, убедил пророка в том, что он должен быть оставлен при дворе. Таким образом «партия реформ» не получила безраздельной власти.

* * *

Сведения о последних годах Езекии и Исайи неясны и отрывочны. Однако на них проливает свет отрывок из летописи, включенный в Книгу Исайи и в 4 книгу Царств. В последней он следует непосредственно за рассказом о дани, которую Езекия уплатил Синахерибу, и поэтому обычно считалось, что в нем говорится о событиях 701 года. Но целый ряд соображений привел исследователей Библии к выводу, что этот отрывок повествует о втором походе Синахериба в Иудею.

Что послужило поводом для этой кампании, сказать трудно. Быть может, молодой фараон Тахарка снова сумел поднять мятеж в Сирии, или же Езекия попытался вернуть себе отторгнутые города. Но и без этого самый факт повторного карательного похода не представлял собой ничего исключительного. После победы над союзниками в 701 году Синахериб не имел почти ни одного года покоя; он метался по империи, пытаясь окончательно сломить дух сопротивления в покоренных странах. Дважды поднимался Вавилон, свергая ассирийских ставленников: снова начинал борьбу Мардук-Палиддин. Синахериб беспощадно расправлялся с врагами, но все же не чувствовал себя полновластным хозяином империи.

В 689 году Синахериб наконец решил стереть с лица земли источник постоянного сопротивления — Вавилон. Священный центр всего Востока, родина богов, почитавшихся от Аравии до Каспия, город, к которому даже ассирийские цари питали известное почтение, был предан огню и полностью разрушен. Солдаты Синахериба методически превращали его в пустырь. Статую Мардука вывезли в Ассирию, все же остальное обрекалось на уничтожение. В тучах неоседавшей пыли струшивались стены храмов, дворцов, домов, мастерских. Сотни рабов и военнопленных вытаскивали горы щебня и сваливали его в мутные воды Евфрата. Еще догорали последние остатки многодневного пожара, когда царь велел открыть шлюзы и затопить руины.

Весь мир содрогнулся при известии об истреблении великого города, а в анналах Синахериба появилась еще одна хвастливая надпись: «Я разрушил их более сильно, чем это бы сделал потоп. Для того, чтобы в будущем никто не мог даже вспомнить, где находился этот город, его храмы и боги, я затопил его водой». Это было откровенным святотатством, ибо в Ассирии чтили вавилонских богов: Бэла, Мардука, Нергала, Сина, и их имена сам Синахериб по традиции ставил в своих надписях.

По-видимому, расправившись с Вавилоном, ассирийский царь решил окончательно навести порядок и в Сирии. Неизвестно, каким поводом воспользовался для этого Синахериб, но, вероятно около 688 года, он вторично вторгся в Иудею и, как в 701 году, разбил военный лагерь в Лахише.

На этот раз Езекии рассчитывать было не на что, он знал, что Синахериб не успокоится, пока не истребит мятежную иудейскую столицу. Но именно теперь, когда исчезли все земные шансы на спасение, в Исайе произошла внезапная перемена: он стал вестником надежды и утешителем народа; он был отныне уверен, он знал, что нечестивому врагу не дано сокрушить Остаток Израиля.

В самом деле, если бы Синахериб привел свой замысел в исполнение, это означало бы полное и окончательное крушение народа Божия. Семя пророческой проповеди еще не дало достаточно всходов в народном сознании, и отрыв от родной почвы кончился бы для иудеев столь же плачевно, как и для северян. Остаток непременно должен был удержаться, даже если на него надвинулись необоримые силы.

Для пророка нет ничего случайного в делах человеческих. Кем был Ассур? Лишь орудием наказания. Если Ягве допустил торжество тирана, то вовсе не потому, что Он возлюбил его.

На челе деспота-победителя пророк увидел печать смерти. Зло и нечестие буйствуют, но никогда не захватить им полноты власти в мире. Пусть слабы ростки добра, никогда они не смогут быть уничтожены. В конце концов победителем будет Бог.

* * *

Нужно представить себе Иерусалим в ожидании врага, этот город, притихший, как в трауре, людей, с тревогой поглядывающих на сторожевые башни и передающих друг другу страшные подробности гибели других крепостей, чтобы понять, как трудно было Исайе говорить о спасении в такой момент. Правда, случается, что в безвыходном положении все силы души как бы соединяются в едином порыве, устремляясь навстречу чуду. Но здесь была не безвыходность, а нечто иное: здесь был выбор. Народ хорошо знал, что капитуляция спасет жизнь большинству людей. Но именно против сдачи города ратовал теперь Исайя:

Так говорит Ягве: народ Мой, живущий в Сионе!

Не бойся Ассура… Еще немного, и пройдет Мое

негодование, и гнев Мой обратится на истребление его.

И поднимает Ягве Воинств бич на него… Как

птица птенцов, так Ягве Воинств прикроет Иерусалим,

и избавит, и пощадит, и спасет.

10.24

Под влиянием пророка и Езекия, как это порой бывает с колеблющимися людьми, неожиданно проявил мужество и твердость. Он всей душой уверовал в чудо и старался вдохнуть эту веру в воинов. Он сказал перед ними ободряющую речь: «Будьте тверды и мужественны, не бойтесь царя Ассирийского и всего множества, которое с ним. Ибо с нами еще более. С ним сила телесная, а с нами Ягве, Бог наш, сражается в битвах наших».

* * *

И вот настал день, когда на окружающие Иерусалим горы высыпали ассирийские отряды. Воины спешили со всех сторон, деловито занимая каждую удобную лощинку, каждое тенистое место. Солдаты ставят палатки, привязывают лошадей и мулов; до Иерусалима долетают гомон, крики, рев верблюдов, звон оружия. Для ассирийцев осада — привычное дело. Они умеют мигом устроиться на новой местности и обычно сразу же приступают к возведению осадного вала. Но, как ни странно, на сей раз они не торопятся.

В чем причина? Синахериб знает, что Иерусалим — мощная, хорошо обеспеченная крепость. Быстро занять его нелегко, а если начать долгую блокаду, на помощь к евреям может прийти фараон Тахарка. Поэтому, посылая из Лахиша войско во главе с тремя военачальниками, Синахериб приказал им склонить Езекию к добровольной сдаче.

Как только лагерь разбит, главнокомандующий отправляет своих людей в город с предложением начать переговоры. Езекия не решается идти сам, но уполномочивает на них Элиакима, Шебну и царского советника Иоаха. Они встречаются с ассирийским командованием у северо-восточной стены города. Народ и иудейские воины высыпают на стены, чтобы наблюдать за переговорами. «Раб-шак», военный министр Синахериба, замечает это и говорит громким голосом на еврейском языке так, чтобы все его слышали. Это тонкий расчет. Он знает, что простые горожане меньше других боятся завоевателей: мщение карательных походов в основном распространялось на знать и военачальников, да и в плен уводили прежде всего оружейников, мастеров, опытных строителей.

«Передайте Езекии, — кричит рабшак, — так говорит великий царь Ассирийский: на что ты так твердо рассчитываешь? Неужели ты думаешь, что пустых слов достаточно, чтобы воевать, и не нужны ни мудрость, ни сила? На кого ты, собственно, уповаешь, что отложился от меня? Быть может, ты думаешь опереться на Египет, этот надломленный тростник, который вонзится в руку каждого, кто захочет опереться на него, и проколет ее? Таков и фараон, царь египетский, для всех надеющихся на него. А если вы скажете мне: „На Ягве, Бога нашего, мы уповаем“, то ведь Он — Тот самый, чьи жертвенники и высоты Езекия упразднил, сказавши Иуде и Иерусалиму: „Перед этим только алтарем поклоняйтесь в Иерусалиме“».

В ставке Синахериба хорошо знают о религиозной реформе — ассирийская разведка была тогда лучшей в мире. Поэтому рабшак старается воздействовать и на религиозные чувства иудеев, которые, как он слышал, без особого восторга встретили реформу. Знает ассириец и о том, что у Иерусалима мало защитников. «Побейся об заклад с господином моим, царем Ассирийским, — глумится рабшак над Езекией, — я дам тебе две тысячи коней; усадишь ли ты на них всадников? Как же тебе одолеть даже наместника, слугу господина моего? И все-таки ты уповаешь на Египет из-за колесниц и конницы! И притом разве без согласия Ягве я пришел на это место, чтобы разорить его? Сам Ягве сказал мне: „Пойди на страну и разори ее“».

Эта хорошо продуманная речь с внушительными аргументами действует лучше всякого подкопа и катапульты.

Элиаким боится впечатления, которое она может произвести на осажденных, и просит, чтобы ассириец говорил по-арамейски. Но тот отлично понимает причину опасения Элиакима, а ему только этого и нужно. Он снова говорит и теперь уже обращается прямо к народу и воинам, сидящим на зубчатых стенах.

«Слушайте слово великого царя Ассирийского! Так говорит царь: не давайте Езекии обманывать вас, ибо он не может спасти вас от руки моей, и пусть не обнадеживает вас Езекия расчетом на Ягве… Ибо так говорит царь Ассирийский: заключите со мной мир и покоритесь мне, и пусть каждый ест плоды виноградной лозы своей и смоковницы своей, и пусть каждый пьет воду из колодца своего, пока я не приду и не уведу вас в землю такую же, как ваша, в землю, полную жита и вина, в землю хлеба и виноградников, в землю маслин и меда, и вы будете жить и не умрете. Не слушайте Езекию, он только обольщает вас, говоря: Ягве спасет вас».

В заключение рабшак выдвигает еще один страшный в своей простоте аргумент. Он напоминает евреям судьбу покоренных народов, которые тоже уповали на своих богов. «Разве боги народов спасли свои земли от руки царя Ассирийского? Где боги Хамата и Арпада? Где боги Сефарваима? Где боги Самарии? Спасли ли они ее от руки моей? Спас ли хоть один из богов тех земель свою землю от руки моей? Неужели же Ягве спасет от руки моей Иерусалим?»

Народ на стенах отвечает гробовым молчанием (Езекия приказал ни слова не говорить с ассирийцами), но язвительная речь рабшака бьет, как плеть по лицу. Кажется, в ней высказаны вслух все сомнения, которые шевелились в душах иерусалимлян. В самом деле, быть может, истребление жертвенников Ягве и медного Змея было великим грехом? И вообще, где ручательство тому, что Господь спасет город? В словах Исайи? Но кто знает, не на стороне ли ассирийца правота?

Понурые, с разорванными в знак скорби одеждами возвращаются царедворцы к Езекии. Ультиматум предъявлен: надо либо сдаться на милость победителя, либо до конца полагаться на чудо. Но если оно не совершится, пощады уже не будет.

Выслушав вести, Езекия немедленно посылает сановников к пророку. Только он может сказать теперь, что делать дальше. К изумлению всех старец непоколебим. Он шлет царю решительный ответ: «Так говорит Ягве: не бойся слов, которые ты слышал и которыми поносили Меня слуги царя ассирийского. Вот, Я вселю в него дух, и он услышит весть и возвратится в землю свою, и поражу его мечом в земле его».

Какое-то время судьба града Божия колеблется на весах. Но в конце концов побеждают слово Исайи и вера царя. Иерусалим готов стоять насмерть.

* * *

Вскоре Синахериб отозвал войско из-под стен Иерусалима, для того чтобы дать бой фараону Тахарке, но, уходя в поход, он хотел показать, что ни на йоту не отступит от намеченного плана. В письме Езекии он еще раз требовал капитуляции и глумился над Богом Израилевым. Синахериб не сомневался в том, что легко справится с египтянами и после этого уничтожит Иерусалим.

Когда Езекия получил это кощунственное и угрожающее послание, он вместе с ним поспешил в храм, где собралась большая толпа народа. Он развернул письмо «перед лицом Ягве» и стал громко молиться. «Ягве, Боже Израилев, восседающий на херувимах! — восклицал он. Ты один Бог над всеми царствами земными. Ты Тот, Кто создал небо и землю. Склонись ко мне и услышь меня! Отверзи очи Свои и воззри! Услышь слова Синахериба, которые он велел передать, чтобы поносить Бога Живого. Правда, о Ягве, цари Ассирийские истребили народы и земли и швырнули богов их в огонь. Но ведь то были не боги, а изделие рук человеческих — дерево и камень, поэтому они могли их истребить. И вот, о Ягве, боже наш, спаси нас от рук его, чтобы все царства узнали, что Ты, Ягве, — один Бог».

В этот момент в храм пришел посланный от Исайи и передал его последнее пророчество. Синахериб не захватит Иерусалим, но получит возмездие за то, что поносил Ягве.

«Не войдет он в этот город, и не бросит в него стрелы, и не приступит к нему со щитом, и ненасыплет против него вала. По той же дороге, по которой пришел, возвратится он, а в город этот не войдет, — говорит Ягве, — Я буду охранять сей город, чтобы спасти его ради Себя и ради Давида, раба Моего».

Но как это может свершиться? Неужели египтяне победят? В это было трудно поверить. Или в самом деле Ягве явится в огне и буре, чтобы утвердить свою власть на Сионе?

Тайна и доныне окутывает дальнейшие события похода Синахериба. Мы знаем лишь одно: какие-то загадочные обстоятельства спутали и разрушили все планы завоевателя.

При раскопках Лахиша была обнаружена огромная братская могила. В ней лежали беспорядочно сваленные останки более чем полутора тысяч людей. Погибли ли они в сражении? Или была какая-то иная причина их смерти?

Египетская легенда повествует, что, когда Синахериб хотел пойти против фараона, страна была спасена по молитве царя. На ассирийцев были насланы полчища крыс, которые повредили колчаны, тетивы и рукоятки щитов, так что «на следующий день завоеватели, оставшиеся без оружия, обратились в бегство».

В Библии же мы читаем: «В ту ночь прошел Малеах Ягве и поразил в стане ассирийском сто восемьдесят тысяч человек». Известно, что «Малеахом», посланником, вестником, Писание нередко обозначает некую грозную истребляющую силу, например, массовое поветрие чумы или язвы, а если вспомнить, что крысы в древности были символом чумы, то представляется наиболее вероятным, что на армию Синахериба обрушился противник, перед которым он был бессилен — эпидемия. В ассирийском войске, где тысячи людей находились в тесном соприкосновении друг с другом, поветрие, раз вспыхнув, должно было распространяться со страшной быстротой.

Синахерибу ничего больше не оставалось, как немедленно отступить. Поспешно хороня умерших, ассирийская армия покинула рубежи Египта и Палестины. Это выглядело почти как бегство. Неудивительно, что ассирийские анналы хранят молчание о неудавшейся кампании.

Итак, Иерусалим был спасен. Легко вообразить, какая радость охватила жителей. Избавление пришло тогда, когда ждать его было уже неоткуда. Вновь открылись ворота, улицы наполнились празднично одетыми людьми. В храме непрерывно возносились благодарственные жертвы и звучала старая песнь Сиона.

Синахериб больше не возвращался в Иудею. Она получила передышку и постепенно оправлялась после нашествия. Города отстраивались, население возвращалось на пепелища. Снова плуг врезался в землю, а виноградари заботливо подвязывали лозы. Вновь двинулись к Иерусалиму нагруженные товарами караваны, а пастухи могли, как и прежде, спокойно водить свои стада по горам.

Спасение Иерусалима подняло, как никогда, авторитет Исайи. Его школа стала одной из влиятельнейших групп в городе. Казалось, все испытания позади и Израиль окончательно вышел на верный путь. Но прозорливый пророк знал, что это не так. Опыт показал ему, как легко поддается народ искушениям и иллюзиям, как много придется еще пережить Израилю, прежде чем он окончательно откажется от заражавшей его языческой стихии. Вероятно, и царевич Менаше, который был чужд вере и устремлениям Езекии, внушал опасения пророку. Езекия был слаб здоровьем, и недалеко было то время, когда Менаше сменит его на троне. Наследник был тесно связан с партией «князей», противников Исайи, и от его правления можно было ожидать самого худшего.

Да и сам Езекия, ученик и друг пророка, принес за эти годы не одно разочарование Исайе. Если было время, когда пророк мог даже думать, что Царство Божие при дверях, то теперь он осознал, что ни народ, ни дом Давидов не созрели для этого славного завершения замыслов Божиих. Кровавые триумфы Ассирии, возможно, также дали Исайе пищу для размышлений. Во втором мессианском пророчестве Отрок Божий еще носил у него черты политического вождя-воина, теперь же Исайя уже достаточно близко насмотрелся на деяния земных владык, чтобы мириться с мыслью, будто Мессия это — некто, подобный Синахерибу, только лишь состоящий на службе у Ягве.

Впрочем, невзирая на все несбывшиеся надежды и переоценки, закат престарелого учителя не был печальным. Его вновь осенил Дух Господень, и он снова как бы воочию узрел Грядущего. Это видение было сильнее и ярче, чем зрелище всех земных неудач и человеческих слабостей. Оно запечатлелось в величественном гимне, явившемся лебединой песней Исайи. В нем он остался верен духу своей первой проповеди, в которой говорил о секире, готовой срубить древо Израиля (6.13). Да, удар нанесен, лишь малый обрубок, пенек, останется от некогда мощного ствола. Это будет пределом унижения народа и царского дома. Но в корнях Бог все же оставит жизнь, и в один прекрасный день из полумертвого пня выйдет Нецер, молодая весенняя Поросль.

Итак, роду Давидову суждено пасть и возродиться лишь после искупительных страданий. Но каково будет это возрождение? Явится ли «Побег» Иессеев грозным властелином, побеждающим с помощью земной силы и господствующим через насилие? Нет, вся сила Нецера будет заключена в Духе Божием, который сойдет на избранника, как некогда на пророков Израиля. Исайя, как и прежде, не называет Мессию царем, ибо в его пришествии окончательно будет явлено, что единственный Царь — это Господь. Все, чем прославится Нецер, придет непосредственно от Ягве. И мудрость, и богопознание, и благочестие — все это деяние Духа. И сам Помазанник будет действовать силой духовной.

Этот образ Мессии есть еще один шаг ветхозаветного сознания к тайне Богочеловечества. Заключительные стихи гимна не оставляют сомнения в том, что для пророка мессианская эра означает уже не просто свободу и справедливость. Она принесет мир, но мир не только как прекращение войн и борьбы, а мир в его глубочайшем священном смысле. Библейское слово «шалом» (мир) означает полноту жизни. Когда воцарится Бог, страдания и зло будут изгнаны отовсюду; не только человечество, но и вся природа освятится согласием и красотой. То, что было разрушено: союз между Создателем и человеком, гармония между людьми и живое единение всех творений — будет воссоздано. Человек обретет утраченный Эдем:

Тогда волк будет жить рядом с ягненком,

барс ляжет рядом с козленком,

Львенок и телец будут обитать вместе,

и дитя малое поведет их.

И корова будет с медведицей,

и вместе лягут их детеныши;

лев будет есть солому, как вол.

И младенец будет играть у гнезда гадюки,

и в нору аспида дитя вложит руку.

Не будут больше творит зла и бесчестия

на святой Горе Моей,

Ибо земля наполнится познанием Ягве,

как море наполнено водою.

11.6-9

Этот мир преображенной твари и есть вершина истории спасения, означающая предельную близость Неба и земли.

Хотя в течение долгой жизни пророка воззрения его претерпевали изменения, но главное оставалось незыблемым: Царство Божие восторжествует. Какую силу упования и какую глубину прозрения нужно было иметь, чтобы увидеть зарю в мрачную эпоху безвременья! Стоя над водоворотами человеческой ненависти и низости, Исайя не изменил, не поколебался. Это был великий подвиг доверия Богу, сделавший Исайю пророком веры и пророком спасения, глашатаем Божьего Царства.

* * *

Нередко можно слышать снисходительное замечание, будто Исайя со своей верой в Грядущее «в наивной форме» предвосхитил современные идеи социальной справедливости и прогресса. Но не слишком ли много чести для «современных идей?» История европейской культуры доказывает, что эти идеи находятся в прямой генетической связи с Библией, но они заимствовали из нее только внешнюю преходящую форму. Библия говорит о земном процветании Царства Ягве, о конце угнетений и войн как признаках его наступления. Но это лишь краски, которыми писалась эсхатологическая икона. В глубине же своей библейское чаяние обращено к одному: к спасению человека, его приобщению к божественной гармонии и полноте, которое произойдет, когда рухнет преграда между Богом и людьми и метафизическим злом. Это и только это есть предел чаяний человеческого духа. Он никогда не успокоится на внешних переменах.

Однако для пророков нравственные усилия людей являлись необходимым условием приближения Царства Ягве. А поэтому борьба против угнетения, войн и несправедливости была для них неотъемлемой частью служения божественной правде и, в конечном счете, небесному Царю.

Проповедники внерелигиозного оптимизма и веры в прогресс тоже убеждены, что мир ожидает «светлое будущее». Но они с негодованием отвергли бы предположение, что вера их основана на откровении. Они упорно настаивают на том, будто она покоится на выводах науки. Между тем, если отвергнуть существование духовного смысла всемирно-исторической драмы, то «светлое будущее» становится беспочвенным самоутешением, ибо что мешает драме в любой момент превратиться в непоправимую трагедию?

Наука как таковая не претендует на профетическое видение; она лишь конструирует возможные варианты будущего, дать же обоснование светлому финалу истории она не в состоянии. Внезапная глобальная эпидемия, космическая катастрофа, термоядерная война, всеобщее вырождение от радиации — все это (и многое другое) может уже завтра отбросить историю в каменный век или вообще положить ей конец.

Кроме того, вся минувшая история человечества, отчуждение, озверение и отупение людей, возраставшие вместе с ростом технической цивилизации, дают мало поводов к излишнему оптимизму.

Таким образом, библейская эсхатология сейчас, как и во дни Исайи, есть нечто, идущее вразрез с внешней очевидностью. Царства Божия не знают ни наука, ни «естественная религия». Его перспектива отсутствовала и в верованиях классического Востока и Греции, и в индийских учениях. Только пророки, жившие в эпоху духовных и социальных катаклизмов, накануне гибели их отечества, перед лицом торжествующей тирании, узрели это Царство. Их проповедь была «безумием» в глазах мира, даже самих пророков изумляла открывшаяся им тайна. Но внутренняя достоверность побеждала очевидность внешнюю. И в наши дни, когда мир снова содрогается в кризисе, когда люди ищут смысла в хаосе обездушенной цивилизации, они должны обращаться не к искаженным отзвукам библейского профетизма, но к духовному видению самих пророков и к тому, что в окончательной полноте было раскрыто Божественным Пророком из Назарета.

 

Языческая реакция. Сокровенная Тора

Ниневия — Иерусалим 687–640 гг.

Вера, построенная только на чуде, чуде явном, неопровержимом, по существу перестает быть истинной верой. Знамение, в котором скептик уже не мог бы усомниться, несет посягательство на свободу человека, как бы принудительно навязывает ему спасение. Но в таком случае что же должна обозначать эта подавляющая грандиозность библейских богоявлений, всех этих пламенных смерчей и грозных вестников небесного гнева? Они были как будто столь очевидными, что трудно понять, почему весь мир, взирая на деяния Ягве, не склонился перед Ним. Между тем недоумение это рассеивается, едва мы вспомним, что символика Писания, метафорический язык пророков отображают не столько видимые явления, сколько открывшуюся им глубину метаистории. Картины богоявлений с бурями, карающими ангелами и гибелью врагов Божиих имеют целью выразить смысл исторических событий. Он познается верой, но отнюдь не той рабской «верой», которая может быть исторгнута силой демонстративного чуда. Такое чудо иной раз способно даже «ожесточить» человека: тому пример реакция фараона на «казни египетские».

Подлинная вера имеет свои критерии и свои оценки. Именно тогда, когда внешне, казалось, более всего проявлялись безумие и бессмыслица жизни, пророки выступали со своим парадоксальным благовестием: Хотя Бог и пребывает вне мира, погруженного в стихию зла, в то же время. Он таинственным образом присутствует в нем, исполняя в земной истории Свою волю. Пророки VIII столетия: Амос и Осия, Михей и Исайя, призывая людей прислушаться к шагам Ягве в истории, сами целиком находились под впечатлением открывшейся им реальности Богоприсутствия. В их видении частности отступали на задний план перед лицом этой священной тайны. Конечное торжество «Суда», или полноты правды Господней, было для них настолько неоспоримым, что все временные промедления становились несущественными. Еще не наступило то время, когда перед учителями Израиля во всей мучительности встанет вопрос о зле и страдании. Такие монолитные и цельные натуры, как Исайя, были еще настолько устремлены к единой, дарованной им истине, что даже загадка посмертной участи человека не тревожила их. Вера поглощала все их существо, иным, необъяснимым путем разрешая вопросы, которые рождаются в тревожном и расколотом сознании.

Исайе не нужны были ошеломляющие знамения; он и без них читал в событиях, как в книге. Бедствия Израиля были в его глазах неизбежным следствием падения и отступничества, когда же в час испытания святой град был все-таки спасен, это явилось лишь подтверждением его веры в сохранение Остатка.

Библейское сказание об ангеле, поражающем тысячи ассирийцев, — лишь эпическая форма, в которую пророки облекали веру в знаменательность события. Для обычного же наблюдателя все выглядело гораздо прозаичнее. Правда, избавление Иерусалима на какое-то время вызвало взрыв энтузиазма, но он быстро остывал. Народ ожидал чего-то большего: триумфов и новых чудесных вмешательств Ягве. Массы, как правило, ищут явных и осязаемых знамений, поэтому их так легко увлекали и увлекают лжепророки. Зримое могущество Бога или государства, полководца или императора во все века вызывало восторженное преклонение. Бог, который действительно ходил бы ночью по вражескому стану, поражая неверных направо и налево, обладает для многих гораздо большей притягательностью, чем Бог, распятый на кресте…

* * *

После ухода ассирийцев современники Исайи, вероятно, прониклись надеждой, что Ягве даст наконец последний бой Ассуру. Но скоро им стало ясно, что ангел Господень не довел расправу до конца. Мало того, что Синахериб на несколько лет пережил Езекию, но и смерть ассирийца от руки заговорщиков, казалось, совсем не отразилась на мощи его империи. Скорее, наоборот, царствование его сына Асаргаддона стало апогеем могущества Ниневии. Когда Исайя выносил ей приговор, он не назначал никаких сроков, народ же Иудеи убеждался, что новому властителю Ассура сопутствуют успехи и удачи. Это приводило в смущение и сеяло соблазн. Невольно думалось, что какие-то непонятные силы содействуют тиранам.

Асаргаддон старался исправить ошибки отца: он возвратил старые привилегии священным городам и стремился повсюду создавать проассирийские партии, чтобы править империей, опираясь на них. Он не отказывался от войн, но предпочитал политику союзов: заключил мир со скифами, угрожавшими с севера, и с греками-киприотами. Необходимо было успокоить Вавилонию, перенесшую величайшее унижение после гибели ее столицы. С этой целью Асаргаддон взялся за немыслимо трудное предприятие: восстановление Вавилона из пепла.

Даже в наше время нелегко вообразить весь масштаб этой затеи. Вновь болотистую равнину прорезала сеть каналов, вновь вытянулись кварталы белых глинобитных домов; архитекторы проектировали новые дворцы и святилища, и их чертежи со сказочной быстротой претворялись в жизнь. Таким сверхчеловеческим усилием Асаргаддон приобрел верность Вавилона. В 671 году Асаргаддон осуществил мечту своего отца и утвердил владычество Ассура в дельте Нила. Однако и здесь царь действовал осторожно: после бегства фараона Тахарки в Эфиопию он оставил в Египте прежних князей, связав их лишь особой вассальной клятвой.

Палестина и Сирия в который раз пытались было освободиться от ига Ниневии, но, разумеется, безуспешно. Надпись Асаргаддона перечисляет двадцать два покоренных сирийских царя, прибывших к нему с дарами. В начале списка стоят имена Баала Тирского и «Манаси, царя Иауди». Этот последний не кто иной, как Менаше, наследник Езекии на иудейском престоле. Если отец его вел постоянную борьбу против Ассирии, то Менаше полностью примирился с ее игом. И причина здесь была отнюдь не в том, что царь решил оставить бесплодную борьбу ради внутренних преобразований. Напротив, со смертью Езекии все реформы были приостановлены.

Многолетняя верность Менаше Ниневии объяснялась не только победами Асаргаддона, но и тем, что при нем возобладали сторонники проассирийского курса. Это был возврат к политике Ахаза.

Ниневийские власти любили устраивать пышные приемы иноземным царям, чтобы те могли воочию убедиться в несокрушимой мощи державы-победительницы. Путешествие в столицу Ассура для принесения присяги должно было произвести на Менаше огромное впечатление и подтвердить правоту его советников.

Уже один вид этого города внушал почтение к «царю народов». Позолоченные венцы зиккуратов и храмов еще издали возвещали о славе военной столицы Востока. К ней тянулись вереницы всадников, караваны верблюдов, нескончаемые потоки повозок; река всегда кишела лодками, кораблями, плотами: то везли дань, дары и товары из многочисленных стран.

В самом городе все было рассчитано на то, чтобы поразить воображение чужеземцев: повсюду звучали боевые марши, блестели остроконечные шлемы солдат; они колоннами проходили по улицам, стояли на карауле, сопровождали колесницы. Ниневия была городом — казармой, но казармой роскошной.

Менаше, как и его дед Ахаз, вероятно, пережил во время этого путешествия настоящее потрясение. Что такое Сион, могли думать он и его спутники, в сравнении с этим «логовом львов», держащих в своих когтях весь мир? Разве можно сравнить эти сказочные палаты, окруженные пальмами и цветниками, эти гордые изукрашенные стены с ветхим Иерусалимом, одиноко смотрящим на мир со своей горы? Разве не кажется дом Ягве жалким и убогим в сравнении с этими многоцветными башнями? Не говорит ли все это о величии богов Ассура?..

Во дворец прибывших проводили через ворота, охраняемые огромными быками, которые, чудилось, знали все мысли входящих. В ожидании аудиенции Менаше мог гулять по прохладным залам и рассматривать раскрашенные рельефы на стенах. В сущности, они и предназначались для таких гостей. Построенное на страхе, правление должно было уделять много внимания пропаганде; и все искусство Ниневии кричало о несокрушимости империи и ее властелина. Вот он скачет на коне, натянув тугой лук, вот борется со львом, вот теснит несметные полки врагов, а вот и леденящие душу сцены казней. Надписи должны еще больше усилить эффект: «Ни один не ускользнул, ни один беглец не ушел от моих рук. Я вырвал языки тех воинов, наглые уста которых говорили против Ашшура, моего бога, и которые против меня, князя, чтущего его, задумали злое. Изрубленные тела их я скормил собакам, свиньям и птицам…»

Ослепительная роскошь, драгоценности, ковры, многоярусные рельефы с грозными надписями — все это служило одной цели: внушить посетителям чувство покорного страха и беспомощности перед Ниневийской державой. Кульминационным моментом в этой психологической подготовке союзников являлся допуск в тронный зал, где они, согласно обычаю, «падали на лица свои» перед повелителем мира.

В те годы многим в Иудее, вероятно, казалось, что власти Ассура не будет конца, что нет ни на небе, ни на земле той силы, что могла бы ее обуздать и смирить. Неудивительно поэтому, что в Иерусалиме сторонники Ассирии ходили с высоко поднятой головой. Что можно было противопоставить им? Случай с чумой при Синахерибе? Но он не пошатнул колосса. Царь Менаше признал, что неудачи отца, пытавшегося сбросить иго Ниневии, есть лишнее доказательство в пользу ассирийской партии. Только подлинная, не за страх, а за совесть, верность великой державе должна отныне определять путь Иудеи.

Но Менаше и его окружение пошли гораздо дальше этих политических выводов. Вассальную зависимость Иерусалима от Ниневии они распространили и на религиозную жизнь.

* * *

В каком-то смысле лояльность по отношению к языческим культам диктовалась Иудее необходимостью. Вассалы были всегда обязаны выставлять в своих святилищах религиозные эмблемы патронов. Так, в частности, поступил и Ахаз, когда признал над собой власть Тиглатпаласара III. Его внук, однако, насколько можно судить по скудным сообщениям Библии, не ограничился этими формальными знаками подчинения. Мало того, что он приказал поставить в храме статую языческой богини, он еще учредил при ней культ и жреческий штат. Очевидно, это была Венера (Иштар, Астарта), особенно чтимая ассирийцами покровительница плодородия и войны. Ее служительницы изготовляли священные покрывала для идола и возродили ритуалы культового разврата.

Проассирийская партия сумела, видимо, внушить молодому царю, что и в саму религию Ягве следует внести изменения. Его убедили, что советы Исайи толкали Езекию к кощунственным действиям и повредили государству. Было решено упразднить все «новшества».

Скоро по распоряжению Менаше восстановили все старые жертвенники, священные обелиски и рощи. Вновь их стали окружать благоговейные толпы. Суеверия, лишь оттесненные усилиями пророков, с удвоенной энергией вырвались наружу.

В кругах иудейской знати большое распространение в то время получил культ астральных Богов. Звезды, или «Воинство небесное», израильтяне нередко отождествляли с ангелами; в Ассирии же, как и в Вавилоне, светила считались богами, властителями человеческих судеб. Все события земной истории проходили для восточного человека под знаком созвездий. Сражения и перевороты, престолонаследия и набеги определялись движением небесных тел. Ассирийские цари ничего не предпринимали, не справившись с оккультными книгами и не посоветовавшись с астрологами. Сложная наука наблюдения неба служила тому, чтобы вырвать у Судьбы ее тайны.

При Менаше «Воинство небесное» превратилось, по примеру Ассирии, в объект поклонения. Во дворе храма воздвигли два жертвенника в честь дневных и ночных светил. В особом зале при храме поместили богато украшенную колесницу, предназначенную для процессий в честь солнца. В Иерусалиме быстро расплодились всякого рода заклинатели мертвых, маги и знахари. Но самым страшным был возврат к культу Молоха. В долине Генном (Геене) у юго — западной стены Иерусалима были поставлены жертвенники, на которых все чаще стали совершать чудовищный обряд детоубийства.

Язычество справляло свою последнюю, но самую бурную вакханалию на святой земле.

При всем том официально считалось, что Израиль не отрекся от своей национальной веры. Ягве по-прежнему оставался его верховным Богом, боги же язычников получили, как во времена Соломона, место подле Его трона. Такая перемешанная с суевериями религия простому народу была понятней строгого монотеизма пророков. Для людей же образованных астральная философия как бы дополняла ягвизм. Следует напомнить, что вавилонский оккультизм был принят культурной элитой многих стран того времени (следы этого сохранились в нашем современном календаре, астрономии и математике). Фатализм и вызванные им к жизни гороскопические предсказания привлекали тем, что сулили уверенность в буду-

* * *

Пророк Исайя не дожил до этих мрачных дней отступничества. Правда, позднейшая легенда утверждает, что он был убит по приказу Менаше, но достоверность этой легенды ничтожна. Единственно, что можно сказать: возникла она не случайно. Библия содержит несколько кратких, но весьма красноречивых свидетельств о трагических событиях, разыгравшихся в Иерусалиме в результате политики Менаше.

Из этих свидетельств явствует, что ученики Исайи открыто выступили на защиту религии Ягве. Один из пророков выразил чувства всех ее поборников в гневной речи против царя.

Но в конце концов гонения заставили умолкнуть свидетелей Божиих. Самые страстные обличители и непримиримые борцы были либо казнены, либо рассеялись по городам Иудеи. В Иерусалиме, возможно, осталась лишь небольшая горсточка анавитов, с отчаянием убеждавшихся в том, что святой град превращается в Содом.

Вместе с реформами были отвергнуты и социальные требования пророков. Беззакония и произвол воцарились в стране. Процветали ростовщичество, незаконный захват земель, обращение должников в рабство. Менаше и его двор создавали маленькую деспотию по образцу, взятому у их ассирийских хозяев.

Исповедников веры не могли поколебать ни шумная слава Ниневии, ни религиозная измена толпы, ни ослепление потомка Давида. Они твердо верили в то, что Господь рано или поздно свершит свой Суд, и в трудный час обращались мыслью к Моисею. Образ боговидца был для них светочем, указывающим путь. В сущности, вся проповедь пророков шла как бы под девизом возврата к Моисею. Его чистое, лишенное пышности богопочитание, его требование чтить единого Ягве, его борьба за нравственную чистоту народа — все это составляло самое характерное в учении пророков. В дни гонений те, кто остался верным Богу, искали в преданиях Моисеева времени руководства и поддержки. Заповеди Моисея должны были стать для анавитов своего рода программой на будущее, законом, который раз и навсегда положит конец тяге к идолопоклонству и утвердит Синайский Завет навеки.

* * *

В 622 году, полвека спустя после гонений Менаше, в одном из тайников Иерусалимского храма была обнаружена рукопись Торы, или Книги Учения. Она стала манифестом наиболее решительной и серьезной религиозной реформы в Иудее (4 Цар. 44). В настоящее время общепризнаны мнения бл. Феодорита и св. Иоанна Златоуста, что Тора, найденная в храме, соответствовала Пятой книге Моисеевой, или Второзаконию. Написанная от лица Моисея, книга была пронизана его духом: она провозглашала единобожие, отвергала всякий компромисс с язычеством, устанавливала строгие нравственные законы, отстаивала права беззащитных и обездоленных. Иными словами, она отвечала всем требованиям, которые могли бы предъявить ученики пророков к столь нужному им программному документу.

Но кто был подлинным автором Торы? Моисей? Ученики пророков? Иерусалимское духовенство? Все три предположения издавна имели своих защитников. Но постепенно выяснилось, что история этой замечательной книги гораздо сложнее и что каждая из трех точек зрения справедлива лишь отчасти.

* * *

Самое понятие «торы» не было новым для Израиля. Буквально слово это означает наставление, поучение, но в течение веков оно приобрело совершенно определенный смысл: торой стали называть заповеди и законы, исходящие от Бога. Пророк Михей говорил, что Ягве дал народу множество тор, которые тот забыл и нарушил.

Одним из признаков Второзакония, отличающим его от других тор, является требование приносить жертвы только в одном богоустановленном месте (12.5). Историки, оспаривавшие древность Торы, ссылались на это требование и утверждали, что оно могло исходить только от иерусалимского духовенства VII века, заинтересованного в монополизации культа. Таким образом получалось, что священники храма сами составили Книгу Учения и инсценировали ее находку в 622 году.

Но на самом деле идея централизации культа существовала задолго до VII и VIII вв. Она восходит еще к тем временам, когда Израиль, живя в пустыне, имел единого вождя-пророка и единую святыню — Ковчег. Только в Ханаане после утраты единства стало возможным возникновение многих святилищ. Как правило, то были старые языческие алтари, приспособленные для религии Ягве. Появление этих «святых мест» шло рука об руку с ее «оязычиванием». Ягве Бетэля или Дана стал, вероятно, казаться народу несколько иным, чем Ягве Хеброна или Иерусалима; к тому же предания, обычаи и мифы древнего Ханаана были неотделимы от традиционных мест богопочитания.

Иисус Навин пытался было спасти ослабевающее религиозно-национальное единство: в городе Сихеме, лежавшем между горами Гебал и Гаризим, он воздвиг большой жертвенник и камни, на которых начертал заповеди. С тех пор во время обряда возобновления Завета с Богом левиты поднимались на вершины этих гор, провозглашая, как заповедал Моисей, благословения исполняющим Тору и проклятия ее нарушителям. И в дальнейшем Сихем надолго сохранил ореол священного центра. Левиты — носители традиции в Северном царстве, вероятно, связывали с Сихемом идею религиозного единства.

Много веков спустя самаряне противопоставляли Гаризим Сиону как истинное и исконное святилище. Второзаконие, которое большое внимание уделяет левитам и проявляет о них заботу, по всей вероятности, под «богоустановленным местом» имело в виду именно Сихем или какое-либо другое почитаемое святилище Севера. Следовательно, линия Моисей — Ковчег — Иисус Навин — Сихем — левиты приводит нас не к Иерусалиму, а к религиозным преданиям, хранимым северными коленами. Об этом свидетельствует и упоминание во Второзаконии об обряде на горах Гаризим и Гебал, и общность его учения с проповедью Осии. Оно проникнуто пафосом борьбы против ханаанского язычества, а, как мы знаем, именно на Севере пролегали передовые линии битвы с Ваалами.

В настоящее время возникновение Второзакония можно представить следующим образом. На равнине Моава перед вступлением Израиля в западную Палестину Моисей вновь совершил заключение Завета с Богом и дал последние наставления народу. По-видимому, речь его была исполнена предостережения и угроз. Моисей уже успел убедиться, как легко поддается масса соблазну идолопоклонства. У порога обетованной земли, населенной язычниками, и его, должно быть, тревожили недобрые предчувствия. Он заклинал своих людей не забывать Ягве, Создателя и Хранителя Израиля, призывая на головы отступников небесные громы. Эти взволнованные проповеди и легли в основу Второзаконнической Торы.

После смерти пророка левиты повторяли их во время праздников, и таким образом Тора передавалась сначала в устной форме. Память древних народов с удивительной точностью способна была хранить такие почитаемые тексты. Мартин Бубер удачно сравнивает эту стадию в истории Торы с «Логиями», словами Христа, сохранявшимися в устной традиции до написания Евангелия.

Когда это священное Предание Торы стало Писанием — определить трудно. Оно впитало в себя и дух пророков (преимущественно Осии) и вместе с тем осталось не без влияния духовенства. В целом она как бы подвела итог нескольким эпохам в духовной истории Израиля.

Но каким образом это левитское произведение попало в Иерусалим? Ответить на это нетрудно. Тора могла быть принесена туда левитами и книжниками, которые бежали из Самарии после ее захвата ассирийцами. Очень вероятно, что книга стала известна уже инициаторам Езекиевой реформы, однако уверенности в этом нет. Скорее всего в те годы Тора была еще достоянием лишь узкого круга людей и не получила распространения. В эпоху же гонений при Менаше Тора могла привлечь внимание тайных сторонников реформ. Вероятно, они переписали манускрипт, внеся в него свои дополнения.

Таким образом, когда речь идет о Второзаконии, мы можем говорить о своеобразном синтетическом авторстве: Моисей заложил его основу, левиты записали и расширили его содержание, а иудейские пророки и священники переработали, чтобы сделать программой для будущих преобразований.

Тора во многом отличается от прочих библейских кодексов и судебников с их суховатой бесстрастностью. Ее строки продиктованы пламенной убежденностью, в них слышится взволнованный голос трибуна, обращающегося к народу. Статуты и запреты прерываются мольбами, пророчествами, увещаниями. Проповедник часто повторяет одни и те же фразы, намеренно возвращаясь к уже сказанному, как это делают поэты и ораторы. Иногда его речи напоминают по стилю речи Амоса или Осии, порой же в них звучат интонации Илии и старых воинствующих ягвистов.

Второзаконие — противоречивая и отнюдь не «сочиненная» книга; в нее как бы вливаются потоки, текущие с противоположных сторон. Эхо древних религиозных битв и языческого террора местами придает ей суровые и резкие черты, но в то же время она возвещает о любви и вере, человечности и сострадании.

Говоря о важнейшей заповеди Писания, Христос приводит текст из Второзакония; оттуда же берет Он и три ответа искусителю в пустыне. Однако Второзаконие содержит и немало такого, что в корне противоположно евангельскому духу. Это не должно ни удивлять, ни смущать нас, ибо такова природа Ветхого Завета: небесное и земное, вечное и временное, Откровение Божие и проявление человеческой ограниченности стоят в нем рядом.

* * *

Сформировавшаяся в бурные критические годы, Тора пронизана духом борьбы. О единстве Божием и верности Творцу в ней сказано так, как говорят лишь перед лицом опасности, угрожающей вере. Эти слова, которые могут звучать с крестов и из костров, — свидетельство, исповедание, призыв, реющий над историей как сигнал тревоги:

ШЕМА ИСРАЭЛЬ! ЯГВЕ ЭЛОГЕЙНУ, ЯГВЕ ЭХАД… Слушай, Израиль! Ягве — Бог наш, Ягве един! И возлюби Ягве, Бога твоего, всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всеми силами твоими! И да будут слова сии, которые Я заповедую тебе сегодня, в сердце твоем. И внушай их детям твоим, и говори о них, сидя в доме твоем, и идя дорогою, и ложась, и вставая. И напиши их знаком на руке твоей, и да будут они повязкою над глазами твоими, и напиши их на косяках дома твоего и на воротах твоих (6.4–9).

Это не просто утверждение единственности Бога, но нечто большее: Тора ставит преданность Ему в самом центре человеческой жизни. Здесь не только абсолютный Бог, но и абсолютная вера, неотделимая от любви. Образ Господа и Возлюбленного должен столь же безраздельно царить в душе, как может наполнять ее только мысль о любимом существе.

Но этого мало; перекликаясь с Осией, Тора утверждает, что любовь людей к Богу есть не что иное, как их ответ на Божию любовь к ним:

«Не потому, чтобы вы были многочисленнее всех народов, принял вас Ягве и избрал вас (ибо вы малочисленнее всех народов), но потому, что любит вас» (7.7).

Человека, сжившегося с христианским учением о ценности каждой личности, может удивить, что речь здесь идет не о человеке, а о народе. Некоторые полагают, что в этом проявилась некая специфика религиозного опыта Израиля в целом. Но мы знаем, что впоследствии религиозная значимость индивидуума в ветхозаветном сознании будет возрастать. Между тем Тора, как и Книга пророка Осии, отражает лишь первую ступень в раскрытии тайны Божественной любви, или, скорее, один из аспектов ее, соответствующий определенному этапу духовной зрелости человека. В эпоху, близкую к христианству, и особенно в новозаветное время эти библейские слова, поращенные к народу, наполнятся новым смыслом и станут языком диалога между душой и Богом. Пока же, на ветхозаветной стадии, Бог говорит к людям, которых Он избрал для того, чтобы они стали Его «святым народом» и «избранным уделом». О конечных целях этого избрания Тора молчит; оно вообще — таинственно и необъяснимо, как и все, что коренится в чуде любви.

Любовь Божия создала Израиль из толпы фараоновых рабов. Ягве отдал ему землю обетованную, из которой изгнал ее обитателей за нечестие и распутство. Но и к своим людям Ягве будет строг, ибо Он — любящий Друг и ревнивый Возлюбленный. Он не может делить любви ни с кем.

Первое условие ответной любви — верность. В этом причина непримиримости Торы к идолопоклонникам; отсюда и те суровые меры, которые она предписывает для сохранения чистоты веры. В царствование Менаше эти древние предостережения звучали особенно злободневно. Тора прямо говорит, что «Воинства небесные» суть создания Божии, а звездопоклонство есть культ твари. Точно так же и все проявления синкретизма и двоеверия, расцветшие при Менаше, объявляются Торой религиозными преступлениями: «Не должен находиться у тебя проводящий сына своего или дочь через огонь, прорицатель, гадатель, ворожея, чародей, вызывающий духов» (18.10; 12.31).

Второй ответ человека на любовь Божию состоит в служении Ему.

«Итак, Израиль, чего от тебя требует Ягве, Бог твой? Только того, чтобы ты боялся Ягве, Бога твоего, ходил путями Его, и любил Его, и служил Ягве, Богу твоему, от всего сердца твоего и от всей души твоей, и соблюдал заповеди Ягве и уставы Его» (10.12).

Сущность богослужения Тора определяет вполне в духе Моисея и пророков. Она уделяет мало внимания обрядовой стороне религии, ибо чистота, правда и милосердие — лучшие дары Господу.

Заповеди Второзакония открываются Декалогом, но если скрижали содержат преимущественно запретительные заповеди: «не убий, не укради»… то здесь мы видим уже углубление и расширение этического монотеизма Моисея. Тора касается разных сторон жизни, указывая, как должны они освящаться верой и любовью.

Труд человека неотделим от дел милосердия.

«Когда ты будешь жать на поле твоем и забудешь сноп на поле — не возвращайся назад взять его; пусть он останется для пришельца, и для сироты, и вдовы, чтобы Ягве, Бог твой, благословил тебя во всех делах твоих»

(24.19).

Тора отвергает древние понятия о коллективной ответственности: «Отцы не должны быть наказываемы смертью за детей, и дети не должны быть наказываемы смертью за отцов» (24.16).

Требование защищать слабых и неимущих, будь то еврей или иноземец, является одним из главных нравственных принципов Торы. Бедные люди, по ее учению, находятся под особым покровительством Божиим, а те, кто поступает с ними несправедливо, оскорбляют самого Бога.

«Не обижай батрака, бедного и неимущего, из братьев твоих или из иноземцев, живущих в твоей земле, в твоих селениях; в тот же день отдавай ему плату, до того как зайдет солнце, ибо он беден и ждет душа его получить ее, а не то он взмолится к Ягве против тебя, и вменится тебе это в грех» (24.14).

Многие законы Торы взяты из Книги Завета, но в них с большей ясностью выступает забота об обездоленных, и даже рабах. Так, к старой заповеди отпускать раба на свободу через семь лет присоединяется требование, чтобы господин, освобождая его, давал ему все необходимое. Выдача беглого раба его хозяину рассматривается как грех (23.15).

Это была традиция Ильи-пророка, обогащенная учением Амоса, Исайи, Михея и анавитов, и таким образом Тора знаменовала первую попытку профетизма ввести всю жизнь нации в русло своего учения.

Составители Торы знали, что делали, когда прибавили к ней старинные благословения и проклятия, некогда произносившиеся левитами в Сихеме. В атмосфере опасностей, грозивших Израилю извне, в условиях борьбы и гонений эти страстные слова должны были пробудить очерствевшие сердца и взволновать равнодушных. Они составили великолепную концовку книги, провозглашающей полное преобразование жизни в соответствии с заветами Моисея и пророков.

Но о том, чтобы обнародовать Тору в царствование Менаше, нельзя было и думать. Кто-то спрятал ее в закоулках храма, и там, покрытая пылью, она пролежала целые годы, ожидая своего часа.

* * *

Чтобы работать для будущего, необходимо верить в него. А это было нелегко для тех, кто редактировал Второзаконие, переписал его и сумел сохранить вопреки всему. Безрадостной должна была представляться им окружающая жизнь: не появлялись больше Божии пророки, во дворе храма совершались церемонии в честь языческих богов; каждого, кто поднимал голос против царской воли, ждала расправа. А над всем этим издалека, как тень рока, царила всемогущая держава Ассура. И все же где-то глубоко под почвой не умирала сокровенная жизнь, созревали ростки будущего возрождения веры.

Книга Паралипоменон содержит рассказ, указывающий как будто бы на то, что перемены стали ощущаться уже к концу царствования Менаше. В ней говорится о том, что царь был отведен под конвоем в Вавилон, но потом возвращен, после чего раскаялся.

Историки ставили прежде это место под сомнение, особенно потому, что там рассказано об обращении Менаше к Ягве (2 Цар. 33. 11 сл.). Но есть другие свидетельства, косвенно подтверждающие библейское. Из ассирийских надписей можно заключить, что Баал Тирский, который вместе с Менаше приносил раньше присягу Асаргаддону, восстал против него в союзе с фараоном Тахаркой. Затем при сыне Асаргаддона, Асурбанипале, империю потрясла междоусобная война, которая вызвала беспорядки на окраинах. Быть может, и Менаше оказался как-то причастен к ним. То, что он обнес Иерусалим новыми стенами, доказывает, что в Иудее зародились новые политические планы. Асурбанипал, по-видимому, угадал намерения иудейского царя и приказал привести его на суд в Вавилон, где он находился в связи с очередной военной кампанией. Однако ассириец не казнил Менаше, а предпочел вернуть его на трон. Точно так же он поступил и с египетским князем Нехо, возглавлявшим восстание против Ассирии. Такими действиями Асурбанипал, как и его отец, надеялся заручиться верностью своих вассалов.

Но в чем же заключалось «обращение» Менаше, о котором говорит Паралипоменон? Книга Царств не упоминает о нем и, по-видимому, имеет на то основания. Здесь можно предположить лишь следующее. Как было уже сказано, государственная религия Иудеи в те годы сохранила культ Ягве как Главы пантеона. Поэтому естественно, что, вернувшись невредимым из Вавилона, Менаше торжественно отпраздновал свое спасение и принес особые жертвы в честь Бога Израилева. Но весьма сомнительно, чтобы «обращение» царя пошло дальше этого. Во всяком случае, когда в 642 году трон Менаше наследовал его сын Амон, он остался верен политике своего отца. Томительная ночь в Иудее продолжалась, и конца ее, казалось, не было видно.

 

Возрождение профетизма и призвание Иеремии

Иерусалим 640–622 гг.

Иудейская аристократия в течение почти полувека привыкла ориентироваться на Ниневию, но постепенно многие стали замечать симптомы болезни, разъедавшей империю. Видимо, с этими переменами был связан заговор 640 года, жертвой которого пал иудейский царь Амон. Вдохновителями переворота были, вероятно, царедворцы, замышлявшие восстание против Ассура. Но когда, умертвив царя, они решили посадить на трон кого-то из своих, в городе вспыхнуло возмущение. «Народ земли», простые иудеи встали на защиту дома Давидова, в котором видели символ нации и залог ее будущего. После расправы с заговорщиками старейшины Иудеи провозгласили царем сына Амона — Иосию, который в то время был еще восьмилетним мальчиком.

Вокруг регентства, естественно, развернулась ожесточенная борьба, в которой приняли участие и группы, оттесненные при Менаше. Сторонники Ниневии и патриоты-экстремисты, вельможи старого поколения и ревнители реформ — все стремились завладеть кормилом правления. Некоторое время, очевидно, сохранялось равновесие сил, но оно не могло быть долгим ввиду неустойчивого положения в мире. Никто не знал, что принесет завтрашний день; хотя казалось, что ассирийский колосс стоит еще прочно, но над ним уже сгущались тучи. На северных рубежах появлялись новые, неведомые прежде племена, с гор спускались воинственные мидийцы, совершая набеги а земли Ассура. Орды кочевников наводнили Малую Азию. Предгроовая атмосфера окутала цивилизованные страны.

Тем временем в Иерусалиме стала возрождаться религиозная оппозиция. Подобно многим людям, жившим на заре XX века, последователи пророков предчувствовали, что надвигается какая-то новая эпоха. И действительно, события тех лет означали перелом в истории: то был конец эры древних семитических держав и выступление на сцену молодых индоевропейских народов.

Вулкан профетизма, долгое время казавшийся потухшим, в этот тревожный час пробудился. Вчера еще жестоко гонимая вера и нравственный протест лучших людей неожиданно вновь обрели свой голос.

Первым выступил пророк Софония, знатный иерусалимлянин из школы Исайи. Во время богослужения в храме, где полагалось славить Бога и царя, он возвестил, что чаша беззаконий переполнена, как некогда во дни Ноя. Довольно искушали нечестивые долготерпение Божие! Возмездие обрушится на тиранов и идолопоклонников как взрыв, как смерч, как апокалиптическая катастрофа. Мир отверг Бога и Его заветы и тем самым обрек себя на гибель. Вселенная содрогнется под тяжестью людских преступлений, в конвульсиях изрыгая смерть и ужас.

Подобно Саванароле, Софония обращается к картинам всемирного потопа, который сметает все мерзости с лица земли.

Древние образы стихийных богоявлений воскресают в этом леденящем кровь пророчестве: грохот бури и извержения — голос Страшного Суда.

Близок День Ягве великий,

стремительно приближается.

Чу! День Ягве!

горько возопит тогда самый храбрый…

1.14

Это те самые слова, которые и доныне потрясают слушателей латинского гимна: Dies irae, dies illa. Пророк воспевает очистительную грозу, предсказанную еще Амосом и Исайей.

Однако не только угнетатель и соблазнитель будет осужден, но и Израиль, который пошел по его стопам. Софония открыто выступил против тех, кто «на кровлях поклоняется воинству небесному», против «царских сыновей» и «вельмож, одевающихся в иноземную одежду». Он угрожал расплатой служителям Ваала, Молоха и Астарты и предсказывал, что сам Ягве пройдет по улицам Иерусалима со светильником; тогда не укрыться скептикам, насмешливо говорившим: «Не в силах Ягве сделать ни добра, ни зла».

Чем чаще гимны и проповеди Софонии звучали в храме тем яснее начинал народ сознавать свою вину. А пророк не уставал твердить: «Опомнитесь, одумайтесь, люди, лишенные стыда, пока не совершилось еще предназначенное вам, пока не настигло вас пламя гнева Господня».

Пророк призывал переживших гонения верных, которых он называл «кроткими земли», сплотиться под стягом Завета. «Взыщите Ягве, все кроткие земли, исполняющие законы Его, взыщите праведности, обретите кротость, быть может, спасетесь вы в День Ягве».

Нужно помнить, что Софония выступил тогда, когда политические события на востоке могли еще казаться многим лишь временными трудностями. Дипломатией и оружием Асурбанипал продолжал поддерживать «статус-кво» империи. Но с каждым годом это становилось все труднее.

В 630 году Асурбанипал был отстранен от власти, а через три года умер. Преемники его уже не помышляли о походах, силясь лишь удержать завоеванное. Эти годы погружены во мрак: летописи умолкают, памятники исчезают. Мы знаем только, что в Передней Азии хозяйничали киммерийцы и скифы. Подобно монголам, эти кочевники шли непрерывным потоком: за конницей следовали фургоны, за фургонами — обозы. Ассирия была уже не в состоянии остановить их.

«28 лет, — говорит Геродот, — владычествовали скифы в Азии и своей наглостью и бесчинством привели все там в полное расстройство. Ведь помимо того, что они собирали с каждого народа установленную дань, скифы еще разъезжали по стране и грабили все, что попадалось». Происходило это уже на территории державы Ассура, которую с востока одновременно теснили мидийцы. Враги Ниневии, усвоив ее собственную военную технику, наносили ей ощутимые удары.

Ослабление Ниневии и проповеди Софонии произвели глубокое впечатление на молодого царя Иосию. Когда ему исполнилось шестнадцать лет, он впервые всенародно объявил, что отвергает иноземные культы и будет отныне следовать вере своего праотца Давида. Однако резко повернуть курс после полувекового засилья проассирийской партии было нелегко. Борьба при дворе длилась четыре года. В 628 году сторонники реформ и религии Ягве, вероятно, почти полностью победили. Это вино из того, что Иосия приказал выбросить из храма изваяния ассирийских богов и разрушить их алтари.

Борьба за духовное возрождение шла рука об руку с борьбой за независимость и объединение страны. Когда в 626 году пришло известие, что правитель Вавилона Набопаласар порвал с Ниневией и в союзе с мидийцами начал против нее войну, Иосия решил, что время приспело: он повел свое войско на север и изгнал оттуда ассирийские гарнизоны. Поход сопровождался низвержением языческих эмблем. Впервые после разделения царств Палестина обретала единство, как при Давиде и Соломоне.

Казалось, рассвет Израиля, которого уже отчаялись ждать, наконец наступает. Даже пророк Софония смягчил тон своих проповедей. Тему страшного Суда в них сменили предсказания о грядущем Царстве Божием. Он уже не называл День Ягве истребительным потопом; этот День рисовался ему как торжество «бедных» и «кротких», которое наступит, когда человечество будет прощено и обратится к истинному Богу:

Я дам народам уста чистые,

чтобы все призывали имя Ягве

и служили Ему единодушно.

3.9

Только один человек в Иерусалиме не разделял общей — радости и надежд. Это был Иеремия, сын Хилкии, молодой левит из Анатота. В 626 году в разгар патриотического движения он был призван на служение Слову Господню и должен был выступить против своего собственного народа.

Подобно тому как у смертного одра Северного царства Израиля стоял великий пророк Осия, так и фигура Иеремии возвышается скорбным силуэтом у конца Иудейского царства. Свидетелю его последнего взлета в годы Иосии, очевидцу Иерусалимской трагедии, Иеремии суждено было присутствовать при агонии страны и покинуть ее вместе со своим народом. Хотя он и не обладал призванием вождя, как Моисей или Илия, не был великим поэтом и основателем школы, как Исайя, тем не менее он оставил неизгладимый след в религиозном сознании Ветхого Завета.

Не случайно о его жизни и личности Библия говорит больше, чем о прочих пророках, ибо Иеремия составляет целую эпоху в профетизме. Но если бы мы захотели искать у него каких-то новых доктрин, то нас ждало бы разочарование: почти все, чему учил Иеремия, было уже сказано его предшественниками. Однако при внимательном чтении его книги нетрудно уловить одну важную черту, которая объясняет тайну его влияния: от главы к главе в ней все яснее вырисовывается яркая живая индивидуальность автора. На фоне обличений и угроз, изрекаемых от лица Ягве, время от времени прорывается и собственный голос Иеремии, звучат слова, исполненные печали, жалоб, недоумений. У пророка нет уже цельности старых титанов Библии, он — сын другой эпохи, времени пробуждения личностного начала. Знаменательно, что он был современником Архилоха, первого греческого поэта-индивидуалиста. Пророк не похож на воина Ягве, беспрекословно исполняющего Его повеления, какими были Амос или Исайя; он не редко противится Богу. Если угодно, это — посланник, сохраняющий за собой право особого мнения о том, что ему велено возвещать. Дальше любого пророка отстоит Иеремия от восточного мистицизма с его растворением личности в экстазе. Он принужден бороться с собой, чтобы сохранить верность Божьему призыву. Страдалец Осия был его предтечей, но более всего он сходен с Иовом и некоторыми из псалмопевцев. Человек, склонный к меланхолии, раздираемый противоречиями, привыкший видеть все в мрачном свете, Иеремия постоянно обуреваем сомнениями и мучится неразрешимыми вопросами.

В чем же заключается роль этого последнего пророка, жившего до изгнания? Чему сегодня может научить нас Иеремия? Ответить на это можно по-разному, но в любом случае ответ будет связан с особенностями его напряженной внутренней жизни, с его личным религиозным опытом. Этот продолжатель пророка Осии остается нам дорог со всеми его слабостями, ибо мы находим в нем человека, который познал тайну непосредственной живой осоеды с Богом. Мир интимной молитвы, мир переживаний апостола Павла, Августина и Фомы Кемпийского уже был знаком сердцу Иеремии. Иеремия встретил на своем пути Того, Кого ощутил как близкое Существо, Кого можно любить, с Кем можно говорить и даже спорить, как с другом. Неприступный Царь Славы, явившийся Исайе, грозный Судья, вещавший устами Амоса, Михея и Софония, в опыте Иеремии приближается к человеку, преодолевая дистанцию, открывая Свой живой человеческий Лик. Здесь обнаруживается прямое соответствие между Откровением и воспринимающей его душой. Ярко выраженное индивидуальное самосознание пророка позволяет ему углубить личностный аспект «богопознания». При всем том меньше всего Иеремию можно назвать человеком, погруженным лишь в свои внутренние проблемы. В нем нет крайнего индивидуализма, отрывающего человека от прочих людей, он сознает себя членом народа Божия, ответственным за своих собратьев. Божественный призыв бросает пророка в самую гущу событий, побуждает его к неустанной борьбе. А борьба его была долгой и тяжкой. Иеремия не вспыхнул на короткое время огневым сигналом в ночи, подобно Амосу, Осии и Софонии, его не окружал, как Исайю, ореол почитания при жизни. Преследуемый ненавистью, отвергнутый близкими, не имеющий семьи, заклейменный как предатель, он одиноко проходил по жизни с ощущением зрячего в стране слепых. И порой не в радость становилось ему его прозрение. Только Барух, ученый человек, своей преданностью смягчал горечь всеобщего непонимания, Ему мы обязаны тем, что речи Иеремии и память о событиях его жизни были сохранены в годы изгнания.

* * *

Иеремия родился около 645 года в конце мрачного правления Менаше. Он провел детство и юность в Анатоте — маленьком городке в нескольких километрах к северу от Иерусалима. Жители Анатота, принадлежавшие к старым левитским семьям, гордились своим прошлым. Их предки были удалены из столицы еще при Соломоне, но сохранили славные предания старины. Здесь недолюбливали царей, высоко ставили патриархальную простоту и с благоговением говорили о временах Моисея. Анатот фактически находился уже вне земель колена Иудина, и в нем были живы традиции Севера. Книга Осии и Тора с их тоской по оставленному Завету могут дать ясное понятие о настроениях, господствовавших в этом левитском поселке.

Отец Иеремии был священником, но, так как доходы от совершения обрядов были невелики, он, как и другие левиты, занимался земледелием и разведением овец. В этой полукрестьянской среде всегда ценилось знание Слова Божия. Проповеди Иеремии свидетельствуют о том, что он был воспитан на священной литературе. Друзей в Анатоте у будущего пророка, по-видимому, не было, и поэтому главными собеседниками его стали религиозные книги, образы и идеи которых целиком завладели его душой.

Иеремия с детства должен был слышать о гонениях за веру в Иерусалиме, о гибели исповедников и, вероятно, нередко задумывался над трагическими судьбами народа Господня. Что ожидает его в будущем? Как исправить то, что было сделано в страшные годы отступничества? Есть ли еще путь к спасению?

Нетрудно предположить, что именно эти вопросы вставали перед юношей, когда с высоты анатотского холма смотрел он на далекие горы Галаада и на серую гладь Мертвого моря. Широкие панорамы невольно навевали раздумья, а запечатленные в сердце слова пророков давали неясным думам форму и направление. Впрочем, единственное, что можно утверждать определенно об этом раннем периоде жизни Иеремии, — это то, что его не манили ни широкий мир, ни борьба. Скорее всего он предпочел бы никогда не покидать своего тихого городка.

Но путь Иеремии должен был стать иным.

* * *

Как мы уже знаем, 626 год явился переломным для Иудеи. Иеремия, которому тогда было около двадцати лет, мог видеть отряды царя Иосии, проходившие мимо Анатота на север, и вместе с жителями встречать их после победоносного возвращения. Многие не верили своим глазам и предсказывали наступление нового счастливого времени. Но именно в эти дни, когда всех охватили волнение и радость, жизнь Иеремии круто изменилась в неожиданную сторону: он явственно услышал внутренний голос, призывавший его возвестить людям волю Господню и объявлявший, что ему, сыну Хилкии, еще до рождения было определено стать «пророком для народов».

Робость и колебания овладели юношей, когда он понял, какой трудный подвиг возлагается на него. Сам он так описывает свои попытки уклониться от призыва:

«И сказал я: о Владыка мой Ягве! Видишь, я не владею словом, потому что я юн. И сказал мне Ягве: не говори „я юн“, ибо ко всем, к кому Я пошлю тебя, ты пойдешь и все, что Я повелю, скажешь. Не бойся ничего пере ними, ибо Я буду с тобой. И Ягве простер руку Свою, и коснулся уст моих, и сказал: вот Я вложил слова Мои в уста твои. Смотри, ныне поставил Я тебя над народами и царствами, чтобы искоренять и разрушать, губить и разорять, строить и насаждать». (1.6,10)

Таким образом перед Иеремией была поставлена задача: в решающий для народа час беспощадно выкорчевывать нечестие и зло с тем, чтобы насаждать семена грядущего Царства. И пусть вся страна празднует освобождение от древнего врага, пророк должен прервать ее веселие, поднявшись «как крепость, как железная башня, как стена медная против царя Иудеи, против князей ее, против священников ее и против народа земли».

Иеремия направляется в Иерусалим, туда, где подобает говорить пророку Божию. До города около часа быстрой ходьбы. Когда он входит в ворота, он слышит шум и ликующие крики: столица охвачена праздничным возбуждением. Недавнее прошлое забыто, о покаянии никто не помышляет. Во всем винят Ниневию и плохих правителей. У всех на устах пророчество Нафана о вечной славе дома Давидова.

Никакое праздничное богослужение не проходит теперь без выступлений пророков, которые изрекают перед народом глаголы Господни и поют священные гимны.

На этот раз пророчествовать будет левит из Анатота.

Быть может, Иеремия произнес свою речь с того самого помоста, откуда говорили Исайя или Михей, и поэтому их слова ожили в его сознании, во всяком случае, вначале он заговорил языком старых пророков. Желая напомнить народу о его измене Моисееву Завету, он повторил притчу Осии о неверной жене, притчу Исайи о винограднике. Он не мог не сочувствовать решению царя Иосии покончить с язычеством в стране, но при этом ясно видел, сколь поверхностным оставалось «обращение» масс. Еще и еще раз воскрешал Иеремия картины времен отступничества. Даже язычников готов был он ставить в пример Израилю:

«Пойдите на Греческие острова и посмотрите, пошлите в Кидар, разузнайте хорошенько и посмотрите: было ли что-нибудь подобно этому? Переменил ли какой-нибудь народ богов своих (хотя это и не боги)? А Мой народ променял Славу свою на тщету. Подивитесь этому небеса и содрогнитесь от ужаса». (2.10–12)

Пророк, намеренно сгущая краски, рисует картину народного падения. Он заранее отвергает все оправдания и разит беспощадно. Мало того, что народ в годы узаконенного нечестия надругался над своей верой и погрузился в омут язычества, он и теперь еще не полностью отказался от суеверий и идолов. Чего стоят клятвы именем Ягве, когда заветы Его ни во что не ставятся, когда рядом с Его храмом еще теплятся очаги преступного идолопоклонства? Как можно терпеть тех, кто думает, что можно одновременно служить Ягве и истуканам? «Удивительное и страшное делается в этой стране, — говорит Иеремия, — пророки пророчествуют ложь, священники господствуют с их помощью, а народ Мой любит все это» (5.31).

В другой раз, подражая Софонии, Иеремия поет перед толпой грозную песнь о возмездии. Пусть не обольщают себя иудеи падением одного врага: явятся и другие. Там, на севере, где слышен шум битв, Ягве готовит полчища новых завоевателей. Они придут, неотвратимые и звероподобные, говорящие на неведомом языке и не знающие пощады… Предсказывая это новое нашествие, Иеремия сам пугается своих слов.

«И сказал я: о Владыка мой Ягве! Неужели Ты только обманывал этот народ и Иерусалим, говоря: „мир будет у вас,“ а между тем меч доходит до души?»

(4.10)

Как мучительно говорить это людям, едва только вкусившим радость освобождения! Но пророк не в силах противиться внутреннему голосу. Ему остается только оплакивать свой народ, страну и себя в жалобной песне:

Утроба моя, утроба моя!

Стонет сердце мое, не могу молчать.

Ибо слышишь, душа моя, звук трубы

и крики сражения…

Мрак застилает глаза пророка, все вокруг погружается в пучину гибели.

Гляжу я на землю —

и вот на ней разгром и запустение,

На небеса -

и нет в них света.

Гляжу на горы -

и вот они сотрясаются,

и все холмы колеблются.

4.19-20

Увы! Никаких уроков не извлекла Иудея из судьбы своей «сестры» — Северного царства. Теперь израильтянам дается последний день для покаяния; Север и Юг должны, объединившись, пойти по пути покаяния и исправления.

«Возвратитесь, дети-отступники, — говорит Ягве, — ибо Я сочетался с вами, и возьму вас по одному из города, по два из племени, и приведу вас на гору Сион» (3.14).

Хотя Иеремия и разделял веру в мировую миссию Иерусалима, но он меньше всего думал, что для этого достаточно культовой реформы. Если люди обратятся к Богу со всей искренностью, то внешние символы богопочитания окажутся даже излишними;

В те дни не будут говорить больше:

«Ковчег Ягве, Ковчег Ягве!»

Он и на ум не придет, и не вспомнят о нем, и

не будут приходить к нему,

и уже не станет его.

3.16

Пророчество Нафана исполнится, но исполнением его явится не освобождение Израиля от иноземных врагов, а сила его веры, которая просветит человечество:

«В то время назовут Иерусалим престолом Ягве, и все народы ради имени Ягве соберутся в Иерусалиме и не будут более поступать по упорству злого своего сердца» (3.17).

Как страстно должен был желать пророк, чтобы эта вселенская Пятидесятница свершилась на его глазах! Но толпа, опьяненная политическими успехами, осталась глуха к его призыву: никто не любит, когда ему открывают глаза на его заблуждения; Иеремия же не был демагогом и не умел льстить народу. Во имя Израиля он начал борьбу с самим Израилем и не замалчивал его грехи, потому что хотел спасти его. Патриоты возмущались его речами, предпочитая слушать тех пророков, которые от имени Ягве сулили им новые победы. Между тем Иеремия больше, чем какой-либо из пророков, любил свой несчастный народ и многострадальную землю. Такая же суровая любовь позволила Данте назвать Италию рабой и домом разврата.

Убедившись, что простой народ не желает его слушать, Иеремия попытался найти сочувствие среди образованных и влиятельных горожан. Ведь они теперь поддерживали замыслы царя и его религиозное рвение. Но иерусалимская знать встретила насмешками молодого проповедника. Он слишком многого от них требовал, и его обличения их раздражали. После ряда неудач Иеремия понял, что его попытки бесполезны. Ему стали противны эти беспечные и самодовольные болтуны. «Похотливые жеребцы, — саркастически отзывался он о них, — каждый из них ржет на жену другого».

Таким образом, итог первых выступлений пророка оказался ничтожным. Никто не обратил серьезного внимания ни на него, ни на его увещевания. «Обойдите улицы Иерусалима, — мрачно говорил Иеремия, — посмотрите и разведайте, поищите на его площадях, найдете ли вы честного человека, найдете ли соблюдающего правду и ищущего истину?»(5 гл.).

Он сделал все, что было в его силах, чтобы выполнить повеление Божие, но слово его оказалось гласом вопиющего в пустыне.

Иеремия вернулся в родной городок без всякой надежды на подлинное возрождение Израиля. Но вскоре в Иерусалиме произошло событие, которое, казалось, могло поколебать его пессимизм.

 

Иерусалимская реформа

Иудея и Израиль 622–609 гг.

Царю Иосии шел двадцать шестой год, он был молод, смел, энергичен и почти совсем освободился от опеки старых сановников. При дворе образовался теперь тесный круг поборников реформ. В него входили: секретарь царя Шафан, его сын Ахикам, комендант Иерусалима Маасея, Шаллум, заведовавший дворцовыми облачениями, верховный священник столицы Хилкия. Опираясь на них, Иосия наконец пошел на окончательный разрыв с Ниневией. До сих пор он все еще формально числился ее данником. Занятая борьбой с врагами, Ниневия довольствовалась номинальным подчинением Иудеи.

Весной 622 г. Иосия объявил о полном восстановлении царства Давида, простиравшегося «от Дана до Беершебы».

Чтобы поднять значение Иерусалимского храма, царь замыслил произвести в нем капитальную реставрацию. За триста лет своего существования Дом Божий пришел в ветхость. Вследствие того, что предпочтение нередко оказывалось другим святилищам, он надолго оставался без надлежащего ремонта. Некоторые цари производили в нем перестройки, изуродовавшие ансамбль.

Ответственное дело реставрации было поручено царскому секретарю Шафану, который должен был следить за ходом работ и время от времени доносить о них Иосии. Ремонт требовал больших средств: во многих местах нужно было заменить плиты облицовки, обновить деревянные стропила и обшивку. Для оплаты рабочих была вскрыта храмовая казна, состоявшая из народных пожертвований.

Однажды, когда Шафан пришел в храм, чтобы проверить, как подвигается работа, священник Хилкия сказал ему: «Я нашел в Доме Божием книгу Торы», — и подал Шафану свернутую рукопись.

Секретарь ознакомился с содержанием свитка и сразу же понял, что это необычайно ценная находка. Перед ними были заповеди, данные народу через Моисея. Книга могла оказать большую помощь инициаторам реформы.

Явившись на доклад к царю, Шафан сообщил ему, что средства храмовой казны израсходованы, а в конце добавил: «Хилкия, священник, дал мне книгу». Иосия заинтересовался манускриптом, и Шафан прочел ему несколько мест из Торы.

«Полностью уничтожьте, — услышал царь, — все места, где народы, которых вы изгоните, служили своим богам на высоких горах, и на холмах, и под всяким тенистым деревом. Разрушьте их жертвенники, разбейте их каменные столбы, срубите священные деревья и сожгите статуи богов, чтобы вам уничтожить имя их в тех местах. Вы не должны делать подобного для Ягве, Бога вашего, а только в то место, которое Ягве, Бог ваш, изберет из всех колен ваших, чтобы там пребывало Имя Его, — туда приносите все сожжения ваши, и жертвенные трапезы ваши, и дары, и приношения, и обеты ваши» (Втор.12.2).

Для Иосии не было сомнения, что речь здесь идет об Иерусалиме. А ведь Израиль уже не один век сооружал алтари Ягве повсюду в городах и селениях!..

«Если не послушаешь голоса Ягве, Бога твоего, — читал далее Шафан, — придут на тебя проклятия, и поразит тебя Ягве, отведет тебя и царя твоего к племени, которого вы не знали, и будешь притчею и посмешищем среди народов» (28.15).

Теперь для Иосии стало ясно, почему Бог столь долго отвращал лицо от людей Своих: нужно было не только уничтожить идольские алтари (а ведь их еще много и в самом Иерусалиме!), но и все святилища Ягве, кроме Сионского храма. Значит, правы были пророки, когда проклинали тельцов Дана и Бетэля и поносили полуязыческие обряды в честь Ягве на холмах! Как избежать теперь небесного гнева?

Разодрав свои одежды в знак скорби, царь заплакал и велел своим ближайшим помощникам немедленно найти пророка Божия, чтобы испросить совета. «Пойдите, — сказал он, — вопросите Ягве от меня и от всей Иудеи о найденной книге, потому что велик гнев Ягве, воспылавший на нас за то, что отцы наши не повиновались словам этой книги и не поступали по ее заветам».

Как ни странно, но в этот момент в Иерусалиме не нашлось ни одного пророка, к которому можно было бы обратиться. Софония, вероятно, уже умер, Иеремия уединился в Анатоте, да и вообще не был авторитетен. К простым царским пророкам, произносившим молитвы во время службы, посланные, видимо, не желали идти, так как не очень верили им. В конце концов было решено обратиться к жене царедворца Шаллума — Голде. Эта мудрая женщина уже давно слыла пророчицей, говорившей по вдохновению свыше. Она жила на окраине города, и туда направилась делегация во главе с Шафаном и священником Хилкией, нашедшим Тору.

Голда приняла посланных сурово. Она уже прослышала о содержании книги. «Скажите человеку, который послал вас ко мне, — заявила она, — так говорит Ягве: Я пошлю бедствие на место это и на жителей его, все угрозы книги, которую читал царь Иудейский, за то, что оставили Меня и кадят другим богам, прогневляя Меня всеми своими делами, и горит гнев Мой против этого места, и не угаснет».

Впрочем, относительно самого царя Голда прибавила, что он не доживет до дня бедствий и за свою ревность примет мирную кончину.

Через несколько дней после находки глашатаи объявили в Иерусалиме, что царь созывает народ в храм. Встревоженные жители спешили собраться во дворе Дома Господня, чтобы услышать царскую волю. Когда храмовая площадь была запружена толпой, Иосия, окруженный духовенством и сановниками, поднялся на возвышение у колонны. Он громогласно объявил, что в храме найдена священная книга Торы, в которой Бог возвещает свой Завет Израилю. Царь велел подать ему свиток и стал читать. Над собравшимися, как встарь, зазвучали полузабытые слова Десяти Заповедей, прогремел страстный призыв: «Шема Исраэль!», воскресли грозные предостережения относительно языческих соблазнов, завершающиеся благословениями и проклятиями.

«В этот день, — читал Иосия, — сказал ты Ягве, что Он будет Богом твоим и что ты будешь ходить путями Его, хранить уставы Его, и заповеди Его, и законы Его и слушаться гласа Его. И Ягве обещал тебе сегодня, что, если ты будешь храпеть все заповеди Его, ты будешь Его собственным народом, как Он говорил тебе» (26.17–18).

Это был знаменательный час в истории Израиля. Рожденный не как нация, а как община верных, народ Божий возвращался теперь к своему истоку. Здесь, перед вратами храма, после долгих лет забвения и отступничества вновь обозначилась его особая судьба; здесь из национального племенного единства высвобождалось единство иное, духовное, которого чаяли пророки и которое шесть веков спустя будет утверждено на этой самой земле и в этом святом граде.

Закончив чтение, Иосия призвал собравшихся вновь заключить с Богом Завет, который был нарушен отцами. Кроме того, он объявил, что последние следы идолопоклонства подлежат истреблению, а единственным местом принесения жертв будет отныне храм Иерусалимский.

Человек порывистый и импульсивный, Иосия не стал медлить с исполнением требования Торы. Прежде всего нужно было вымести из столицы все, что напоминало об идолопоклонстве. Пример прадеда, царя Езекии, вдохновлял Иосию на самые решительные действия. Храм был еще раз тщательно осмотрен. Жаровни, кадильницы, фетиши, статуэтки — принадлежности обрядов в честь Ваала и Астарты — все это было сложено в кучу, вынесено из города и сожжено в овраге. Потом пришел черед колесницы для процессий и алтарей, воздвигнутых Менаше. По всему Иерусалиму стоял шум разрушения, грохот падающих камней, за стенами поднимались клубы черного дыма.

Особенное отвращение вызывал у царя Тофет — место в Генномской долине, где в жертву Молоху приносили детей. Он приказал не просто истребить все следы изуверского культа, но и устроить в Тофете свалку нечистот.

Покончив с делами в столице, Иосия отправился на север, чтобы лично проследить за тем, как исполняются там повеления Торы. Для того чтобы народ и после разрушения не приходил совершать обряды на старых алтарях, развалины подвергались «осквернению»: на них сжигались старые кости; считалось, что после этого место уже непригодно для жертвоприношений. Так поступал Иосия не только со святилищами Астарты, Кемоша и Милкома, которые построил Соломон на Елеонской горе, но и со святилищами Ягве.

Служителям этих алтарей Ягве было приказано покинуть свои места и идти в Иерусалим.

Пуританский поход продолжался, и скоро отряд Иосии достиг Бетэля, главного религиозного центра северян, пощаженного даже ассирийцами. Здесь Амос некогда предрекал гибель Эфраима, а Осия призывал небесные громы на тельцов, отсюда же шел яд векового раскола Израиля и Иуды. Теперь пробил последний час старого святилища: Иосия велел уничтожить его и предать «осквернению». Когда его слуги вынимали кости из склепа, чтобы сжечь их на месте алтаря, царь заметил, что неподалеку стоит какое-то сооружение. «Что это за памятник?» — спросил он, думая, что перед ним еще один недозволенный алтарь. Но ему объяснили, что это гробница человека Божьего, предсказавшего конец Бетэльского храма. Иосия с почтением остановился у памятника; он увидел в нем зримое доказательство правоты своих решительных действий.

Наконец отряд вступил в пределы Галилеи. Там оставалось еще много языческих капищ, построенных переселенцами с востока. Уничтожить их было труднее: Иосии оказали сильное сопротивление, поддерживаемое жрецами.

От Галилеи царь повернул назад и к празднику Пасхи прибыл в Иерусалим.

14 число весеннего месяца написано было первым днем пасхальных торжеств. Царь объявил, что в этот день он дарит народу животных для праздничных жертв из своих стад. Духовенства в городе было теперь много, как никогда, число его пополнилось за счет уничтожения провинциальных храмов. Священники отделяли от жертвенных животных часть, положенную для алтаря, а остальное тут же варили и жарили на кострах. Пиршество превратило город в единую пасхальную горницу. Повсюду перед народом читались поучения из Торы.

* * *

До нас не дошли сведения о событиях, которыми были наполнены тринадцать лет, протекшие между находкой Торы и смертью Иосии. Все это время усилия реформаторов, вероятно, не ослабевали. Полностью освободившись от власти Ассура, Иудея спешила наладить свою внутреннюю жизнь и согласовать ее с требованиями Второзакония. Тора была для нее теперь всем: и гражданским, и религиозным кодексом, а следовательно, дух социальной справедливости, которым Тора была проникнута, становился отныне идеалом Иудейского царства. Впервые в истории государство приняло столь человечные законы, защищавшие интересы беднейших слоев населения. Напомним, что в том самом году, когда была обнародована Тора, в Афинах ввели законы Драконта, отличавшиеся небывалой жестокостью, о которых сами греки говорили, что они написаны не чернилами, а кровью.

Неудивительно, что влияние Второзакония привело Израиль к быстрому расцвету. Города снова стали многолюдными, возродились ремесла, торговля, земледелие. О благоденствии страны при Иосии свидетельствуют даже раскопки.

Но при всем этом не следует изображать иерусалимскую реформу в розовых тонах. Есть все основания полагать, что народ, невзирая на свою любовь к Иосии, осуждал религиозную политику царя и противился ей. Поэтому дело реформы в значительной степени приобретало характер чисто официальный.

Показательно, что все эти годы мы почти ничего не слышим о Иеремии. Как объяснить это? Почему пророк, призванный бороться с заблуждениями народа, не встал в ряды активных деятелей реформы? Прямого ответа на этот вопрос нет; здесь можно лишь строить догадки.

Впрочем, есть одно свидетельство, доказывающее, что некоторое участие в деле Иосии пророк все же принял. В Анатоте и в Иерусалиме он несколько раз выступил с призывами следовать заповедям Торы. «Слушайте слова этого Завета, — говорил он, — и исполняйте их». Он напомнил народу, как часто слово Божие нарушалось им и какие горькие плоды приносило непослушание (11.2).

В родном городке проповеди Иеремии вызвали бурное негодование. Сельское духовенство, вероятно, сочло его предателем всего сословия левитов. Действительно, невзирая на прямые указания Торы, столичные священники оттеснили прочих левитов на задний план. Бессильные перед царем, левиты обрушили свой гнев на Иеремию. Даже родные братья восстали против него; многие земляки угрожали пророку расправой и пытались даже убить его.

* * *

В те годы мировые события тоже могли представляться как знак близости мессианской эры, в том смысле, как ее понимал простой народ.

В двадцать шестое лето правления Иосии мидийский царь Киаскар в союзе с Вавилоном начал кампанию против Ассирии. Бывшая владычица мира занимала теперь территорию не намного больше Иудеи.

В июле 614 года мидийцы уже подступали к стенам древнего города Ашшура. Защитников его охватила паника, и крепость пала удивительно быстро. Через несколько дней после штурма к берегам Тигра подоспел Набопаласар, но Ашшур был уже взят.

Никогда еще не обрушивался на ассирийцев столь сокрушительный удар. У них, правда, еще оставалась неприступная Ниневия и надежда на помощь арамейских племен. Но слишком велика была ненависть к империи, чтобы можно было рассчитывать на серьезную поддержку. У всех еще была жива в памяти участь, постигшая Мемфис и Фивы, Вавилон и Дамаск, Самарию и Лахиш. Финикийцы и евреи, египтяне и халдеи, эламиты и кавказцы — все успели ощутить на себе тяжкую руку солдатской державы и теперь видели, что она стоит перед лицом возмездия.

Даже язычники усматривали в судьбе Ассирии кару за ее преступления. Так, вавилонский летописец видел здесь расплату за святотатства Синахериба. Но особенно сильное впечатление эти события произвели на еврейских пророков. Катарсис исторического воздаяния явился как бы благой вестью для тех, кто в мучительном недоумении смотрел на разгул грубой силы. И поэтому, когда можно было ждать, что Ниневия пожнет плоды своих зверств, ее близкий финал был воспринят как суд Божией правды.

Об этом пел грозные песни в храме Иерусалимском иудейский поэт Наум Элькошит. В них воедино слились гнев и радость, ликование народов о гибели тирана.

Поэмы Элькошита проникнуты эпической силой, образы их красочны и монументальны. Иногда кажется, что он воочию видит последние часы Ниневии.

* * *

Летом 612 года предсказание иудейского певца исполнилось буквально. Киаскар мидийский и Набопаласар осадили Ниневию. После трех отчаянных схваток ассирийцы бежали. Столица их была предана огню. Царь Ниневии покончил самоубийством.

Однако агония Ассура еще длилась. Некий Асурбалит провозгласил себя царем и укрылся с остатками армии на севере, в Харране. Оттуда он послал гонцов в Египет с мольбой о помощи. Крах Ассирии открывал перед фараоном Нехо II возможность восстановить контроль Египта над сирийскими областями.

Осенью 609 года египетская армия выступила на север. Планы Нехо были, вероятно, неопределенными: скорее всего он намеревался действовать в соответствии с обстоятельствами. Захватив филистимский город Газу, Нехо двинулся на север вдоль побережья. В Галилее ему предстояло свернуть на восток и, перейдя Иордан, направиться к Евфрату.

Когда царь Иосия получил сообщение о том, что египтяне идут по его земле, он немедленно велел собрать войско, чтобы преградить путь фараону. Нехо не хотел ослаблять своих сил и поэтому отправил послов к Иосии, лицемерно заверяя его в своих мирных намерениях. «Мне нет до тебя дела, царь Иудейский, — писал он, — не против тебя я иду сейчас, а иду туда, где у меня война». Но Иосия не поверил в искренность фараона. Он не без основания опасался, что, вернувшись с победой, Нехо станет претендовать на власть в Палестине. К тому моменту, когда египтяне вступили в Галилею, Иосия уже выстроил свои отряды близ Мегиддо и заявил, что не пропустит фараона с миром. Это была ошибка: иудейский царь не рассчитал своих сил, противопоставив их огромной, хорошо обученной армии Нехо. К тому же исход битвы был предрешен с самого начала: при первых же выстрелах египетских лучников Иосия, стоявший впереди на колеснице, был тяжело ранен. Его уложили на повозку и погнали лошадей в Иерусалим. Лишенное своего вождя, иудейское войско в беспорядке отступило, а Нехо, разграбив Мегиддо, двинулся дальше.

Истекающий кровью Иосия был доставлен в столицу и вскоре умер. Вся страна как бы оцепенела в горе и недоумении: тот, кого почитали лучшим из царей Иудеи, кому была предсказана мирная кончина, нашел преждевременную смерть на поле боя!

Пророк Иеремия написал траурную элегию на смерть царя-реформатора. Он любил Иосию, но к такому исходу дела был готов, ибо не верил в скорое прощение Израиля. Внезапный удар подтвердил его худшие опасения. Дело реформы оказалось тщетным. Она осталась слишком поверхностной, неуклюже прикрыв одеждами ягвизма языческие корни, все еще живые в сердце народа. Пророк подозревал (и не ошибся!) лицемерие многих «обратившихся» и даже в лучшие годы оставался при убеждении, что только горькая чаша разочарований, разрыв с патриотическими иллюзиями принесут Израилю исцеление от духовных недугов. Собственно, и Иосия пал оттого, что возомнил себя политическим мессией. Но не могучим царством, не второй Ниневией призван быть народ Ягве…

* * *

В отличие от Иеремии, для большинства иудеев смерть благочестивого царя была необъяснимым, ошеломляющим ударом. Это была трагедия, причину которой они были не в силах найти. Псалмопевцы, сопровождавшие процессию с телом царя, изливали скорбь народа в печальных песнях. Один из этих певцов, пророк Аввакум, сложил в те дни псалмы, исполненные горя и философских раздумий.

Аввакум, этот предшественник Иова, вопрошает Бога с дерзновением и искренностью, на которые дает право только бесконечное доверие к Нему.

О Ягве! Доколе взываю я,

а Ты не слышишь?

Кричу к Тебе про обиду,

а Ты не спасаешь?

Зачем Ты даешь мне видеть неправду

и смотреть на бедствие?

Грабеж и насилие предо мною;

царит вражда, возникает раздор.

Оттого потеряла силу Тора

и не совершается справедливость,

Что нечестивый побеждает праведного;

Оттого извращается правосудие.

(1.2–4)

Это — старый, как мир, вопль, извечный вопрос человека, возникающий тогда, когда он хочет мерить таинственную высшую правду мерками своей, человеческой правды. Ему так хотелось бы, чтобы добродетель автоматически приносила благоденствие, а зло немедленно бы каралось! Казалось бы, те, кто исполнял закон Божий, должны были получить на земле награду: побеждать, обогащаться и править. А вместо этого Зло торжествует, а праведники унижены, гонимы и гибнут. Как совместить это с Божественной справедливостью? Почему господь не позволил возвеличиться «Эммануилу», почему Он дает власть этим фараонам и месопотамским владыкам?

В ответ на свое вопрошание Аввакум слышит весть о новой грозе: фараон будет повергнут, но годы испытаний еще не кончились; новые властители придут на смену прежним. Кто они? Персы, мидийцы, варвары неведомых стран? В псалме Аввакума они названы «касдим», халдеями; это племя тогда правило в Вавилоне. Но по существу здесь образ любой державы, которая алчно поглощает народы. Это — чудовище, служащее лишь своему ненасытному честолюбию: «Сила его — бог его».

Пророк ужасается видению этого нового поработителя. Он опять с мольбой обращается к Богу, веря в Его святость и справедливость:

Ягве! Не Ты ли издревле Бог мой?

Святой мой! Не дай погибнуть мне!

Ведь только для Суда Ты попустил его?

Оплот мой! Для кары Ты поставил его?

Слишком чисты Твои очи, чтобы смотреть на злодейство!

Ты не можешь выносить вида нечестивого.

Как же Ты смотришь на злодеев

и молчишь, когда нечестивый пожирает праведного?

(1.12–13)

Ночью поднимается пророк на башню, чтобы здесь, в тишине и уединении, услышать ответ Божий. Перед ним расстилаются волнистые горы, окружающие Иерусалим; Сион спит тревожным, болезненным сном, окутанный черным покровом скорби. Иерусалим… Город царей и пророков, город обманутых надежд. Как мал он в сравнении с Фивами, домом Амона, великим Вавилоном и погибшей Ниневией! Но вот здесь стоит провидец, упорно всматривающийся в темный небосвод; он ожидает ответа от Бога, ответа себе, Израилю, всему человечеству. Доколе, Господи?.. Эта вопрошающая фигура на городских стенах вырастает в исполина, поднимаясь к звездам, воплощая в себе все духовное томление мира. Доколе, Господи?..

Миновала ночь. Наступает утро, поднимается дым курений, звенят серебряные трубы, открываются ворота. Певец снова стоит перед алтарем. Люди внимают ему, а он возвещает то, что услышал в безмолвии ночи. Бог ответил. Теперь пророк знает, что мир и полнота жизни будут обитать в тех, кто, невзирая ни на что, не усомнился в Боге, кто до конца будет доверять Ему:

Вот у надменного не устоит душа,

ПРАВЕДНЫЙ ЖЕ ВЕРОЮ СВОЕЮ ЖИВ БУДЕТ.

(2.4)

Таков единственный спасительный исход из темных лабиринтов жизни. Вера — это то невыразимое, чем достигается пребывание с Богом; она поднимает человека туда, где сами собой разрешаются все вопросы и недоумения, ибо он начинает видеть жизнь глазами Божиими.

Об этом невозможно рассказать на земном языке, поэтому Аввакум и не пытается дать никакой богословской теодицеи, никакого логического оправдания тайны. Он лишь знает, что Бог творит Свои суды иначе, нежели человек, что нужно лишь всецело вверить Ему себя. Этот итог вопрошаний Аввакума, слова о животворящей вере повторит апостол Павел, когда будет говорить о приобщении человека к мистерии Искупления.

Псалмы пророка Аввакума завершаются величественным гимном о Богоявлении, в котором воскресают звуки и образы древней ханаанской поэзии. Это поистине «виденье, непостижное уму». Певец указывает Израилю на Творца, грядущего по вселенной; от поступи Его содрогаются звезды и горные хребты, Сущий являет Себя тайновидцу как единственный Владыка мира, вершащий Свои деяния вопреки злу и мятежу твари.

Среди исторических гроз, которые гимн изображает в виде стихийных катаклизмов, доверие к Богу стоит незыблемой скалой, оплотом твердости и мужества. Душа поэта охвачена экстатическим трепетом и переполняется любовью к Зиждителю. Эта любовь ищет не даров Его, но близости к Нему. Само Его существование становится источником неиссякаемой радости и примирения:

Я буду спокоен в день бедствия,

когда губитель восстанет на народ мой.

Пусть и смоковница не расцветает,

пусть не плодоносит лоза виноградная;

Пусть и маслина отказала, и нива не даст пищи,

пусть не станет овец в загоне и быков в стойле,

Но и тогда я буду радоваться о Господе

и веселиться о Боге спасения моего.

Ягве — сила моя,

Ему, Победителю, песнопение мое!

(3.16–19)

Итак, в лице пророка Аввакума Остаток Израиля сделал выбор: он поднялся над религией, которая ищет лишь видимых наград, а без них колеблется и гаснет. Из трагического мрака вера Аввакума вышла обновленной, преображенной и бескорыстной, как всякая подлинная любовь.

 

Иеремия против Иерусалима

Иудея 609–597 гг.

Преемником убитого царя-реформатора должен был стать старший из его трех сыновей — Элиаким. Но в Иерусалиме хорошо знали заносчивый нрав царского первенца, и поэтому «народ земли» отдавал явное предпочтение Шалуму, второму сыну Иосии. Во время смуты, охватившей город после поражения у Мегиддо, совет старейшин сумел отстранить Элиакима и возвести на престол Шалума. Он был торжественно помазан в храме и принял тронное имя Иоахаз, что значит «Ягве крепок».

Но не прошло и трех месяцев после коронации, как новое бедствие постигло Иудею. После безуспешного похода на Евфрат и в Сирию вернулся фараон Нехо. На этот раз его послы прямо объявили, что отныне власть Египта над Палестиной восстанавливается. Противиться было бесполезно, и Иоахаз вынужден был ехать к фараону в Риблу для принятия вассальной присяги.

Обойденный Элиаким, вероятно, воспользовался моментом, чтобы наверстать упущенное. В результате фараон задержал Иоахаза при себе и затребовал в ставку Элиакима. Воцарилось напряженное ожидание; Иеремия предсказывал, что Иоахаз уже больше никогда не вернется на родину. А вскоре пришло известие, что Нехо возвращается в Египет, увозя Иоахаза в качестве пленника. Царем же над Иудеей он утвердил Элиакима, который, видимо, сумел убедить Нехо в своей лояльности. В знак подчинения он получил новое имя Иоаким.

Двадцатипятилетний царь был прямой противоположностью своему отцу. Больше всего он любил увеселения и роскошь, религиозными вопросами не интересовался, политической независимости не искал. В течение одиннадцати лет своего правления он, насколько это было возможно, хранил верность фараону, из рук которого получил власть. Дань, возложенную на него Нехо, он не пожелал выплачивать из казны или из средств богачей, но обложил податью весь народ. Те самые люди, которые не желали, чтобы он царствовал, теперь вынуждены были оплачивать цену его короны. Уже в этом своем первом шаге был весь Иоаким.

Главной заботой царя стала перестройка дворца. Пренебрегая денежными трудностями, он велел обшить его залы дорогим кедром и всячески их украсить. Иеремия впоследствии говорил, что этот дворец, где рабочих принуждали трудиться безвозмездно, построен на «неправде и беззаконии».

Что касается преобразований Иосии, то, хотя Иоаким формально не отменил их, все дело обновления веры оказалось полностью заброшенным. Первосвященник Хилкия к тому времени умер, и его сменил Азария, человек, во всех отношениях ему уступающий. Духовенство и пророки были рады уже и тому, что не наступила реакция в духе Менаше. Чтобы задобрить их, царь оставил за храмом положение единственного святилища. Сохранение этой внешней стороны реформы радовало тех, кто считал важным уберечь хоть что-то: пусть столь страстно ожидаемая мессианская эра отодвинулась в неопределенное будущее, зато оставался несомненный знак Божиего благоволения — Иерусалим и храм; они стоят нерушимо, и это главное. Ореол святости и неприступности, окружавший город, не померк, а, напротив, стал ярче прежнего. Египтяне не коснулись Сиона; это ли не доказательство того, что Ягве по-прежнему обитает в Своем Доме?

В эти годы патриотизм, раненный крушением политических надежд, стал вырождаться в болезненный национализм. Как это нередко бывает, бедствия подогревали национальное чувство народа. Даже когда после Мегиддо все рухнуло, храм оставался последним прибежищем патриотических чаяний.

Удовольствовавшись малым, его служители смотрели сквозь пальцы на то, что социальные идеи второзакония превращались в пустой звук, что люди охладевали к памяти Иосии.

Исподволь стали возрождаться старые языческие обряды. Кое-где крестьяне вновь старались умилостивить Ваалов, опасаясь засухи, а женщины отыскивали заброшенные амулеты Астарты.

Впрочем, это были уже скорее тени прошлого, которые не могли изменить общей картины набожности и спокойствия. В стране царил мир. Египетское иго не было слишком тяжелым, оно ограничивалось взиманием подати. В остальном же фараон не вмешивался во внутреннюю жизнь Иудеи. Все шло своим чередом: крестьяне обрабатывали землю, писцы трудились в канцеляриях, священники совершали богослужение, царедворцы составляли сметы для построек и содержания гарема, купцы торговали, левиты пели, пророки пророчествовали.

И тогда-то Иеремия вновь был призван выступить против Иерусалима. Как и прежде, не без колебаний решился он возобновить борьбу со своим народом. Внутренний Голос не давал ему покоя, пока он не согласился идти и говорить. Иеремия вынужден был сказать людям самое страшное и непонятное для них. От его слов почва должна была уйти из-под ног любого набожного иудея: пророк объявил войну двум последним кумирам — идее национального превосходства и слепой вере в народную святыню. Одним из первых среди учителей человечества Иеремия возвестил чисто духовную религию, которая, признавая внешние формы, по существу стоит выше их. Пророку надо было показать, что стены храма и камни алтаря не имеют ценности сами по себе. Он готовился развеять миф о нерушимости Дома Ягве, чтобы напомнить о «богопознании», заслоненном внешними формами культа.

Для своего первого выступления Иеремия выбрал внебогослужебное время и пришел к воротам, ведущим во внутренний двор святилища, где обычно глашатаи объявляли волю царя, решались тяжбы и обсуждались общественные события. Когда внимание собравшихся обратилось к нему, Иеремия начал речь, говоря от лица Ягве:

«Исправьте пути ваши и поступки ваши, и тогда Я упрочу пребывание ваше на этом месте. Не полагайтесь на обманчивые слова говорящих: „Здесь храм Ягве! Здесь храм Ягве!“ Если не будете обижать иноземца, сироты и вдовы, если не будете проливать невинную кровь на этом месте и не пойдете за иными богами на беду себе — тогда оставлю Я вас жить на этом месте, на земле, которую Я издревле дал отцам вашим. Вот вы надеетесь на обманчивые слова, которые не принесут вам пользы. Хорошо ли, что вы, воруя, распутничая и принося ложные клятвы, кадя Ваалу и следуя чужим богам, которых не знали прежде, приходите потом и становитесь пред лицом Моим, говорите: „Мы спасены!“ — только для того, чтобы снова совершать все эти гнусности? Не сделался ли для вас Дом этот, названный Моим именем, вертепом разбойников?» (Иер.7 и 26).

Пророк напомнил об участии святилища в Шило, где во времена Судей хранился Ковчег Ягве. Пока народ был верен завету, Бог пребывал с ним, когда же — изменил, Господь перестал охранять святыню; храм Шило был разрушен, а Ковчег захватили враги. Та же судьба постигнет и храм Сионский, если народ не переменит своего образа жизни. Едва только пророк смолк, как на него надвинулась негодующая толпа: как может этот человек кощунственно говорить о гибели Дома Божия? Не Сам ли Ягве обещал, что рука врага не коснется его?

Особенно оскорбили слова Иеремии служителей храма: ведь он же сам из левитов, сам пророчествовал в храме, а теперь говорит богохульные речи против святыни!

«Смерть ему!» — кричали служители; толпа росла, угрожая пророку расправой. Его спасло лишь то, что из дворца на шум вышли князья и старейшины. Выслушав сбивчивые объяснения, они сели у ворот и пожелали узнать подробности дела. Священники выступили вперед и заявили: «Этот человек заслуживает смерти, потому что он проповедует против этого города, как вы слышали своими ушами».

Когда дали слово Иеремии, он обратился ко всем присутствующим.

«Ягве послал меня, — сказал он, — пророчествовать против этого Дома и города все, что вы слышали. Итак, исправьте теперь пути ваши и поступки ваши и послушайтесь голоса Ягве, Бога вашего, и Ягве отменит бедствие, которое изрек на вас. А что касается меня, то я в ваших руках: делайте со мной все, что вам кажется правильным и справедливым. Однако знайте: если убьете меня — то возложите на этот город и на его жителей невинную кровь. Ибо воистину меня послал Ягве, чтобы вложить в ваши уши эти слова» (Иер.26).

Речь пророка произвела впечатление и охладила толпу. Быть может, и сам облик посланца Божия невольно внушал уважение. Одни лишь ослепленные гневом служители храма продолжали требовать его казни. Старейшины, однако, напомнили им, что еще при Езекии пророк Михей Морешотский предрекал гибель Иерусалима и никто не заграждалему уст; напротив, царь послушался его слов и тем отвел гибель от града Божия.

В конце концов, благодаря вмешательству царедворцев, восторжествовала терпимость и пророк избежал смерти.

С этого времени создалось странное, на первый взгляд положение: защитниками Иеремии стали светские люди, а пророки и духовенство превратились в его смертельных врагов. Но все проясняется, когда мы узнаем из Библии, что сторонником пророка был Ахикам, сын секретаря Шафана, главного инициатора реформы. Ревнители преобразований не были еще полностью отстранены и именно они всячески стремились поддержать Иеремию.

А что же пророки? Почему они ополчились против своего собрата? В этом тоже нет ничего необъяснимого. Пророческую корпорацию в те дни возглавляли Анания, Ахав и Цидкия — ограниченные патриоты, которые только и делали, что предсказывали гибель вражеских царств. Иные же пророки молчали из страха. В Иудее с каждым днем все труднее становилось во всеуслышание говорить то, что думаешь. Царь Иоаким не желал, чтобы опасные агитаторы мутили народ, и приказал решительно расправляться с ними. Иеремию, у которого было немало почитателей при дворе, он пока не решался трогать, но зато велел арестовать пророка Урию бен Шемайя, единственного, кто, кроме Иеремии, осмелился говорить о гибели Иерусалима. Урия, узнав об опасности, бежал в Египет, но посланные царя разыскали его и там. Возможно, что его выдали по распоряжению Нехо, желавшего поддержать своего ставленника. Так или иначе, Урия был доставлен в Иерусалим и там казнен. Теперь Иеремии было показано, что его ждет, если он будет продолжать свои проповеди. Но и без того небольшое число сторонников пророка таяло, от него отшатывались, как от зачумленного. Мрачные мысли посещали Иеремию в эти дни, он в который раз убеждался, что все его усилия разбиваются о глухую преграду. В Анатоте его ненавидели, в Иерусалиме было не только трудно говорить, но и опасно жить. Царская власть, как всегда, едва почувствовав свою силу, становилась деспотичной и подозрительной. В минуты уныния пророк слагал псалмы, которые и сейчас позволяют нам заглянуть в душу пророка-страдальца. В них он обращался к Богу как к единственному своему прибежищу, изливая перед Ним свою боль, плакал перед Ним, говорил о недоумениях и сомнениях:

Ты будешь прав, Господи, если я стану судиться с Тобой,

но все же буду говорить о правосудии пред Тобой:

Почему путь нечестивых благополучен?

Почему все лжецы живут в покое?

Ты насадил их, и укоренились они,

они вырастают и приносят плод.

Ты близок на устах их,

но далек от сердца их,

А меня, Господи, Ты знаешь,

видишь меня и испытываешь сердце мое

(12.1–3)

R гонце концов Иеремия вооружил против себя все сословия, но действовать иначе он не мог. «Сострадательнейший из всех пророков», как называл его Григорий Богослов, он хотел бы жить в мире со всеми, однако Бог требовал он него иного. «Горе мне, мать моя, — нередко восклицал он, — что ты родила меня человеком, спорящим со всею землею. Все проклинают меня».

И все же нужно сказать, что Иеремия не был в полной изоляции. Несмотря ни на что, еще оставались люди, которые верили ему. Среди них отличался некто Барух, сын Неери, принадлежавший к группе образованных людей, не изменивших идеям реформы. Самоотверженный и преданный, он не оставлял учителя в самые трудные минуты.

* * *

Иеремия не останавливался ни перед чем, и с каждым днем неизбежно приближалось его решительное столкновение с царем. Он справедливо считал Иоакима ответственным за то, что дело реформы угасло, его ужаснула казнь Урии и возмущали другие проявления царского деспотизма. Выросший на писаниях пророка Осии, знавший учение Торы о монархии, Иеремия считал, что принадлежность к роду Давидову сама по себе мало что значит. Это было еще одно «табу», на которое он поднял руку. Подлинный «сын Давида» лишь тот, кто исполняет повеления Божии, а нарушитель Закона лишается права быть предводителем народа Ягве.

И вот наконец Иеремия выступил с прямыми обличениями Иоакима, которые ошеломили двор своей беспощадностью и резкостью:

Ты думаешь, что ты царь,

потому что окружил себя кедром?

Отец твой ел и пил,

поступая справедливо и праведно.

Он разбирал дело бедного и нуждающегося,

и это было добро.

Не это ли значит познать Меня? —

говорит Ягве.

Но твои глаза и сердце твое

направлены только к корысти твоей,

к пролитию неповинной крови,

к тому, чтобы творить притеснения и насилия.

Посему так говорит Ягве об Иоакиме,

сыне Иосии, царе Иудейском:

Не будут оплакивать его, говоря:

«О брат мой! О брат мой!»

Не будут оплакивать его:

«О государь! О владыка!»

Ослиным погребением будет погребен он,

вытащат его и бросят далеко

за ворота Иерусалимские.

(22.15–19)

Легко догадаться, в какую ярость привело это пророчество царя; остается непонятным лишь, как после этого Иеремию не постигла участь Урии. Быть может, пророку удалось вовремя скрыться, а дальнейшие события отвлекли внимание Иоакима; возможно, вмешательство Ахикама смягчило вспышку царского гнева. К тому же следует помнить, что издревле установившаяся традиция позволяла пророкам говорить царям правду в глаза. Словом, Иоаким не решился казнить Иеремию, но запретил пророку выступать в храме с речами и вообще покидать дом.

В это время на царя обрушились новые тревоги и заботы. Фараон Нехо, не довольствуясь своим господством в Палестине, вознамерился еще раз попытать счастье на Евфрате. Весной 605 года, тщательно подготовив свою армию, он повел ее по тому же пути, где шел несколько лет назад, когда Иосия пытался задержать его. В мае у города Кархемиша он встретился с вавилонской армией, которую возглавлял халдейский князь Навуходоносор. Поражение египтян было полное, фараон с остатками своих войск бежал на юг и занял оборону в Египте, ожидая вторжения халдеев.

Иудеи с изумлением наблюдали, как египтяне в панике отступали через их земли. Это означало конец власти Нехо в Сирии. Однако все хорошо понимали, что такое положение не может сохраниться надолго: Иудея была слишком слаба, чтобы претендовать на полную самостоятельность. Нужно было решать, к какой из борющихся великих держав примкнуть. Иоаким как ставленник Нехо был по-прежнему расположен в пользу фараона, но Египет сейчас сам находился на грани полного разгрома. Оставался Вавилон.

В августе 605 года Навуходоносор получил известие о смерти своего отца Набопаласара и, прекратив преследование, поспешил в Вавилон. Там он был торжественно встречен жрецами, сохранявшими права наследника до его возвращения, и был провозглашен царем Вавилона.

Иеремия, хотя и находился под домашним арестом, через Баруха знал о событиях, происходивших в стране и за ее пределами. Когда он услышал о поражении фараона, его вновь посетило вдохновение. Он продиктовал Баруху поэму, в которой, красочно описав бегство египтян, провозглашал Навуходоносора орудием Провидения. В его победе над ассирийцами и Нехо пророк увидел руку Божию и этому взгляду отныне не изменял никогда.

Слова Иеремии о Навуходоносоре как о «слуге Божием» могут показаться странными, ибо обычно с именем этого царя связывают представление о капризном тиране и богохульнике. Однако следует подчеркнуть, что такой гротескный образ Навуходоносора взят из Книги пророка Даниила, написанной четыре века спустя после смерти халдейского царя. В ней он, действительно, фигурирует как богоборец (хотя в конце концов и раскаявшийся). Но, как мы увидим в дальнейшем, автор Книги Даниила вполне свободно пользовался старинными легендами о Вавилоне, ставя перед собой не столько исторические, сколько назидательные цели. Его Навуходоносор не более соответствует своему прототипу, чем Сарданапал Байрона — реальному Асурбанипалу. Другие же книги Библии и вавилонские тексты показывают, что Навуходоносор отнюдь не является ходячим воплощением зла и во многом был гуманнее многих завоевателей. Примечательно уже то, что, в отличие от ассирийских царей, он никогда не прославлял своих военных подвигов; в надписях он говорит только о мирном строительстве. Это был цивилизованный монарх, много потрудившийся для улучшения жизни подданных, к какой бы народности они ни принадлежали. Навуходоносор отличался религиозностью; сохранилась его молитва, произнесенная при вступлении на трон. Вероятно, текст был составлен не им самим, но молитва не могла не отражать установок и взглядов царя. «Предвечный Владыка Вседержитель, — обращается он к Мардуку, богу Вавилона, — подай, чтобы имя царя, которого ты возлюбил, которого имя ты возвестил, преуспевало согласно воле твоей. Направь его на на путь истины. Я — государь, покорный тебе, создание рук твоих. Ты сотворил меня и доверил мне власть над людьми. По милости твоей, Господи, всех обнимающей, да будет твое владычество милосердным». В другой молитве царь просит Божество благословить его «мудрым правлением», «благодетельным для людей». Это уже тон и слова, которые указывают на новое, более возвышенное понятие о власти. Даже в обращении с побежденными Навуходоносор нередко проявлял терпимость и снисхождение.

Для Иудеи самым естественным шагом было встать под эгиду Вавилона, и Иеремия объявил, что это ее единственный путь к миру. Зная, что Иоаким все еще колеблется сделать выбор, и не имея возможности выступить публично, пророк решил распространить свои пророчества письменно. В декабре 604 года книга была готова, и Барух лишь ждал случая, когда ее можно будет предать гласности.

В это время в Иерусалиме был объявлен всенародный пост. Обычно к нему прибегали в дни бедствий: при вторжении врагов или эпидемиях. Быть может, Навуходоносор уже предъявил Иоакиму свой ультиматум: либо признать его главенство, либо испытать на себе его силу. Если это предположение верно, то выбранный Барухом момент был самым подходящим. Чтение было согласовано с группой сторонников Иеремии. Писец Гемария, брат Ахикама, предоставил Баруху свое место в крытой галерее храма, откуда удобно было обращаться к народу, стоящему внизу.

В назначенный день Барух появился у балюстрады, развернул свиток и прочел толпе слова учителя. На этот раз они произвели большее воздействие, чем прежде, когда Иеремия говорил сам. К тому же угроза вавилонского вторжения перестала казаться сказкой. Сын Гемарии после чтения поспешил во дворец, где в это время как раз держали срочный совет сановники Иоакима. Расспросив Баруха и убедившись, что книга действительно записана со слов пророка, они решили, что царь непременно должен ознакомиться с ней. Предложив учителю и ученику скрыться, советники направились в кедровые палаты к царю.

Иоаким сидел перед обогревавшей зал жаровней, когда к нему вошли взволнованные вельможи и рассказали о пророчествах книги. Царь велел прочесть ему рукопись вслух. Один из царедворцев, Иегуди бен Натан, который, вероятно, принял дело особенно близко к сердцу, стал читать. Все думали, что грозные слова человека Божьего хоть немного встревожат Иоакима, но легкомысленного царя смутить было куда труднее, чем его отца Иосию. Как только Иегуди прочитывал три-четыре строки, царь брал у него из рук свиток, отрезал прочитанное и, к ужасу присутствующих, бросал в огонь. Когда это странное чтение кончилось и от книги осталась лишь горсть пепла в жаровне, Иоаким, ни словом не обмолвясь о ее содержании, приказал арестовать и Иеремию, и Баруха. Но те уже находились в безопасном месте.

Скрывшись в тайном убежище, Иеремия, однако, не мог бездействовать. Он снова развернул перед Барухом чистый свиток пергамента, и вновь — не убитые царским произволом — зазвучали слова пророка, и опять верный Барух записал их для народа и для будущих поколений.

Новая рукопись была еще больше прежней. Она включала новые речи, притчи и аллегории. В одной из них пророк излагал мысли, навеянные ему, когда он зашел в мастерскую гончара. Тот как раз изготовлял на своем круге кувшин, и внезапно сырая глина треснула и развалилась; гончар, смяв глину, стал лепить из нее новый сосуд. «И было ко мне слово Ягве: не могу ли Я поступить с вами, дом Израилев, как этот горшечник? Вот вы в руке Моей, как глина в руке горшечника». Другими словами, избранный народ, оказавшийся негодным для высших целей, снова может быть отброшен в изначальное состояние: вновь станет изгнанником и скитальцем, каким он был до вступления в землю обетованную; и лишь тогда из «сырого материала» сосуд общины верных будет воссоздан опять.

В книгу вошли и пророчества об окружающих народах: филистимлянах, моавитянах, идумеях, амонитянах. Иеремия знал, что их цари подстрекают Иоакима на борьбу против Вавилона, и предсказывал им такие же бедствия, какие ждут Иудею. Для него, как для Амоса, нравственные требования распространялись на все племена, а не только на Израиль. Следовательно, Иеремия не считал их целиком погрязшими во тьме заблуждений, а предполагал в них какие-то начатки богопознания. Не случайно Ягве поставил его «пророком для народов». Иеремия полностью разделял веру Исайи в конечное обращение людей из всех наций к единому Богу. Об говорила его вселенская молитва:

Ягве, сила моя, крепость моя

и прибежище мое в день скорой,

К Тебе придут все народы

от самых краев земли и скажут.

Отцы наши наследовали ложь,

пустые и бесполезные вещи.

Может ли человек создать себе богов?

Они не есть боги!

(16.19)

Писания Иеремии Барух передал друзьям пророка, и они быстро получили хождение в городе, вызвав ожесточенные споры. Проегипетская партия и националисты объявили Иеремию врагом отечества, желающим поработить его Вавилону. Иеремия и Барух вынуждены были по-прежнему скрываться.

До сих пор Барух с жертвенным мужеством шел на все ради учителя, но теперь, когда их обоих стали считать предателями, Барух не выдержал, и у него вырвалась единственная жалоба: «Горе мне, — в отчаянии говорил он, — ибо Господь приложил скорбь к боли моей, изнемог я от вздохов и не нахожу покоя». Что мог ответить ему Иеремия? Чем утешить? Он сам изнывал в смертельной муке. Ему оставалось только напомнить Баруху, что им суждено жить в страшное время, и обещать, что Бог сохранит верного оруженосца среди всех испытаний. Это единственное, что Он даровал им обоим, — жребий людей, уцелевших на развалинах своей родины.

* * *

Между тем Навуходоносор уже выслал войска в Сирию. Дошедшие до нас обрывки письма одного из палестинских царей (вероятно, Аскалонского) показывают, что здесь все еще надеялись на поддержку Египта. Неизвестно, какие обстоятельства заставили Иоакима отступить, но в конце концов он вынужден был признать власть Навуходоносора. Это произошло между 604 и 603 годами.

С этого времени Иеремия снова получил свободу действия, хотя духовенство по-прежнему не желало допускать его в храм. Пророк в свою очередь не отказался от прежней цели: пробудить совесть Израиля. Он решил воскресить одно из самых мрачных воспоминаний его прошлого и попросил старейшин и нескольких священников спуститься с ним в Тофет, в долину Генном, где при Менаше совершались ритуальные убийства. Там, держа в руках глиняный кувшин, Иеремия произнес проклятие на «долину убийств». После этого он швырнул кувшин на камни и воскликнул: «Так говорит Ягве Саваоф: как гончар разбивает сосуд, так сокрушу Я этот город».

После этого демонстративного акта пророк появился в храме и снова повторил предсказание. Старший надзиратель храма Пашхур в ярости ударил Иеремию и приказал на сутки заковать его в колодки. Весь день пророк оставался скованным у ворот, как у позорного столба. Он, который больше всех страдал за Израиль и оплакивал его слепоту, должен был до дна испить чашу унижения. С новой силой охватило его желание перестать пророчествовать, обрести единство с соотечественниками, ободрять их, а не укорять. Ведь он мог, как Анания, Ахав и Цидкия, участвовать в торжествах, воспевая незыблемость Сиона, и тогда все было бы просто и спокойно. А еще лучше было уйти в Анатот и вернуться к прежней мирной жизни. Об этом он говорил и спорил с Богом в уединенных молитвах.

* * *

В 601 году барометр истории опять пошел на «грозу». Фараон наконец собрался с силами для контрудара и дал бой армии Навуходоносора. Битва была жестокой, но никто не одержал окончательной победы. Халдеи ушли в Вавилон, где Навуходоносор начал полную реорганизацию армии. Иоаким же только этого и ждал, чтобы вернуться под крыло своего старого союзника Нехо. Навуходоносор не мог немедленно покарать иудейского царя, но по его приказу военные действия против Иудеи начали халдейские гарнизоны и подчиненные им союзные племена. Осенью 598 года внезапно скончался Иоаким, и престол перешел к его сыну Ехонии.

Семнадцатилетний царь стал править совместно со своей матерью Нехуштой и пытался следовать линии отца. Иеремия был очень низкого мнения об этом неудачливом царе; от настроений Иосии он был еще дальше, чем Иоаким, при нем в Иерусалиме безнаказанно совершались обряды в честь бога Таммуза и приносились жертвы «Царице неба».

В январе 597 года регулярные войска халдеев стояли уже под Иерусалимом, и в стан прибыл сам Навуходоносор. Весть об этом привела иудейский двор в замешательство. Иеремия настойчиво призывал царя и его мать торопиться просить мира. Видимо, и сам Ехония понял, что пришла пора сдаться на милость победителя. Осаждающие ждали несколько недель; они были хорошо осведомлены о развернувшейся в городе борьбе и надеялись на бескровную капитуляцию.

16 марта ворота Иерусалима открылись, и из них вышла процессия, состоявшая из царя, царицы и сановников Иудеи. Одетые в траурные одеяния, они вступили в халдейский лагерь. Навуходоносор принял их сурово, как изменников, но никого не казнил. Ехония был приговорен к отправке в качестве заложника в Вавилон. Вместе с ним должны были уехать его мать, жены и царедворцы. Иудейское царство было пощажено, однако во избежаний нового мятежа царь велел переселить в Вавилонию большую часть военачальников, гарнизон города, строителей, оружейных мастеров, а также почти всю знать и богатых людей. Таким способом Навуходоносор надеялся искоренить проегипетскую партию. 22 апреля караван переселенцев увели на север. В счет контрибуции Навуходоносор конфисковал храмовую казну и забрал из святилища драгоценности.

Формально царем Иудеи продолжал считаться Ехония, но править в Иерусалиме был поставлен третий сын Иосии, Маттания, который получил имя Седекии.. Это был слабый, не отличавшийся большим умом человек, который никогда не готовился стать монархом. Непосильное бремя власти свалилось на него в момент, когда страна переживала тяжелый кризис. Двор Седекии быстро наполнился новыми людьми; отправленных в Вавилон заменили «выходцы из народа»: отчаянные люди, ловкие проходимцы и фанатичные патриоты. Не имея никакого опыта в государственных делах, они, однако, сумели полностью забрать царя в свои руки. Египетские агенты легко проникли в их среду и снова принялись раздувать тлеющие угли мятежа.

Через два года после ухода халдейских войск царь Финикии и некоторые палестинские князья прислали к Седекии послов, чтобы убедить его отложиться от Навуходоносора. Робкий царь страшился рискованного шага и некоторое время противился уговорам. Более религиозный, чем братья, Седекия прислушивался к пророкам. Но и среди них не было единодушия: Анания поддерживал идею восстания, Иеремия видел в ней гибель.

Во время переговоров и совещаний Иеремия вышел на улицы города, неся на плечах ярмо вола и громогласно объявляя, что Бог отдал народы под власть Навуходоносора, а поэтому восстание против него бессмысленно и преступно. «Не слушайте своих пророков, — говорил Иеремия послам, — своих чародеев, сновидцев, гадателей по облакам и волхвов, которые уверяют вас, что вы не будете подчинены царю Вавилонскому, ибо они предсказывают вам ложь». Но когда Иеремия с ярмом пришел в храм, к нему приблизился пророк Анания и, сломав ярмо, заявил, что так будет сломлено иго Навуходоносора. «Да исполнит Ягве слова твои», — ответил ему Иеремия, однако тут же добавил, что только время их рассудит.

С полной безнадежностью смотрел теперь на вождей нации, готовясь уже только к плачевному финалу. Все чаще стал он обращаться мыслью к изгнанникам, уведенным в Вавилон. Ведь там их было около десяти тысяч: священников и пророков, писцов и книжников, военачальников и искусных мастеров — самый цвет Иудеи. Быть может, вдали от родной земли они призадумаются над тем, что случилось; разлука и изгнание смогут стать для них школой покаяния и истинного «богопознания». Плен поможет очистить их души, отвратить навсегда от язычества и привьет любовь к Закону Господню, которым они пренебрегали.

Эти надежды на духовное возрождение переселенцев Иеремия запечатлел в притче о смоквах.

«Ягве показал мне: вот две корзины со смоквами поставлены перед храмом Господним… Одна корзина со смоквами весьма хорошими, каковы смоквы ранние, другая — со столь плохими, что и есть их нельзя… И было ко мне слово Ягве, так говорит Ягве, Бог Израилев: подобно этим хорошим смоквам, переселенных иудеев, которых Я выселил из этого места в землю Халдейскую, Я отличу на благо им. Я обращу на них взор Мой во благо им, и возвращу их в землю эту, и устрою их, а не разорю, насажу, а не искореню, и дам им сердце, чтобы они познали Меня, что Я — Ягве, Они будут Моим народом, а Я буду их Богом, ибо они обратятся ко Мне всем сердцем своим. О плохих же смоквах, которых нельзя есть, так говорит Ягве: к ним причисляю Я Седекию, царя Иудейского, и вельмож его, и остальных иерусалимлян, оставшихся на этой земле»(гл.24).

Иеремия знал, что среди высланных было немало людей, которые верили ему и сочувствовали его делу, таких, как, например, молодой священник Иезекииль. Он имел основание думать, что, именно лишенные видимых знаков Богоприсутствия, изгнанники обретут подлинное и глубокое познание Бога: они обратятся к Нему не формально, как при Иосии, а «всем сердцем своим». Пророку хотелось как-то поддержать их, укрепить и направить на верный путь.

Случай вскоре представился. В это время отбывали в Вавилон иудейские послы, которые везли дань Навуходоносору. Иеремия отправил с ними письмо, обращенное к изгнанникам. Он убеждал их не отчаиваться, держаться стойко и не строить иллюзий: плен будет долгам, как человеческая жизнь, он кончится лишь через семьдесят лет. Все это время иудеи должны жить верой в грядущее освобождение, очищать свою душу покаянием и искупать боготступничество. И лишь после этого Ягве снова вернет людей своих. Нужно суметь сохранить на чужбине и веру, и народ. Господь прямо говорит через него, через Иеремию: «Стройте дома и живите в них, разводите сады и ешьте плоды их, берите жен и рождайте сыновей и дочерей… Заботьтесь о благосостоянии города, в который переселил Я вас, и молитесь за него Ягве, ибо при его благополучии и у вас будет благополучие» (гл.29). Пророк предостерегал от мечтателей, которые будут обольщать народ, возбуждая несбыточные надежды.

Это послание, полное веры в будущность Израиля и одновременно трезвое и правдивое, не могло понравиться всем. Пророк Шемайя Нехеламский, живший среди пленников, прочтя его, отправил раздраженное письмо надзирателю Иерусалимского храма. «Ягве поставил тебя, — писал он, — священником вместо священника Иояды, надзирателем Дома Ягве, чтобы ты следил за каждым безумцем, выдающим себя за пророка, и сажал его в колодки и тюрьму. Почему же ты не запрещаешь Иеремии Анатотскому пророчествовать? Ведь он и к нам в Вавилон послал сказать: плен будет долгим, стройте дома и живите в них, разводите сады и ешьте плоды их».

Надзиратель храма показал это письмо Иеремии, которого оно привело в негодование: именно такие «пророки», как Шемайя, довели Израиль до нравственного и гражданского падения!..

В 593 году Иеремия снова получил возможность написать письмо в Вавилон. Он утешал изгнанников, обещая им, что Вавилон не будет стоять вечно. Это пророчество он передал с царедворцем Серайей, который сопровождал Седекию в поездке к Навуходоносору.

Иеремия оказался прав. Именно люди, составляющие первую партию переселенцев, прошедшие через испытания и сохранившие веру, заложили фундамент возрождения Израиля.

 

Небесная колесница. Иезекииль

Вавилон 597–590 гг

Убеждая изгнанников прочно обосноваться на новых местах, Иеремия знал, что возможности для этого они имели. Плен не был угоном в рабство или выселением в резервации. Халдейские власти предоставляли всем «перемещенным лицам» право покупать и строить дома, свободно заниматься земледелием, ремеслами и торговлей. Большинство иудеев было водворено в самом Вавилоне или соседних с ним крупных городах.

В некоторых отношениях пленники не должны были чувствовать себя совершенно чужими в Вавилонии. Арамейский язык, на котором здесь говорили, они понимали легко, многие обычаи и вообще уклад жизни халдеев были сходны с теми, к каким они привыкли дома. Основным, что связывало их с родиной, была вера.

Многие изгнанники только теперь поняли, как дорог для них Завет Моисеев, как важно им, затерянным в гуще мировой столицы, сохранить эту свою святыню. Они с жадностью читали послания Иеремии: ведь именно он, истинный пророк Божий, оказался во всем прав. Отныне, как бы ни был велик соблазн, они не станут приносить жертв вне Иерусалима, заповедь Торы будет для них нерушима — в этом залог их возвращения. Но отказ от жертв ставил перед иудейскими колониями трудную задачу: оставаться верными своей религии, не имея религиозного центра и богослужения. Они остро нуждались в вожде и духовном руководителе. И таким наставником стал для них Иезекииль.

Иезекииль был одним из самых выдающихся людей в первой партии, высланной в Вавилон. Он с женой жил в общине, поселенной в Тель-Абибе на канале Кебар. Дом его, вероятно, еще до того, как Иезекииль стал пророком, являлся местом, куда постоянно сходились иудеи для бесед о вере.

Оторванный от храма священник, чья деятельность в ссылке поневоле ограничивалась тесными рамками общин переселенцев, Иезекииль, в отличие от Иеремии и Исайи, был уже скорее собеседником и писателем, нежели народным трибуном. Была еще одна черта, выделявшая Иезекииля на фоне других пророков. Если для Иеремии Бог является как бы «внутренним Голосом», а Исайя был подвигнут на проповедь неповторимым созерцанием Славы, то писания Иезекииля содержат целую цепь видений, через которые он познавал волю Божию. Душа пророка жила в постоянном напряжении, рождаемом чувством близости иных миров. Благодаря своему дару тайновидения, он смог стать восприемником новых глубин Откровения. Книга его показывает, что он вынужден был искать для них новые формы выражения. Его своеобразному стилю и языку подражали впоследствии многие писатели-апокалиптики: Даниил, Апостол Иоанн, Герм. Как у Иоахима Флорского и Якова Беме, мы находим у Иезекииля яркие аллегории и загадочную символику.

Но при всем том было бы неверно считать пророка не связанным с предшествующей ветхозаветной традицией. Он много раз слышал проповеди Иеремии и любил повторять его изречения. Так же, как и другие пророки, он был служителем слова Божиего, возвещавшим об Избрании, Завете и царстве Ягве. Но у него эти истины обретают новую перспективу, а видения приоткрывают завесу над тайным смыслом вещей.

Задачи, стоявшие перед Иезекиилем, были сложнее, чем задачи, стоявшие перед палестинскими пророками. Наступило время, когда ветхозаветная Церковь должна была испытать свою устойчивость в чужом, языческом мире.

Что прежде всего заботило Иеремию и других пророков, живших в Иудее? Они стремились преодолеть остатки ханаанских суеверий и сохранить внешний мир ради углубления церковных реформ. Вавилон в глазах Иеремии был «бичом Божиим», далекой силой, заявляющей о себе лишь грубыми ударами извне. Иезекииль же жил бок о бок с этим огромным центром цивилизации, которая уже сама по себе требовала осмысления.

Ниппур, в окрестностях которого находился Тель-Абиб, был древнейшим местом почитания астральных богов. Их храмы, вероятно, были постоянно перед глазами Иезекииля. Пророк, должно быть, часто бывал и в Вавилоне, где сосредоточилось большинство изгнанников. Он видел уходящую в небо Этеменнанки — девяностометровую башню-храм, должен был поражаться чудесам искусства и строительной техники, дивиться на «Висячие сады» и великолепные ворота Иштар. Город казался бесконечным. Его населяли сотни тысяч жителей: вавилонян и халдеев, ассирийцев и эламитов, арабов и финикиян, евреев и греков. Площади у ворот постоянно были запружены народом: здесь толпились предлагавшие заморские товары купцы и народные сказители, солдаты и писцы, жрецы и цирюльники; расталкивая народ, надменно шествовали знатные халдеи в длинных белых плащах и тюрбанах, с резными посохами в руках. Движение по мосту через Евфрат не прекращалось до того часа, когда его разводили.

Проходя по улицам этого огромного города, Иезекииль должен был видеть многочисленные изображения богов и крылатых гениев. Повсюду бросались в глаза символы Мардука — бога и царя Вавилона, который, как утверждали, временами сходил на вершину башни, называемой «Основание неба и земли». Здесь билось сердце мировой жизни, и в то же время это был город, не познавший истинного Бога.

Легко можно понять, каким соблазном являлся весь этот блеск для многих маловерных среди иудеев. Не подавляет ли порой и верующих наших дней видимая мощь технической цивилизации?

Кроме того, изгнанники не могли не задумываться над судьбой храма в Иерусалиме. Если Господь пребывает там, то что делать им на чужбине? Неужели они отвергнуты и им придется жить вне Его покрова? Имеют ли они право призывать имя Бога Израилева в городе, где прославляют языческих богов? И если даже утешаться мыслью, что Господня Слава осеняет далекий Сион, что будет тогда, когда исполнится предсказание Иеремии и чаша гнева до конца прольется над Иерусалимом?

Пять томительных лет прошло в унынии, молитвах и вопрошаниях. И наконец долгожданный ответ пришел.

* * *

Это происходило в 592 году, в пятый день летнего месяца таммуза. Обитатели поселка Тель-Абиб заметили, что священник Иезекииль вернулся с берега канала потрясенный, изменившийся в лице. Несколько дней он находился в каком-то оцепенении, и все поняли, что ему было видение. Когда Иезекииль пришел в себя, он по-прежнему не в силах был сказать ни слова. К старейшинам, собравшимся к нему услышать волю Божию, он обратился с помощью знаков. Это было страшное зрелище: в напряженном молчании пророк изображал сцены осады и пленения — он рисовал на кирпиче Иерусалим и насыпал вокруг него вал, ел отвратительные лепешки, связывал себе руки.

Так продолжалось много дней: безмолвные пантомимы перемежались с полным выключением пророка из внешнего мира, когда, казалось, он находился в глубоком обмороке. Чуткий и тревожный дух его с трудом нес сверхчеловеческое бремя посвящения.

Но вот однажды уста Иезекииля открылись, и он поведал старейшинам о необыкновенных видениях, посещавших его все это время.

Рассказывая, а потом записывая свои рассказы, тайновидец облекал их в зримые формы, создавая, как Исайя, своего рода словесную икону, но при этом он постоянно оговаривался, что эти символы есть лишь «подобия», да и то отдаленные. Этим он хотел дать почувствовать своим слушателям, что видения были по существу неописуемы.

Вначале, по словам Иезекииля, он увидел, как с севера несется гигантское пламенеющее облако («север» здесь не случаен: он издавна обозначал местопребывание Божества). В облаке обрисовывались четыре исполинских существа; их сплетенные крылья поднимались над четырьмя ликами: человека, льва, тельца и орла. То были духи стихий, образующие небесный Ковчег, Меркабу, космическую колесницу Господню. Уже не рукотворные херувимы служили престолом Ягве, но — сотканные из пламени. Подобные молнии, они и на мгновение не оставались в покое, они неслись; совершая движения столь неуловимые, что пророк мог говорить о них, лишь прибегая к парадоксальным выражениям: «Когда они шли, то шли на четыре стороны».

Необъятные крылья херувимов трепетали, и шум их был подобен грохоту водопада. У ног херувимов вращались Офаны — колеса, полные живых глаз. Всю небесную Колесницу покрывал прозрачный свод, над которым возвышался престол Сидящего.

«И видел я, — говорил пророк, — как бы расплавленный металл, как бы вид огня внутри Него и вокруг; от вида чресл Его и выше и от вида чресл Его и ниже я видел как бы некий огонь, и сияние было вокруг Него, подобное радуге во время дождя».

Таким предстал внутреннему зрению ясновидца вселенский Ковчег Ягве. Это был как бы образ души мироздания, в которой слиты все его силы и существа: проступают лики животных и крылья птиц, вихри пламени и мерцающие очи Офанов — звезды. Меркаба находится в неустанном движении, подобно гетевскому Духу Земли, «ткущему живое одеяние Божества».

В описании Меркабы яснее всего видны тщетные усилия пророка найти соответствующие краски и слова: он называет для сравнения драгоценные камни, кристаллы, атмосферные явления, говорит о радуге, молнии, землетрясении и громе, о реве человеческих толп; но при этом постоянно сознает, что это лишь «подобия подобий».

В Ветхом Завете до Иезекииля только Моисей и Исайя были причастны к созерцанию этой Славы Господней в ее непереносимом для смертного величии. Но если тогда она являла себя на Горе Божией и в Доме Божием, то теперь она предстала пророку на равнинах языческой Халдеи. Это должно было означать, что для нее нет границ; несущие ее херувимы обращены ко всем странам света, она абсолютно свободна и не привязана ни к какой земле. Пребывание ее на Сионе было лишь особой милостью Божией.

Перед видением таинственной Меркабы все человеческое тускнеет, отступают в тень и Вавилон, и его боги. Единственный и Единый взывает к Своему избраннику:

«Сын человеческий! Я посылаю тебя к сынам

Израилевым, к людям мятежным, которые восстали

против Меня» (2.3).

Иезекииль видит перед собой свиток и в страхе читает на нем слова: «плач, стон и горе».

«Сын человеческий! Съешь то, что пред тобою,

этот свиток, и иди, говори к дому Израилеву… к

переселенным народа Моего» (3.1,11).

Так, в звуках неземных голосов, в шуме херувимских крыл и грохоте мировых сфер совершилось посвящение нового пророка.

Иезекииль шел в поселок как во сне, ошеломленный видением. Он, «сын человеческий», удостоился узреть космическую литургию, которая совершается в иных измерениях, на миг заглянул в святая святых мира.

Откровение было дано Иезекиилю не для того, чтобы хранить его только в своем сердце. Он — пророк и, следовательно, посланник. На зловещем свитке, вошедшем в его уста, были начертаны слова, знаменующие близкую гибель Сиона. Об этом должен был Иезекииль прежде всего возвестить изгнанникам.

Действительно ли после пережитого пророк временно потерял речь, или молчание его было намеренным — понять трудно. Но то, что он прибег к символическим действиям, никого не удивило, ибо это было принято среди пророков.

О другом видении Иезекииль рассказал вскоре же после того, как оно его постигло (гл. 8 -11). Он сидел со старейшинами в своем доме и говорил о будущем. Быть может, собеседники спрашивали его о судьбе храма или спорили о том, может ли Господь отступиться от Своего избранного удела, когда внезапно на пророка «сошла рука Ягве»…

Перед Иезекиилем выросла огненная фигура, которая подняла его в воздух. И вот он уже перенесен в Иерусалим, к северным воротам храма. Но это был не видимый город, столица Иудеи, а скорее Иерусалим сокровенный, в обнаженности своих духовных борений. «И вот там — Слава Бога Израилева, подобная той, которую я видел на равнине». А повсюду, как в Вавилоне, возвышались идолы; в какой-то странной секретной зале вожди народа кадили фресками, изображавшими звероподобных богов Востока. Дух вел пророка дальше, указывая то на женщин, совершающих обряд в честь Таммуза, то на мужчин, поклоняющихся солнцу.

И тогда Слава Господня сошла с колесницы и стала у порога храма, а по городу прошли губители, поражая отступников. Один из них брал раскаленные угли из Меркабы и пригоршнями бросал их на город. Когда все было кончено, херувимы простерли свои крылья, Офаны-колеса пришли в движение, и Слава Божия, отойдя от порога храма, засияла над колесницей. Двор наполнило светлое облако, а в следующее мгновение Меркаба стояла уже у восточных ворот.

Слава, уносимая живой колесницей, покидала оскверненное грехом место.

Это было страшное зрелище: исчезало то, что со времен Моисея было упованием Израиля, разрывался Завет, закрывались врата, дом оставлялся пуст. «Господи Боже, — взмолился пророк, — неужели Ты хочешь истребить Остаток Израилев?» Ведь не все изменили, ведь покаялись многие!

И ответом на его вопль явилось слово, неожиданно открывшее просвет в багровом сумраке:

«Так говорит Владыка Ягве: хотя Я удалил их к народам и хотя рассеял по землям, но Я БУДУ ДЛЯ НИХ МАЛЫМ СВЯТИЛИЩЕМ В ТЕХ ЗЕМЛЯХ, КУДА ОНИ ПОШЛИ. Затем скажи: так говорит Владыка Ягве: Я соберу вас из народов, и дам вам землю Израилеву. И придут туда, и извергнут из нее все гнусности ее и мерзости ее. И ДАМ ИМ СЕРДЦЕ ЕДИНОЕ, И ДУХ НОВЫЙ ВЛОЖУ, И ВЫНУ ИЗ НИХ СЕРДЦЕ КАМЕННОЕ, И ДАМ ИМ СЕРДЦЕ ИЗ ПЛОТИ, чтобы они ходили по заповедям Моим, и соблюдали уставы Мои, и выполняли их. И будут они Моим народом, и Я буду их Богом»

(11.16–20).

Это было то же утешительное обетование верным, которое получил Иеремия, когда размышлял о судьбе изгнанников. Бог не покинул людей Своих! Уход из родной земли очистит их от духовных недугов, закалит их веру, и Бог будет пребывать с ними на чужбине. А потом придет время нового Исхода, возвращения блудных сынов. Им не нужно приносить в Халдее жертвы, ибо хотя Господь не оставит их и там, но полное прощение ознаменуется возрождением падшего Сиона.

Последнее, что видел Иезекииль, были херувимы с простертыми крыльями, уносящие Славу Господню из среды города. И блеск Меркабы осенил Елеонскую гору — ту самую, на которой Христос в последний раз явится ученикам во славе.

Итак, отныне путь Израиля, указанный через пророка, — это путь странствующей Церкви, которая следует за незримой колесницей Божией. Она должна осознать свое прошлое, должна помнить, что от нее самой зависит — быть ли с Богом или удалиться от Него.

Через личную ответственность открывается дверь для личного покаяния. В этом Иезекииль — ученик Иеремии. Но впоследствии он пойдет дальше учителя. Он станет искать путей для того, чтобы вера не замкнулась в тесные мирки, а жила бы в едином организме Общины-Церкви.

* * *

И Иезекииль, и Иеремия — оба, таким образом, прониклись мыслью, что временным очагом Израиля становится Халдея. Они были уверены, что дни Иерусалима сочтены. События в скором времени оправдали их предвидения.

В 588 году в Египте воцарился новый фараон Хофра, внук Нехо, который замыслил возобновить борьбу с Навуходоносором. Утвердившись в Финикии, он отправил в Иерусалим письмо, обещая Седекии прислать войска и отряды кавалерии, если тот отложится от Вавилона.

Как ни страшился Седекия идти на разрыв с Навуходоносором, но в конце концов под напором сторонников войны он сдался. Когда наступил срок уплаты дани, иудейский царь, чувствуя, вероятно, что идет навстречу гибели, отказался платить ее. Это означало формальное отпадение.

Известие о безумном решении Седекии быстро дошло до переселенцев. Иезекииль в Тель-Абибе твердо заявил:

«Фараон ничего не сделает для него в этой войне, когда будет насыпан вал и построены осадные башни на погибель многих душ. Он пренебрег клятвой, нарушая союз, и отдал свою руку, чтобы сделать это. Он не уцелеет»

(17.17–18).

Все понимали, что Навуходоносор, опасаясь потерять Сирию, не станет медлить. И действительно, очень скоро его огромная армия, наполовину состоявшая из наемников, выступила на запад.

Свой лагерь Навуходоносор разбил в Рибле, там, где двадцать лет назад была ставка Нехо. Первым делом он предпринял военные действия против финикийских городов. Сидон капитулировал, но тирский царь заперся на своем острове и приготовился выдержать долгую блокаду.

Пользуясь этим вынужденным промедлением, Навуходоносор решил двинуть часть своих войск на юг, чтобы расправиться с амонитами и иудеями. Говорят, оракул внушил ему мысль в первую очередь напасть на Иерусалим. Кроме того, он мог предполагать, что фараон сдержит слово и пришлет Седекии подкрепление; нужно было опередить его и покарать вероломного вассала. У Седекии после переселения 597 года было слишком мало людей, чтобы попытаться дать бой халдеям. Хофра медлил с обещанной поддержкой. Оставалось укрыться за стенами и ждать египтян.

Халдеи без особого труда заняли иудейскую территорию. Оборону держали только три крепости: Азек, Лахиш и Иерусалим.

 

Крушение

Иерусалим 588–587 гг.

В тридцатых годах нашего века при раскопках Лахиша была найдена переписка иудейских военачальников. Она непосредственно вводит нас в ту тревожную атмосферу, которая царила во время восстания. Военачальник Иерусалима Осия сообщает, что Азек перестал подавать световые сигналы. Очевидно, враги уже в городе. Но Лахиш и Иерусалим еще стоят. Они постоянно обмениваются депешами, напряженно ждут подкрепления из Египта. Командование особенно озабочено действиями противников войны. «Будь осторожен с этими князьями, — пишет один из военачальников, — они ослабляют наши руки и обессиливают людей. А теперь, господин мой, не, напишешь ли ты им, говоря: зачем вы делаете это даже в Иерусалиме? Ведь вы делаете это даже у царя в его доме! Клянусь Ягве, Богом Живым, с того времени, как слуга твой прочел эти письма, он потерял покой…»

Этим военным людям казалось, что единственный выход для Иудеи — продолжать войну. В переписке несколько раз мелькает упоминание о каком-то пророке, и нетрудно догадаться, что речь идет о Иеремии. В тот момент, когда войска Навуходоносора вступили в Иудею, число его сторонников при дворе вновь возросло. Но, впрочем, офицеры тревожились напрасно: проегипетская партия занимала господствующее положение и не помышляла ни о чем, кроме обороны.

Для Иеремии наступили самые горькие дни; он видел близость трагической развязки, к которой толкали народ близорукие и самоуверенные вожди. Все силы прилагал он к тому, чтобы заставить их одуматься, но в ответ слышал по-прежнему только оскорбления. Пророк отдал бы жизнь, лишь бы не сбылось его пророчество, но сознавал, что бессилен остановить ход событий. Волна неумолимо подкатывалась.

В январе Иерусалим был уже оцеплен передовыми отрядами халдеев. Как по волшебству стал вырастать осадный городок, но быстро разрушить крепость было нелегко. Именно поэтому иудейское командование считало, что главное — это выиграть время до прихода союзников.

Однако царь Седекия не разделял надежд своих военачальников. Он должен был трепетать при одной только мысли, что будет с ним, если он окажется в руках разгневанного Навуходоносора; ему было хорошо известно, как вавилонский царь карает изменников. Снедаемый тревогой, царь послал к Иеремии, умоляя пророка вопросить Бога о будущем. «Может быть, Ягве сотворит с нами что-нибудь подобное чудесам Его?» — с робкой надеждой спрашивал он. Но ответ Иеремии был неутешительным: только прекращение войны может избавить царя и город от гибели.

Кто-то подсказал Седекии мысль вернуться к заветам его отца Иосии: не отвратит ли это гнев Божий? Согласно Торе, рабы должны были получать свободу на седьмой год службы, но никто не соблюдал этого правила. Теперь Седекия решился на запоздалую попытку исправить дело. Он созвал народ во двор храма и призвал всех освободить рабов, как повелевает Закон. Это предложение нашло живой отклик. Перед лицом опасности, когда враг стоял у ворот, люди охотно согласились выполнить волю господню. По старинному обычаю для скрепления клятвы проходили между рассеченными частями жертвенных животных. В тот день множество иудеев, как рожденных рабами, так и попавших в рабство за долга, освободились и смогли принять участие в обороне Иерусалима.

Естественно, что Иеремия одобрил это начинание. «Вы поступили справедливо», — говорил он. Но тем не менее пророк ни на йоту не изменил своей позиции и продолжал настаивать на необходимости сложить оружие.

Между тем Бог, казалось, смилостивился над Иерусалимом; халдеи внезапно сняли осаду и поспешно ушли. Из уст в уста передавалась радостная весть: наконец-то Хофра решился и ударил на неприятеля с тыла. Не чудо ли это? Не повторится ли знамение Ягве, как во дни Синахериба? Все хорошо знали, что силы фараона велики и сражение с ним, даже в худшем случае, должно измотать халдеев и заставить покинуть Иудею.

Едва только непосредственная угроза миновала, как все благочестивые обеты были забыты: хозяева рабов потребовали их возвращения. Тщетно Иеремия призывал на головы клятвопреступников небесные кары — его гневные речи заглушались насмешками. Никто не сомневался, что враги больше не вернутся, а если и придут, то не в силах будут взять Иерусалим.

Один лишь Седекия, как и прежде, чуял недоброе. Он еще раз послал к Иеремии священников с просьбой помолиться за него и за весь царский дом. Но Иеремия послал ему в ответ страшное пророчество: Ягве не отменил Своего приговора, египтяне будут разбиты, а халдеи снова возвратятся под стены Иерусалима. Он был настолько убежден в трагическом финале, что добавил под конец: «Если бы вы даже разбили все войско халдейское, воюющее против вас, и остались бы у них только раненые, то и те встали бы против вас, каждый из своей палатки, и сожгли бы огнем этот город».

Какой разительный контраст с верой древних, считавших, что даже «слепой и хромой» в состоянии защитить Иерусалим! Иеремия сорвал последние легендарные покровы с учения Исайи о Сионе. Как бездушные обряды не могут быть угодны Богу, так и град Давида, наполненный грехом, теряет небесное покровительство. Предрекая падение каменных стен Иерусалима, пророк уготовлял пути Новому Иерусалиму и духовному храму, в котором воссияет Слово Господне.

* * *

В этот период временной передышки, когда оживились надежды на благополучный исход войны, в Анатоте началась распродажа земельных участков; владельцы, вероятно, хотели покинуть опасные места. Родные предложили Иеремии выкупить часть земли, которую он мог приобрести по праву родства. Пользуясь тем, что окрестности Иерусалима стали спокойными, престарелый пророк решил отправиться в Анатот. Однако в воротах он был задержан стражей. Начальник караула, принадлежавший к военной партии, обвинил Иеремию в желании перейти в стан противника (в город просочились слухи, что халдеи приближаются снова).

Несмотря на то, что Иеремия решительно отрицал обвинение, его привели к представителям власти в качестве перебежчика. Вельможи встретили ненавистного проповедника злобными криками; он был жестоко избит и брошен в подвал дома Ионатана, царского писца.

Неизвестно, сколько дней пробыл пророк в заключении, но за это время положение в городе круто изменилось. После первого же столкновения с халдеями войско фараона отступило, и Иерусалим был снова блокирован. На этот раз ждать помощи было неоткуда…

Для пророка сознание, что его считают предателем, было горше голода, побоев и удушливого смрада подвала. Он уже не надеялся, что выйдет отсюда живым. Оглядываясь назад, он думал о бессмысленности и неудаче всей своей жизни. Не сумев спасти отечества, он умирал с клеймом отщепенца и изменника. Строки, написанные старцем в темнице, исполнены невыразимой тоски и муки:

Проклят день, в который я родился,

день, в который родила меня мать моя!

Да не будет над ним благословения!

Проклят человек, принесший весть отцу моему:

«Сын родился у тебя!» и тем обрадовавший его.

Да слышит он вопль утром и рыдание в полдень

за то, что не убил меня в самой утробе

так, чтобы мать моя была мне гробом

и чтобы чрево ее осталось неразрешенным навсегда!

Для чего я вышел из утробы ее?

Чтобы видеть тяготы и скорби

и дни свои провести в бесчестии?

(20.14–18)

Это был крик последнего отчаяния. Вся душа пророка стала сплошной кровоточащей раной. Казалось, он наконец не выдержал, сломился и не чувствовал больше поддержки свыше…

А над подземельем, где в смертных муках томился пророк, уже начиналась агония Иерусалима. Проходили месяцы, у осажденных стала ощущаться нехватка продовольствия; пришло известие о взятии Лахиша, халдеи готовились к решительному штурму.

Как-то ночью, возможно по совету одного из друзей Иеремии, пророка отвели во дворец. «Нет ли слова от Ягве?» — спросил его Седекия. Царь окончательно убедился, что предсказания Иеремии исполняются в точности. Узник был изнурен заточением, обессилен душевной борьбой, но, когда от него потребовалось свидетельство, он призвал всю свою твердость и сказал лишь то, что знал как истину: «Ты будешь предан в руки царя вавилонского». Седекия понял, что это конец. Изменить ход вещей он не мог, по сути дела, с ним давно уже перестали считаться.

Когда Иеремию уводили, он попросил царя взять его из подземелья: «Не возвращай меня в дом Ионатана, писца, чтобы мне не умереть там». Царь приказал оставить заключенного в караульном помещении при дворце. Это спасло Иеремии жизнь.

Новое место заключения было гораздо более сносным. Иеремии давали по куску хлеба в день; в условиях надвигающегося голода и это было благодеянием. Узник стал пользоваться относительной свободой и постепенно приходил в себя. К нему допустили друзей, и верный Барух снова мог быть рядом со своим наставником. И тогда-то в душе пророка пробудились новые силы и совершился разительный перелом. Четверть века говорил он только о бездне, в которую падает Иудея, теперь же, когда стало уже видно дно этой бездны, пророк впервые заговорил о спасении. Он даже выразил свои надежды во внешних действиях. При посещении родственника, к изумлению всех, он пожелал заключить формальный договор о покупке земли в Анатоте. Документ был составлен по всем правилам, и Иеремия попросил Баруха сохранить запечатанный свиток.

Что могло это значить? Как можно было думать о каких-то участках, когда мало кто надеялся сохранить и самую жизнь?

Пророк во всеуслышание объяснил свой поступок: «Так говорит Ягве Саваоф, Бог Израилев: дома, и поля, и виноградники снова будут покупать в этой земле». Перспектива эта представлялась столь несбыточной, что Иеремия должен был сослаться на прямое веление Божие. Сущий, хотя и определил изгнание Своему народу, но Он же и вернет его после покаяния обратно.

Вероятно, к этому времени относится и пророчество Иеремии об «Отрасли Давидовой» — Мессии. «Бог наступят дни, — сказал Ягве, — когда Я восстановлю для Давида праведную Отрасль, и он воцарится как царь, и будет поступать мудро, и будет производить суд и правду на земле. В дни его Иуда спасется, и Израиль будет жить безопасно».

Националистов не интересовало это далекое будущее. Они были недовольны, что Иеремия снова начал действовать и говорить, и, решив навсегда разделаться с ним, потребовали от царя его казни. «Он ослабляет руки воинов, остающихся в этом городе, и руки всего народа, говоря им такие слова. Этот человек не блага желает народу своему, а бедствия», — говорили военные. «Он целиком в ваших руках, — растерянно отвечал Седекия, — я ничего не могу делать без вашей воли». Но все же пролить кровь пророка никто не решился. Покончить с ним решили иначе. Во дворе караульного помещения находилась глубокая яма; когда-то в ней была вода, но теперь высохла, и дно ямы наполнилось жидкой грязью. Туда на веревках опустили Иеремию и оставили умирать от голода и жажды.

Вскоре, однако, царский евнух эфиоп Абдмелех сумел убедить царя не брать на себя такой грех, как убийство человека Божия. Царь, который, вероятно, уже впал в какую-то апатию, не возражал против того, чтобы Иеремию вытащили из ямы. На самодельных веревках, еле живого, узника подняли наверх. Иеремия благословил евнуха как своего спасителя. Очевидно, Абдмелех действовал не один, а при поддержке партии мира, и поэтому Иеремия снова был оставлен в караульном помещении. К тому же военным было уже не до него. В городе иссякли продовольственные запасы; начался голод, вспыхнули болезни…

Эти страшные дни в Иерусалиме описал неизвестный иудейский поэт, свидетель осады.

О, как потускнело золото,

изменился прекрасный металл!

Камни святилищ разметаны

на перекрестках улиц.

Драгоценные сыны Сиона,

равноценные чистому золоту,

Уподобились глиняным черепкам,

изделию рук горшечника!..

Засох язык младенцев во рту от жажды,

дети просят хлеба, но никто не дает им.

Евшие обильные яства голодают на улицах,

возлежавшие на пурпуре — валяются в грязи.

Поражаемые мечом счастливее убиваемых голодом,

ибо они тают медленно, лишенные плодов земли.

(Плач. 4.1–2,4-5, 9)

Седекия еще раз захотел встретиться с пророком. Но, боясь своих же военачальников, он велел привести Иеремию тайком в один из крытых переходов, соединявших дворец с храмовыми помещениями. Царь поклялся пророку, что не причинит ему вреда, но взял с него обещание, что предмет их беседы останется в тайне. Седекия хотел знать, остался ли хоть какой-нибудь шанс на спасение. Иеремия отвечал, что единственный выход — это просить, пока не поздно, прощения у Навуходоносора и сдать город: этим царь по крайней мере сохранит себе и семье жизнь и избежит бессмысленного кровопролития.

В худшем случае его отправят в ссылку, как и его племянника Ехонию.

Седекия откровенно признался пророку, что он боится не столько Навуходоносора, сколько своих же офицеров, и лишь это удерживает его от капитуляции.

Когда Иеремия и царь расстались, князья, узнавши о встрече, подозрительно допытывались, о чем был разговор между царем и пророком. Но Иеремия, исполняя просьбу Седекии, сказал только, что он просил не отправлять его больше в подземелье, где его ждет гибель.

* * *

Много месяцев стояли халдеи под Иерусалимом. Все теснее сжимались вокруг города осадные валы. Тараны были подтащены вплотную и под градом стрел неустанно наносили удары. Трескались кирпичи, сыпался щебень, долго не поддавались могучие стены, но вот вечером 19 июля 587 года Седекии донесли, что в северной стене пробита брешь и халдеи проникли в центр города. Царь решился на последнее средство: под покровом ночи со всей семьей и гарнизоном он незаметно вышел через восточные ворота, находившиеся у дворцового сада. Однако бесшумно миновать вражеские цепи им не удалось: бегство было замечено, и за остатками иудейского войска устремилась погоня. Седекия, вероятно, хотел скрыться за Иорданом, но недалеко от Иерихона халдеи настигли беглецов. При приближении врага князь Измаил со своей дружиной, предательски бросив царя, ускакал в сторону реки, а Седекия оказался в руках халдеев. Его отвезли в Риблу к Навуходоносору.

Разгневанный царь был беспощаден к изменнику. Сыновей Седекии казнили у него на глазах, а сам он был ослеплен и в кандалах отправлен в Вавилон. Там несчастный царь вскоре умер, ненадолго пережив катастрофу.

Теперь Иерусалим стоял открытый для врагов. В начале августа из ставки прибыл начальник царской гвардии Набусардан. Он вез приказ о разрушении города. Вавилонские войска двинулись по улицам Иерусалима…

Все главари военной партии, оказавшиеся налицо, были арестованы и немедленно отправлены в Риблу, где Навуходоносор казнил их как виновников мятежа. Основная масса горожан была согнана в лагерь для отправки в изгнание.

15 августа халдейские солдаты закончили разрушение стен. Кедровый дворец и все крупные здания города были преданы огню. Храм подвергся полному разгрому. Набусардан велел вынести из него все ценности и отправить в Вавилон в качестве трофеев; сам Дом Ягве солдаты подожгли; выложенный внутри кедром, он был быстро охвачен пламенем, камни лопались и оседали, и скоро от Соломонова святилища осталась лишь черная груда руин.

В огне погибла и древняя святыня Израиля — Ковчег.

 

И на развалинах живет надежда

Иудея — Египет 587–580 гг

Жестоко расправившись с Иерусалимом, Навуходоносор, однако, не желал окончательной гибели Иудеи: она была нужна ему как провинция, служащая заслоном против Египта. Поэтому он оставил на месте часть сельского населения и во главе области утвердил наместником иудея Гедалию, который поселился в Мицпе с дочерями Седекии и халдейскими военными, оставленными в качестве советников. Гедалия принадлежал к партии мира и реформ; его отец Ахикам был другом Иеремии, а дед Шафан принимал деятельное участие в преобразованиях Иосии. Сам Гедалия, если судить по его печати, найденной в развалинах Лахиша, занимал еще при Седекии пост «начальника дворца».

Навуходоносор был хорошо осведомлен о внутренних распрях в Иерусалиме, знал он и о деятельности Иеремии, который предсказывал победу его оружию. Поэтому вавилонский царь дал Набусардану строгую инструкцию относительно пророка: «Возьми его, обрати на него внимание, не делай ему ничего худого и поступи с ним так, как он скажет». Когда дворец был обречен огню, халдейские начальники нашли Иеремию в караульном помещении и освободили его.

Однако потом Иеремию, вероятно, задержал один из солдат и направил его в Раму, где был сборный пункт пленных. Там Иеремия мог видеть толпы соотечественников, изнуренных голодом, ослабевших от страха, плачущих или тупо равнодушных. Они сбились кучками, жались друг к другу — жители каждого города старались держаться вместе. Кто побогаче — позаботились о своем имуществе. Оно было нагружено на ослов, верблюдов и мулов; халдеи разрешали брать с собой все. Поэтому лагерь был похож на причудливый базар или становище кочевников. Одна за другой выстраивались партии переселенцев, и конвой уводил их. Они бросали последний взгляд на родные холмы и били себя в грудь, проходя мимо гробницы праматери Рахили. Казалось, она оплакивала своих сынов, которым не суждено больше вернуться. «Вопль в Раме слышится, плач и рыдание: Рахиль плачет о детях своих и не хочет утешиться, ибо их нет» (Иер.31.15).

Левиты и священники шли, гремя цепями, которые были надеты на всех представителей высших сословий. Они пели псалмы и повторяли молитвы.

Бедствие пробудило религиозную совесть: люди каялись в своих грехах, давали обеты Богу, сокрушались о том, что слушали голоса ложных пророков, нарушали уставы Торы. А колонны все уходили одна за другой на север…

Случайно Набусардан заметил среди пленных Иеремию. Он немедленно велел освободить пророка от цепей и предложил ему ехать с ним в халдейскую столицу. «Я буду заботиться о тебе, — сказал он, — а если не хочешь идти со мною в Вавилон — оставайся: вот вся земля перед тобою». Но тут же он сам решил, что лучше всего будет, если Иеремия останется при Гедалии и поможет наместнику восстановить страну.

Иеремия принял это предложение и пошел в Мицпу, резиденцию Гедалии. Наместник, вероятно, с радостью встретил пророка: у него было мало сторонников и помощников, а трудностей — много. Халдейские войска покидали Иудею, страна нуждалась в мире и порядке, Эдом же на юге пытался воспользоваться разрухой в Иудее, чтобы захватить как можно больше земель. Защищаться от эдомитян было нелегко. Войско Седекии разбрелось по стране: одни группы превратились в настоящих разбойников, другие, объединившись в отряды, намеревались вести бессмысленную партизанскую войну. Среди них стала популярна крылатая фраза: «Авраам был один в этой земле, и нас немного, но мы будем ею владеть». Князь Измаил и его воины опасались переправляться обратно через Иордан и жили во владениях амонитского царя Баалиша.

Эти бездомные люди были подавлены и озлоблены. У большинства из них родные либо погибли, либо были угнаны в плен. В их головах решительно не умещалось, как это могло случиться, что Ягве допустил гибель храма и Иерусалима. Они склонны были теперь во всем винить Гедалию и его друзей, которых считали изменниками, продавшими родину халдеям. Никакие разумные доводы не могли убедить этих отчаявшихся солдат, что катастрофа произошла именно потому, что власти не следовали советам Иеремии, Гедалии и всей партии мира.

Одно время казалось, что увещания посланцев из Мицпы возымели действие. Князь Измаил, военачальник Иоханан и другие вожди рассеянных отрядов явились к наместнику и приняли его предложение начать мирную жизнь. Гедалия уговаривал их скорее приступить к сбору урожая, так как наступал сентябрь, а рабочих рук не хватало.

Иоханан, пользовавшийся наибольшим авторитетом среди воинов, одним из первых подал пример. Он искренне поддержал Гедалию и стал помогать ему. Когда же до него дошло, что против наместника составлен заговор, он тотчас же предупредил его. Нити заговора тянулись через князя Измаила к амонитскому царю Баалишу, который предпочитал, чтобы разруха и анархия в Иудее продолжались как можно дольше.

Добродушный Гедалия не внял предостережениям, а враги его тем временем готовили удар. Однажды в конце сентября наместник устроил пир, на который были приглашены иудейские и вавилонские военачальники. Измаил счел этот момент подходящим. Во время пира он напал на Гедалию и убил его, а воины Измаила перебили всех халдеев.

На другой день жертвой князя стали богомольцы, пришедшие с севера, чтобы оплакивать развалины. Он пощадил только тех, кто обещал снабдить его продовольствием. Совершив это новое бессмысленное убийство, Измаил решил идти до конца и поднять новый мятеж против Вавилона. С этой целью он поспешил к своему союзнику, амонитскому царю. Вместе с собой он увел многих людей из Мицпы, в частности и царских дочерей. Будучи сам из рода Давидова, он, может быть, надеялся браком с ними утвердить свои права на престол. Но у самого Иордана Измаил был настигнут отрядом Иоханана, который отбил у него людей. Сам князь едва успел скрыться за рекой. Больше о нем никто не слышал.

Что делал Иеремия весь этот месяц — неясно. Мы снова находим его и Баруха уже в отряде, возглавляемом Иохананом. Отряд собрался в Вифлееме, чтобы обсудить, как поступить дальше. В свое время Гедалия от лица Навуходоносора обещал амнистию всем оставшимся иудейским воинам. Но теперь, когда совершилось предательское убийство наместника, следовало ждать появления карательных отрядов. Иоханан предложил идти просить убежища у фараона Хофры. Все хотели знать мнение пророка.

Иеремия долго колебался. Он, несомненно, понимал, что от его ответа зависит судьба, а может быть, и жизнь этих несчастных. Только через десять дней, когда он ясно осознал, в чем воля Божия, он объявил ее людям: они не должны бояться мести Навуходоносора, Бог защитит их, если они останутся в Иудее и будут мирно трудиться. Если же они уйдут в Египет, там их ожидают новые бедствия.

Но воинам не понравилось это предложение, они шумно запротестовали: «Это Барух подговорил тебя, ты говоришь неправду!» Им казалось всего разумнее искать покровительства у союзника, а не надеяться на снисходительность врага. Одним словом, совет Иеремии был решительно отвергнут. Однако всем хотелось, чтобы в пути с ними был хоть кто-то, через кого в трудную минуту можно вопросить Бога. Поэтому они вынудили Иеремию и Баруха отправиться с ними в Египет. Пророк сначала отказывался, но в конце концов ему пришлось подчиниться. Остатки иудейского войска выступили в путь.

Путешествие вдоль побережья было недолгим. Уже через несколько дней иудеи разбили лагерь на египетской территории близ города Тафнэ. Как раз в этом самом месте шесть веков назад устроил первую стоянку Моисей после исхода. И вот превратности судьбы снова забросили злополучных скитальцев в землю Мицраим. Впрочем, времена теперь были другие; здесь их ждало уже не рабство, а казармы. Фараон Хофра ценил наемников; на службе у него состояли и греки, и евреи. Последние даже образовали на острове Элефантине целую колонию, называемую «Иудейским войском». Поэтому добровольные изгнанники быстро нашли себе пристанище: египетские власти расселили воинов с семьями в пограничных городах, где они должны были нести гарнизонную службу.

Иеремия и Барух остались в Тафнэ. Здесь, среди солдат и язычников, они, вероятно, чувствовали себя в еще большей изоляции, чем в Иудее. Там, по крайней мере, было хоть сколько-то людей, способных их слушать и понимать; даже в худшие времена у них неизменно оказывались сочувствующие и единомышленники. В Египте же они были окружены людьми, которые относились к ним с непониманием и даже недоверием.

Пророк и в изгнании не изменил своему делу. Он продолжал быть для переселенцев голосом совести, голосом Божиим. Не заботы о сохранении нации волновали его — египтяне сами отгораживались от евреев, но то, что изгнанники принесли с собой все те пагубные суеверия, которые заразили их души на родине. Особенно тревожило Иеремию возрождение среди иудеев культа богини Анат, «Царицы Неба». Вероятно, распространенный в те годы египетский культ небесной богини Нейт косвенно способствовал оживлению старой ханаанской религии. На все увещания пророка эти простодушные люди с досадой отвечали: «Мы не будем слушать твоих слов, а будем поступать, как наши отцы, наши цари и князья в Иудее поступали, потому что тогда мы были сыты и счастливы и горя не знали. А с тех пор, как перестали мы кадить Богине неба и возливать ей возлияния, терпим во всем недостаток и гибнем от меча и голода». Они почти готовы были отнести все беды, свалившиеся на их головы, на счет Иосии и поборников строгого единобожия. Напрасно Иеремия грозил им новыми несчастьями, напрасно предсказывал вторжение халдеев в Египет и гибель Хофры от руки врагов, иудейская военная колония осталась глухой к его призывам.

Впоследствии все следы религиозной реформы окончательно выветрились из сознания египетских евреев. Они стали посещать храм Ягве, построенный на Элефантине вопреки запрету Торы. Наряду с Богом Израилевым они открыто почитали Анат, богиню Ашиму и бога Херема. Арамейские документы, найденные на острове, свидетельствуют, что для этих богов собирали пожертвования и их именем скрепляли клятвы.

* * *

Здесь, на первый взгляд, можно было бы поставить точку. Израиль и его религия, казалось, шли к своему естественному концу. И в этом не было ничего необычного. Не так ли, или почти так, угасали другие древние народы и умирали их боги? Ураган завоевателей, рухнувшие города и храмы, распадение нации. А в нашей повести о пророках не хватает как будто бы лишь эпилога; умрут Иеремия и Иезекииль, растворятся изгнанники среди чужих племен, а слова и дела библейских провидцев, подобно памятникам Вавилона, Египта, Финикии, станут достоянием невозвратного прошлого.

Но случилось иное, неожиданное, по-человечески трудно объяснимое.

Изгнание и плен оказались не концом дороги, а ее поворотом. Они означали не финал истории народа Божия, а начало ее новой главы. Не случайно Иезекииль узрел Славу Господню, пребывающую вне Храма и Града, но там, где в живом сердце светит живая вера.

Все помыслы престарелого Иеремии были теперь сосредоточены на пленниках Вавилона. В то время существовала тесная связь между Египтом и Халдеей. И именно туда, к вавилонским евреям, отвез Барух последнюю книгу учителя. Это было как бы завещание пророка-мученика, написанное им незадолго до смерти. Тот, кто почти всю жизнь обличал, укорял, предсказывал гибель и разорение, выполнил наконец вторую часть своей миссии: «строить и насаждать».

О чем же говорила эта книга, которую обычно называют «Книгой Утешения»?

Еще тогда, когда пророк сидел под арестом в караульном помещении, он произнес первые слова надежды. И вот теперь, у последнего рубежа странствия, она раскрывается в его сердце, наполняя его юношеским восторгом. По стилю строки «Книги Утешения» напоминают ранние речи Иеремии. Быть может, действительно, он включил в нее кое-что из пророчеств тех далеких лет. Но главная черта книги — общее изменение духа проповеди. Пророк, ходивший с ярмом на шее, говорит теперь о сокрушении ярма угнетателей, о спасении иудеев из плена. «Как Я наблюдал за ними, искореняя и сокрушая, разрушая и погубляя, так буду Я наблюдать за ними, созидая и насаждая, говорит Господь».

Но не в самом этом восстановлении Израиля заключена будет величайшая радость, а в том, что совершится чудо: сердца человеческие обратятся к Богу, очищенные испытаниями и скорбями.

«Вот наступают дни, говорит Господь, когда Я заключу с Израилем и Иудой НОВЫЙ ЗАВЕТ. Он будет не такой, какой Я заключал с их праотцами, когда взял Я их за руку, чтобы вывести их из земли Египетской. Хотя они нарушили Мой Завет, Я оставался в союзе с ними, говорит Господь. Но вот Завет, который Я заключу с Израилем после тех дней, говорит Господь; Я вложу Закон Мой в них самих и на сердцах их напишу его; и стану Я для них Богом, а они будут Моим народом. Не нужно уже будет им учить друг друга познанию Бога: все они от малого до великого будут знать Меня, говорит Господь, ибо прощу Я беззакония их и не буду вспоминать грехов их. Так говорит Господь, Который дал солнце для света днем, а луну и звезды для света в ночи, Который волнует море так, что шумят его волны; Ягве Саваоф — имя Его» (31.31–35).

Итак, Новый Завет… Слово найдено и произнесено. Но было ли оно неожиданным для самого Иеремии? Не потому ли он, не колеблясь, предрекал гибель Ковчега и храма, что с самого начала знал о грядущем храме духа, о полном преобразовании религии? Все вещественные святыни были для него лишь преходящими символами. Новый Завет пророк видит начертанным уже не на каменных скрижалях, а запечатленным в сердцах. Сам Бог будет явлен с последней достоверностью в глубине человеческого существа. Здесь «Книгу Утешения» озаряет далекий отблеск новозаветной религии. О ней говорит ему не Бог одного народа или одной страны, но Бог вселенной, повелевающий звездами и волнами океана. Ибо Новый Завет перерастет рамки библейского Израиля и будет явлен всему народу Божию в его всемирной полноте.

Среди колоннад языческих храмов, среди иудейских солдат и египетских крестьян, в дельте Нила, на перекрестке трех материков старый пророк, прошедший через свою Голгофу, исполняется радостью Грядущего. Время исчезает. Ветхий Завет смыкается с Новым…

II