Жак спал в своей съемной комнатушке крепко, не чувствуя ни жесткого матраца, ни панцирной сетки. Очнулся от того, что в дверь кто-то резко и длинно позвонил.

Вскочил, сбросил ноги на пол и некоторое время не мог сообразить, где он и кто звонит.

За окном было темно.

В дверь комнатушки тут же постучали, и квартирная хозяйка по-вороньи прокаркала:

— Господин Жак!.. Вы дома? К вам пришли!

Жак пятерней разгреб волосы, вытер рукавом ссохшиеся губы, вышел из комнаты. Спросил хозяйку, сморщенную как годовалый соленый огурец:

— Кто спрашивает, мадам Ульяна?

— Мужчина. Стоит на площадке, ждет.

— Одет как?

— По-вашему, я его разглядывала? По-людски одет.

— Не в мундире?

— Вы, господин Жак, или с перепою задаете такие вопросы, или со сна. Открывайте дверь и сами все увидите.

На площадке стоял собственной персоной господин Беловольский.

— Спите, что ли, господин хороший? — недовольно поинтересовался гость и переступил порог.

Выглянувшая из своей комнаты хозяйка изобразила что-то похожее на поклон и исчезла.

Беловольский увидел открытую дверь, направился туда. Жак шел за ним.

— В темноте, что ли, живете? — все тем же недовольным тоном спросил визитер и включил свет.

Оба поморщились от яркости. Беловольский сел на продавленный стул.

Жак опустился на кровать, предварительно затянув ее серым одеялом.

Гость неторопливо достал из внутреннего кармана пиджака плотное портмоне, вынул оттуда две сотенные бумажки, положил на стол.

— Вот развожу дополнительное вознаграждение за проведенную операцию в банке. Чтобы не было нареканий и неудовольствий. Руководство благодарит вас, все было четко и даже отчаянно смело.

Жак взял деньги, сунул их под матрац.

— Благодарю… А мы, грешным делом, даже гневались, что мало заплатили.

— Мы — это кто?

— Мы с Китайцем.

Беловольский удивленно вскинул брови.

— Вы с ним встречаетесь?

— Случайно. Возле Апраксина Двора. Затем даже в кабачишко заглянули.

— То-то днем спите. — Гость поднялся, исподлобья взглянул на Жака. — Рекомендую больше ни с кем не встречаться. С Китайцем в том числе. Мы это пресекаем в корне. Вы меня поняли?

— Так ведь случайно!

— Не приведи господь, чтоб случайность перешла в закономерность. — Беловольский руки подавать не стал, шагнул к двери. На пороге остановился. — Вскоре будет новое дело, вас за день предупредят. — И покинул комнату.

Проводив гостя, Жак вернулся в комнату, остановился напротив иконы Спасителя и Божьей Матери и принялся истово молиться:

— Господи Иисусе Христе… Матерь Божья, Царица Небесная… Защитите меня и спасите от гнева Господня, от руки, зло приносящей, от помысла, в грех вводящего… Грешен, Господи, сильно грешен, за что, недостойный, каюсь и бью челом к ногам Твоим, Господь мой милосердный и справедливый…

В оперетте давали «Веселую вдову».

Народу при входе в театр толпилось предостаточно. Традиционно на ступеньках играл духовой оркестр — в этот раз он радовал публику модными аргентинскими танго, кареты и пролетки сменялись автомобилями, дамы благоухали, мужчины были галантны и предупредительны.

Табба прибыла к театру в пролетке, и узнать ее было практически невозможно. Голову ее украшал роскошный каштановый парик, который вполне походил на естественные отлично уложенные волосы, на переносицу были надеты очки в тончайшей серебряной оправе, платье могло поразить даже самых искушенных модниц.

Расплатившись с кучером, госпожа Бессмертная поднялась наверх по ступенькам в поисках своего партнера.

Барон Красинский, одетый в отлично скроенный вечерний костюм, был уже на месте.

Табба приблизилась к нему, сделала маленький изящный книксен.

— Добрый вечер, барон.

Он не сразу узнал ее, от неожиданности вскрикнул:

— Боже, это вы?

— Я вас предупреждала, — бывшая актриса улыбалась. — Вы могли остаться без дамы, не узнав меня.

— Господи, вы прелестны! — барон все еще не мог прийти в себя. — Вы так прелестны!.. Табба, милая…

— Тс-с-с… — приложила она палец к губам и тихо предупредила: — Здесь нет Таббы, а есть, скажем, мадемуазель Бэрримор.

— А имя?.. Имя какое у нас?

— Жозефина Бэрримор.

— Отлично!.. Мадемуазель, я практически влюбился в вас! Я начинаю терять голову.

— Держите себя в руках, барон. Главное, не потеряйте меня.

Они направились к главному входу в театр, вошли в фойе, которое было знакомо Таббе до мелочей, стали подниматься по широкому лестничному маршу.

Изюмов стоял почти на самом верху лестницы, любезно приглашая гостей в театр, раскланивался, улыбался, за что-то благодарил.

Увидев Красинского со спутницей, он согнулся едва ли не в три погибели, проворковал:

— Милости просим, господа. Уверяю, вас ожидает незабываемое зрелище! Как бы от нашей «Веселой вдовы» не стать «веселым вдовцом»!

Бывшая прима в знак приветствия едва заметно склонила голову, а барон поинтересовался:

— Гаврила Емельянович у себя?

— Должны быть у себя. Как доложить?

— Барон Красинский с дамой.

— Сей секунд!

Изюмов заторопился наверх, барон хотел что-то сказать Таббе, но она опередила его:

— Вы хотите познакомить меня с ним?

— Почему бы нет? Любопытно посмотреть, как этот прохвост будет виться перед вами.

— Думаете, он узнает меня?

— Не приведи господь!.. Вас мать родная не узнает! Он с ума сходит от эффектных дам, а здесь тот самый редкий случай… Вы ведь хорошо знакомы с Гаврилой Емельяновичем?

— Мягко говоря.

— Значит, вам также имеет смысл понаблюдать за этой сволочью.

— У вас к нему счеты?

— Да, пару лет я меценатствовал над театром, вложил в его бездарей не одну тысячу золотых, но обещание, которое давал мне сей прохвост, так и не было выполнено.

— Вы желали молоденьких актрис? — насмешливо спросила Табба.

— Зачем же так? Я желал его связей с премьер-министром, но все оказалось пустой болтовней.

Сверху спускался Изюмов.

— Гаврила Емельяныч ждет вас и вашу спутницу, барон, — сообщил он. — Проводить?

— Нет, любезный, я отлично знаю все дороги в этом храме искусств, — ответил Красинский. Табба взяла его под руку, и они двинулись наверх.

— Благодарствую за прекрасные слова, барон! — выкрикнул тот вслед им.

Гаврила Емельянович при появлении в кабинете барона со спутницей вышел из-за стола, развел руки, двинулся им навстречу.

— Боже… Барон! Сколько студеных зим и знойных месяцев прошло после нашей последней встречи?! — приобнял, заглянул в глаза. — Вы решили вычеркнуть меня из своей жизни?

— Если вычеркну, то только кровью! — отшутился Красинский.

Филимонов громко рассмеялся.

— Это почти как клятва! Да, да! Только кровью! — и тут же перевел взгляд на Таббу. — Я сойду с ума. Барон, что вы со мной делаете?! Кто эта восхитительная барышня?.. Мадемуазель, кто вы?

— Жозефина Бэрримор, — грудным голосом произнесла девушка, подавая руку.

— Вы англичанка?

— По отцу.

— Но вы в совершенстве владеете русским!

— Потому что я выросла в России.

— Но голос… Боже праведный, какой голос! Вы — актриса?

— Слишком много вопросов для первого раза, — улыбнулась гостья.

— Но я все равно не успокоюсь! — Гаврила Емельянович снова поцеловал руку, перевел взгляд на Красинского. — Барон, признавайтесь, кто это чудо и зачем вы разбиваете мое несчастное сердце?!

— По-моему, Жозефина ответила почти на все ваши вопросы.

— Нет, не на все! — воскликнул директор. — В вас, мадемуазель, заложен талант актрисы! По стати, голосу, манерам! Неужели никогда не выходили на сцену?

— В девичестве. В имении папеньки.

Филимонов повернулся к Красинскому.

— Обещайте, барон! Вы дадите мне возможность вывести хотя бы раз вашу прелесть на подмостки! Пусть ощутит запах кулис, оркестровую яму, пугающую глубину зала! И она навсегда останется пленницей театра!

— У вас, Гаврила Емельяныч, таких пленниц более чем достаточно!

— Ах, оставьте! Не добивайте мою раненую душу, барон! Кто? Где они, эти неслыханные голоса и пластика, от которых театр сходил бы с ума?

— Ну, к примеру, ваша новая прима мадемуазель Добровольская. Разве она плоха?

— Без комментариев, разрешите?! Нет, она прелестна! Даже талантлива! Но не то!.. Не то! Разве можно сравнить ее с некогда потрясавшей эти стены госпожой Бессмертной? Вы помните ее?

— Разумеется. Лично ждал с цветами, сходя с ума!

— Да разве только вы сходили с ума? Весь Петербург!.. Россия сходила с ума!

— И где же сейчас ваша любимая прима? — спросила Табба, глядя на директора сквозь изящные очки…

— Бог ее знает, — развел руками Гаврила Емельянович. — Пропала, исчезла, канула! Сочиняется много глупостей, но никто достоверно ничего сказать не может. — Оглянулся, показал в сторону двери. — Видали швейцара на ступеньках?

— Молодой симпатичный господин, — кивнул барон.

— Молодой, симпатичный?.. Мразь! Именно на совести этого прохвоста лежит судьба моей любимицы… Неужели не слышали? Любовь, дикая ревность и в итоге револьвер! Половину лица снес, сволочь!

— Вы взяли его на работу?

— А куда денешься?.. Жалко стало. Просился было снова в артисты, но кто ж его возьмет. Во-первых, бездарен. Во-вторых, вдруг опять в кого-нибудь пальнет!

Послышался третий звонок, директор засуетился.

— Все, господа, пора! Обморока не обещаю, но настроение поднимется. — Проводил до двери, достал из карманчика визитку, шутливо погрозил Таббе: — Смотрите, смертельно обижусь, если не позвоните!.. Обещайте! Вы можете пройти мимо своей судьбы… В этих стенах может родиться новая прима! Позвольте этой прелести откликнуться на мою просьбу!

Тот рассмеялся.

— Для полезного дела, разумеется, позволю. Но не более! Я ревнив до неприличия!

— Ни малейшего повода, барон, для ревности не будет, — приблизил к нему лицо директор. — Вы ведь, сударь, меня знаете. Чист и кристален, как рождественский снег!

— Уж это-то я знаю, — кивнул тот.

Табба взяла Красинского под руку, и они покинули кабинет, сопровождаемые задумчивым взглядом директора.

После спектакля, уже выходя из театра, барон взглянул на рассеянную и как бы отсутствующую Таббу, спросил:

— Вы так потрясены «Веселой вдовой»?

Она пожала плечами, усмехнулась.

— Нет, здесь другое.

— Представили себя на сцене?

— В какой-то степени. Но не это главное. — Она остановилась, помолчала, пропуская обсуждающую спектакль публику. — Я вдруг почувствовала свое бесконечное одиночество. И мне стало страшно.

— Одиночество? У вас нет друзей?

— У меня никого нет.

— А я, ваш покорный слуга?

— Не надо шутить, барон. Я говорю о серьезных вещах.

— Я не шучу. Вы мне нравитесь, я готов быть рядом, когда прикажете.

— Когда любят, не приказывают. Вы мой коллега, барон. Подельник. И, возможно, наши судьбы сложатся так, что наша могила станет общей.

— Табба!.. Какие страшные вещи вы говорите! Кругом жизнь, народ, веселье, а вы в странной тоске. Окститесь, милая!

Она взяла его за лацкан пиджака, приблизила лицо почти вплотную.

— Нет жизни, нет народа, нет веселья. По крайней мере, для меня. Есть только тягостное ожидание конца! Подсасывает под ложечкой, и я знаю, что скоро все закончится.

Неожиданно мимо прошел следователь Гришин, который бросил нечаянный взгляд в их сторону и вдруг замер. Подошел к ним, внимательно посмотрел на девушку, приподнял шляпу:

— Простите, я ошибся, — и зашагал дальше.

— Кто это? — почти шепотом спросил Красинский.

— Следователь из Департамента полиции.

— Мне кажется, он вас узнал.

— Нет, не узнал. Но что-то ему показалось.

— Идемте отсюда. — Барон поддержал под локоток бывшую приму, и они стали спускаться по ступенькам.

Неожиданно она остановилась, с улыбкой сообщила партнеру:

— Но я все-таки навещу еще Гаврилу Емельяновича.

— Я бы этого не делал.

— А вы и не будете. Он ведь только мне сделал предложение.

Господин Филимонов был крайне удивлен, когда на пороге его кабинета в сопровождении Изюмова возник Егор Никитич Гришин.

— Свят, свят… Вы ли это, Егор Никитич?

— Не признали? — усмехнулся тот, проходя в глубь кабинета.

— Признать-то признал, а вот явлению изумился, — ответил директор и махнул Изюмову: — Чего торчишь?.. Ступай, пока не позову!

— Благодарствую, — поклонился тот и исчез.

— Воспитываете холуев? — полюбопытствовал следователь, без разрешения усаживаясь на стул.

— Жизнь без преданных холуев скучна и опасна, — ответил Гаврила Емельянович и в свою очередь спросил: — Вы ко мне надолго?

— Вы торопитесь, Гаврила Емельяныч?

— Есть маленько. Спектакль ведь уже закончился.

— Полчаса, не более, — Гришин закинул ногу на ногу, закурил. — Любопытную мадемуазель на выходе я встретил только что. Нечто бесконечно знакомое, но никак не могу вспомнить, кто она.

— Которая?

— Яркая брюнетка в тонких очечках.

— С бароном Красинским?

— Господина я не знаю.

— Ну как же?! Меценат, промышленник, неутомимый ловелас!.. А барышня с ним ныне была действительно исключительная. По крови англичанка, хотя родилась в России.

— Любопытно, — бросил Гришин, затягиваясь. — А я ведь, Гаврила Емельянович, снова при должности и петлицах.

— Вас восстановили?

— Представьте.

— И вы снова будете морочить мне голову всевозможными подозрениями и расследованиями?

— И этого не исключаю. Но побеспокоил я вас, любезный господин директор, по одному деликатному вопросу, — Егор Никитич загасил окурок. — Могу ли я вам доверять полностью и без опасений?

— Но до этого вы ведь мне доверяли? — воскликнул Филимонов.

— Откровенно, не всегда… Так вот. По моим сведениям, несколько дней тому театр посещал князь Икрамов.

— Да, такой факт имел место.

— Что его привело сюда?

— Любопытство.

— Он заядлый театрал?

— Этого я не заметил, — директор налил себе воды из графина, выпил. — Его интересовала судьба бывшей примы госпожи Бессмертной. Помните такую?

— Ну как же? Дочка знаменитой Соньки. Кстати, где она сейчас?

— Вот этим интересовался и князь.

— Он имел роман с примой?

— По слухам, да. Но я, Егор Никитич, свечку не держал.

— Жаль, что не держали, — усмехнулся Гришин. — Больше бы толку было от разговора.

Лицо Филимонова от обиды побагровело, стало жестким.

— У вас еще какие-нибудь вопросы, господин следователь?

— По некоторым данным, бывшая прима продолжает проживать в доме Брянских.

— Если у вас, господин следователь, есть подобные данные, так проверьте их! Проверьте и не морочьте мне голову!

Егор Никитич поднялся, взял шляпу.

— Невежливо после стольких лет отсутствия, Гаврила Емельянович. Невежливо… Но я все-таки буду навещать вас. А вдруг мы окажемся полезны чем-нибудь друг другу! — едва поклонился и покинул кабинет.

Директор выждал какое-то время, резко позвонил в колокольчик.

— Изюмова ко мне! — приказал заглянувшей в кабинет секретарше.

Налил четверть рюмки коньяка, залпом выпил.

Николай приоткрыл дверь нерешительно, с опаской.

— Звали, Гаврила Емельяныч?

— Войди.

Тот прикрыл дверь, возле стола остановился.

— Помнишь этого господина, который только что вышел от меня?

— Так точ… Вернее, помню. Следователь из Департамента полиции.

Филимонов подошел к нему.

— Вбей в свою безмозглую костяную голову. Ни единого слова, никакой информации о себе, о театре, об актерах, обо мне. ТЫ меня понял?

— Понял, Гаврила Емельяныч. Буду молчалив, как сфинкс на стрелке.

— На какой стрелке? — не сразу понял Филимонов.

— Ну, на Васильевском острове!.. Сфинкс!

— Ладно, ступай отсюда, сфинкс!.. И думай о задании, какое я тебе определил.

— Из головы не выходит, Гаврила Емельяныч. — Николай плечом нажал на дверь и вывалился из кабинета.

Заметно потеплело, снег стал рыхлее и принялся прямо на глазах оседать, воронье ожило и заполнило пространство громкими криками.

Было почти темно, когда Сонька пришла в лачужку Михеля. Он услышал шаги, вышел навстречу. Воровка прошла мимо него, опустилась на нары, молча уставилась перед собой.

— Соня… Ты чего? — прошепелявил Блювштейн. — Чего такая?

Она не ответила, продолжала смотреть в одну точку.

— Что-нибудь с дочкой?

— С дочкой, — кивнула она.

— Начальник?.. Он что-то сделал с ней?

Она наконец повернулась к нему, глухо произнесла:

— Миха беременна.

— Что?!

— У нее будет ребенок.

— От поручика?

— Ну не от тебя же.

— Я убью его!

Сонька придержала шагнувшего к выходу мужа, с кривой ухмылкой объяснила:

— Я бы сделала это раньше тебя. Но этим делу не поможешь.

— Он пакостник!.. Подстерегу и задушу!

— Я за советом пришла, а не за расправой. Присядь.

Михель сел рядом, помолчал какое-то время, потом спросил:

— Когда это случилось?

— Случилось!

— Он ее… насильничал?

— Нет, по согласию. По любви.

— А он?

— Говорит, тоже по любви.

— Нужно бежать. Погода на весну повернула.

— Куда бежать, если девка с брюхом? — хмыкнула воровка.

— Может, и хорошо, что с брюхом.

— Чего ж в этом хорошего?

— Если он к девке расположен, то обязан организовать побег.

— Как?

— Засунет нас на пароход, — глаза Михеля блестели. — Не слыхала, когда привезут следующих арестантов?

— Вроде через месяц.

— В самый раз. И живота еще видно не будет, и до родов успеем добраться до Одессы. Я поговорю с ним. Открою карты.

— И он тут же зачалит тебя за решетку.

— Не зачалит… Мы теперь в завязке! Поговорю как мужик с мужиком.

Сонька с удивлением и даже уважением смотрела на него.

— А если он не пойдет на это? Миха родит здесь, а он, легкий и счастливый, отправится на материк.

— Вот тогда определенно я его убью, — жестко заявил Михель. — И материк его будет здесь, на Сахалине. Навечно!

Сумасшедший ошивался недалеко от дома Гончарова, выжидая хозяина. Расхаживал от улицы к улице, от зябкости хлопал себя по бокам, подпрыгивал, что-то бормотал.

На него никто не обращал внимания, лишь две местные собаки терпеливо ждали поодаль, когда он кинет им что-нибудь съестное.

Наконец поручик появился. Шагал быстро, озабоченно, не глядя по сторонам.

Михель двинулся навстречу. И лишь когда между ними осталось не более пяти метров, Никита увидел сумасшедшего.

Тот поклонился, попросил:

— Хочу поговорить… начальник.

— Что? — не сразу разобрал его невнятную речь Никита Глебович.

— Поговорить.

— Ты?.. Со мной? — удивился тот.

— Я с вами, начальник.

Гончаров в искреннем недоумении пожал плечами, усмехнулся.

— Говори.

— Не здесь… дома.

Никита оглянулся, даже пожал плечами, улыбнулся.

— В следующий раз, Михель. Сейчас некогда.

— Прошу, начальник… это важно.

Поручик внимательно посмотрел на божьего человека.

— Ты как-то странно сегодня говоришь, Михель. Ты в себе?

— У меня просветление, начальник, — сумасшедший улыбнулся, показав беззубый рот. — Мне что-то надо сказать.

Никита Глебович снова пожал плечами.

— Ладно, пошли.

Они двинулись к дому Гончарова. Конвойный, дежуривший здесь, с крайним удивлением уставился на идущих, поручик махнул ему:

— Расслабься.

Поднялись на второй этаж, хозяин отпер дверь, пропустил Михеля вперед:

— Присаживайся. — Сам уселся напротив. — Слушаю тебя.

— Я по поводу дочки, — как можно четче произнес сумасшедший.

— Какой дочки? — не понял Гончаров.

— Моей дочки. Михелины.

Никите Глебовичу показалось, что он сам начинает тихо сходить с ума.

— Михель… По-моему, теперь я сумасшедший. Или у тебя действительно просветление?

— Я нормальный, Никита Глебович, — с улыбкой прошепелявил тот.

— А я какой, по-твоему?

— Тоже нормальный. Поэтому нужно поговорить по-мужски.

— По-мужски?!

— Да, по-мужски.

— По-моему, теперь я сумасшедший, — Гончаров потянулся за пачкой папирос. — Что тебе от меня нужно?

— Я убил поляка. Помните? После убийства ко мне вернулся разум.

— Бред.

— Я говорю правду.

— Как это возможно?

— Не знаю. Веление Господа.

Поручик выпустил густое облако дыма, жестко загасил окурок в пепельнице.

— Я сейчас вызову конвоира, и тебя засадят в карцер!.. Как симулянта!

— Не успеете, — спокойно ответил Блювштейн. — Я убью вас. И останусь дурачком. Это будет третье мое убийство.

Никита ухмыльнулся, раздавил окурок в пепельнице.

— Идиот. Сумасшедший. Верно?

— Я отец девушки, которую вы обесчестили. Она ждет ребенка.

— Знаю.

— Вы так спокойно об этом говорите?

— А почему я должен волноваться?.. Я рад, что она беременна. Это наше общее решение.

— Вы хотите, чтобы она родила здесь?

— Не уверен. Не исключено, что я отправлю ее на материк. В Санкт-Петербург.

— Одну?

— Пока не решил.

— Она каторжанка. Вряд ли ей позволят покинуть Сахалин.

— Оп-па! Любопытный поворот. — Никита Глебович встал, сделал пару шагов по комнате, с иронией спросил: — Вы желаете составить ей компанию?

— Вместе с матерью, — сумасшедший снова улыбнулся, обнаружив почти беззубый рот. — С Соней.

— То есть я должен устроить вам побег?

— Да, побег. Возможно, даже вместе с вами.

— Но я пока не каторжанин!

— Пока… Как только вы пожелаете решить судьбу Михелины, вас непременно отдадут под суд.

Гончаров остановился напротив сумасшедшего, некоторое время разглядывал его, заметил:

— Да, вы, сударь, действительно не сумасшедший, — направился к двери, толкнул ее. — Свободны!

Михель медленно поднялся, подошел к поручику, потянул дверь на себя, чтобы надзиратель не слышал разговора.

— Запомните, поручик… Я сумасшедший! Был им и остаюсь! Для каторжан, для поселенцев, для вас! Божий человек!.. А с божьего человека взятки гладки. Запомните это! — толкнул дверь и скрылся в полутьме коридора.

Сонька снова торговала в квасной лавке и ничуть не удивилась, когда сюда заявилась Михелина и опустилась на лавку. Она отпустила мужика с бутылью кваса, присела рядом.

— Это ты посоветовала Михелю явиться к Никите? — раздраженно спросила дочь.

— Я.

— Зачем?

— Чтобы поговорил с ним как мужчина с мужчиной. Как твой отец.

— Он почти все сломал!

— Что именно?

— Доверие, уважение… любовь, в конце концов!

— Какая же это любовь, если так легко ломается?! А доверие и уважение?.. Откуда они у графа к воровкам?

— Он любит меня! — выкрикнула Миха, смазав слезы с лица.

— Вот пусть и докажет свою любовь делом.

— Каким делом?

— Михель ему все объяснил. Или господин начальник ничего тебе не поведал?

— Он угрожал ему!

— А как по-другому?.. Он твой отец.

— Никита не может устроить побег сразу троим! Он сам загремит на каторгу!

Сонька снисходительно усмехнулась.

— Тебе он может устроить?

— Не знаю!.. Будет стараться!

— Вот и пусть постарается сразу для всех — для тебя, для твоей матери и отца. Какая ему разница, за скольких каторжан отбывать каторгу?.. Или ты готова бежать, оставив здесь самых близких людей? Способна драпануть, зная, что здесь подохнет твоя мать?

— Конечно нет.

— Вот ты на все и ответила. Вытри сопли и успокойся.

Мать фартуком прошлась по ее лицу, дочка прижалась к ней, и некоторое время они молчали.

— А что же делать, Сонь?

— Прежде всего береги нервы. Это может сказаться на ребенке. — Мать зачерпнула из кадушки кружку кваса, отпила сама, дала дочке. — Он-то понимает, что тебе рожать здесь нельзя?

— Конечно понимает.

— И что?

— Сказала же, будет стараться отправить меня ближайшим пароходом.

— Это пособничество в побеге, дочка.

— Его могут судить?

— По полной. Могут и пожизненную впаять.

Михелина посидела в раздумье, допила квас.

— А сколько месяцев добираться до Одессы?

— Почти полгода.

— А если я рожу прямо на пароходе?

— Воля Божья. Но лучше, чтобы все было по-людски.

С треском открылась дверь, и в лавку ввалились двое «вольных» — мужик и баба. Мужик заорал:

— Сонька, зараза!.. Угощай измученный народишко!.. Все изнутри почернело!.. Дымится, Соня!

Воровка поцеловала дочку в лоб и принялась наливать «измученному народишку».

Князь Андрей находился в приемной великого князя. Сидеть на диванчике, выставив ногу с протезом, было весьма неудобно, поэтому приходилось с раздражением менять положение, временами подниматься, поглядывать на часы и снова садиться.

Наконец из высокой позолоченной двери вышел помощник великого князя, поставленным голосом спросил:

— Князь Андрей Ямской? Его высокопревосходительство ждут вас.

— Благодарю.

Андрей, сильно прихрамывая, направился к двери, адъютант предупредительно открыл ее, и князь вошел в просторный светлый зал, окна которого выходили на Неву.

Михаил Александрович вышел из-за стола, шагнул навстречу.

— Милости прошу, князь… Простите, что заставил вас ждать. — Указал на позолоченный резной стул, сам сел напротив. — Как папенька с маменькой?

— С божьей помощью, — ответил Андрей.

— У вас, кажется, есть еще и младшая сестра?

— Да, ваше высокопревосходительство. Девица Мария.

— Замужем?

— Никак нет. Ей всего пятнадцать.

— Все равно жениха уже надо присматривать.

— Папенька с маменькой этим занимаются.

— И слава богу. — Великий князь внимательно посмотрел на визитера, поправил на переносице тонкие очки. — Я ознакомился с вашим прошением на имя государя. Можете в двух словах разъяснить мне смысл его?

— 1 км, ваше высокопревосходительство, все подробно изложено.

— Изложено, — согласился Михаил Александрович. — Но некоторые мотивации мне не совсем понятны.

— Думаю, я смогу на них ответить.

— Если вас это не затруднит. — Великий князь помолчал, подбирая нужные слова. — Вы намерены отправиться на Сахалин к девице, которая отправлена туда на каторжные работы?

— Именно так.

— И вами движут исключительно сердечные мотивы?

— Иных нет, ваше высокопревосходительство.

— Родители посвящены в вашу затею?

— Посвящены.

— Они одобряют ее?

Андрей почувствовал, как у него стремительно вспотели ладони.

— Не совсем. Скорее нет.

— Ну а вы-то сами понимаете всю проблематичность вашего намерения?

— Вы желаете меня отговорить от поездки, ваше высокопревосходительство?

— Ни в коем случае. Я всего лишь проверяю на прочность ваше желание. — Михаил Александрович взял щепотку нюхательного табака, поднес к ноздре. — Ваша избранница сердца — дочь известной международной аферистки, некой Золотой Ручки. Верно?

— Это имеет значение?

— Имеет. Вы живете в обществе, князь.

— Значит, в этом обществе я жить больше не буду.

— Но ваши родители?..

— Со временем, надеюсь, они поймут и простят.

— Вы, князь, получили увечье на войне! Вам трудно обходиться без посторонней помощи!

— Я уже привык.

— Знаете, сколько месяцев пароход идет до Сахалина?

— Около полугода.

— Вы представляете свое путешествие на малокомфортабельном пароходе на протяжении шести месяцев? К тому же на этом пароходе будут везти каторжан. Вам не с кем будет даже поговорить. Вам никто не сможет помочь. Вы проклянете все на свете!

— Мне поможет женщина, которую я люблю.

— А на Сахалине?.. Что вы будете делать на Сахалине? Искать сочувствия, поддержки у отверженных и обездоленных?

— Они тоже люди.

— Не отрицаю. Но это другие люди!.. Их и ваше представление о нравственных ценностях — это как вершина и бездна! Вы погибнете там!.. Вас просто однажды убьют. За непохожесть убьют!

Князь поднялся, лицо его сделалось бледным.

— Ваше высокопревосходительство… Я благодарю вас за заботу и внимание, которые вы ко мне проявляете. И тем не менее для меня крайне важно, чтобы вы положительно отнеслись к моему прошению и отписали высочайшее позволение в ближайшее время отправиться мне на остров Сахалин.

Великий князь в задумчивости зашел за стол, перелистал лежавшие на нем бумаги, нашел нужную, легким и быстрым росчерком пера что-то начертал.

— Не смею стоять на пути вашего желания. Если вы столь одержимы, то с Богом.

Андрей принял бумагу, склонил голову.

— Искренне благодарен, ваше высокопревосходительство. — Взял поудобнее трость и захромал к выходу.

После разговора с великим князем Андрей приехал к кузине Анастасии уставшим и разбитым. Она только что отзанималась с мадам Гуральник, и теперь они сидели в большой гостиной у камина, разговаривали спокойно, доверительно.

За окном висела теплая и негустая петербургская ночь, до слуха доносился бой часов Петропавловской крепости.

— Ты сам понимаешь всю нелепость и даже опасность этой затеи? — спросила княжна.

— Конечно.

— Реакция общества тебя не волнует?

— Никак.

— Но тебе известно, что говорят, в частности, о моем доме после истории с воровками?

— Прости, но мне плевать на все разговоры.

В гостиную заглянула мадам Гуральник, кивнула Андрею, громко попрощалась:

— Всего доброго, княжна! И пожалуйста, выучите как следует этюд, который вы сегодня так безобразно исполнили.

— Постараюсь, мадам.

— Не «постараюсь», а исполню! До свидания, князь!

— Всего доброго, — ответил он.

Учительница ушла, стуча каблуками. Анастасия снова повернулась к кузену.

— Ну, хорошо. Допустим, ты доберешься до Сахалина, найдешь Миху, и что дальше? Что ты будешь там делать?

— Буду жить с ней.

— Где? Она — каторжанка! Тебя туда просто могут не пустить!

— У меня есть прошение с резолюцией великого князя.

— Но Михелину от этого не освободят!

— Значит, тоже стану каторжанином.

Анастасия с изумлением посмотрела на кузена, развела руками.

— Нет, ты все-таки больной!

Андрей подался вперед, со злой обидой произнес:

— Если помнишь, ты сама когда-то обозвала меня инвалидом без сердца! А теперь что делаешь? Пытаешься отговорить?

— Не пытаюсь!.. Пробую найти решение!

— Решение одно — ехать!

— Это не решение!.. Глупость!

— Найди что-нибудь умное!

— И найду! — Анастасия на секунду задумалась. — Например, помочь ей бежать!

Кузен от удивления развел руками.

— А вот это полный бред… Как? Каким образом? Ее же здесь немедленно арестуют!

— Не бред! — решительно возразила девушка. — Пароход на Сахалин отправляется из Одессы?

— Из Одессы.

— Значит, надо отправиться в Одессу подкупить капитана, он поможет Михелине погрузиться на пароход, и через какое-то время она будет здесь.

Андрей со снисходительной усмешкой смотрел на родственницу.

— Кто у меня самая красивая, самая умная, самая честная?

— Твоя кузина, — с удовлетворением кивнула она.

Он помолчал, затем заключил:

— Какая удивительная могла бы получиться женщина, если бы все эти качества не достались одной маленькой моей глупышке!

До Анастасии не сразу дошел смысл сказанного, затем она вдруг поняла, оскорбленно вскочила, попыталась отпустить кузену пощечину, но он перехватил ее руку, прижал к себе, расцеловал нежное раскрасневшееся от обиды личико.

— Прости меня, Настенька! Великодушно прости! Я пошутил! Не гневайся, прошу!

Кузина постепенно успокоилась, прижалась к родственнику, и они какое-то время сидели молча. Затем девушка отстранилась от Андрея, погрозила ему пальчиком.

— А ты у нас знатный сердцеед, дорогой кузен.

— С чего ты взяла?

— Ты окончательно вскружил голову госпоже Бессмертной! — И заглянула в глаза: — Неужели не замечал?

— Замечал, — ответил Андрей. — Она своим навязчивым вниманием крайне раздражает меня.

— Тем не менее опасайся ее. Отвергнутая дама с исковерканной судьбой может преподнести самые неожиданные сюрпризы.

Той ночью Табба не спала.

Дверь ее спальни была плотно прикрыта. Сама актриса сидела за небольшим чайным столиком, на котором стояли две винные бутылки, одна уже была выпита, вторая опорожнена наполовину.

Катенька сидела напротив, смотрела на госпожу с болью и состраданием.

— Скажи, милости ради, — бывшая прима налила бокал почти до края, — что мне делать?

— Ложиться спать.

— Будешь хамить, тотчас получишь по морде!

— Но вам и правда лучше лечь спать.

— ТЫ меня не расслышала.

— Расслышала. Но вдруг придет хозяйка, и может случиться скандал.

— А мне плевать!.. Слышишь, плевать! Я хоть завтра могу собрать манатки и покинуть эту вонючую гробницу! Я задыхаюсь здесь, мне нечем в этих стенах дышать, я схожу с ума! Ты это понимаешь?

— У нас нет денег, чтобы снять приличное жилье.

— Как ты сказала?.. Нет денег?

— Мы с вами живем за счет княжны.

Бессмертная с трудом поднялась с кресла, направилась к серванту. Она выдвинула один из ящичков, добралась до ящичка потайного, вынула бархатный мешочек с «Черным моголом».

Положила золотую коробочку на стол, открыла ее.

— Смотри!

Бриллиант дышал, манил, завораживал.

— Что это? — шепотом спросила Катенька.

— «Черный могол»!.. Прекрасный и страшный! Из-за него погиб князь Брянский.

— Откуда он у вас?

— Не твое свинское дело! — слегка покачиваясь, ответила бывшая прима и захлопнула крышку. — Он бесценен!.. И если я продам его, то обеспечу всю свою жизнь!.. Куплю все и вся! Даже этот поганый склеп!.. Со всеми потрохами! Даже с княжной вместе!.. Ты не веришь? — спросила она, заметив удивленный взгляд прислуги.

— Верю, госпожа, — ответила та смиренно. — Но лучше мы поговорим об этом завтра.

— Поговорим? — изумилась актриса. — Это я с тобой должна «поговорить»? А кто ты такая, что я должна с тобой разговаривать?

— Вы неверно меня поняли, госпожа.

— Я — Бессмертная! Прима оперетты! На меня ломился весь Петербург! Я хоть завтра могу пойти в этот смрадный театришко, и они мозгами двинутся, что я снова на сцене! Театр опять оживет, потому что мне нет равных! — Табба наклонилась к прислуге, взяла ее за воротничок, притянула к себе, зашептала: — Я недавно была в театре! Они меня не узнали, а я всех этих тварей увидела! Эта ничтожная мразь… бездарь… Изюмов в швейцарской ливрее — кланяется, скалится, приглашает, заискивает, ручки всем лижет. А Гаврила Емельянович, скопище лжи и предательства, тут же визиточку сунул! Звоните, приходите. — Она ударила по столику кулаком. — Вот вам всем! Не дождетесь! Я если и войду в театр, то совершенно с другого входа.

— А может, вам и вправду стоит вернуться в театр? — с надеждой спросила Катенька.

— А вот это уж нет! — поводила актриса пальцем перед ее лицом. — Увольте! Телега под названием «театр» проехала! Я теперь живу другой, совершенно другой жизнью! Тізі даже не догадываешься какой.

Прислуга неожиданно насторожилась, поднесла палец к губам.

— Кажется, госпожа.

— Пойди глянь.

Пока Катенька ходила глянуть, что происходит в доме, Табба торопливо подошла к серванту, спрятала бриллиант, вернулась на место.

Катенька, вернувшись, доложила:

— Княжна провожает князя Андрея. Как бы к нам не заглянула.

— Закройся на ключ и не открывай.

Девушка выполнила приказание, принялась убирать со стола посуду.

— Я его убью, — неожиданно произнесла Табба.

— Кого?

— Князя Андрея.

— За что?

— За то, что я для него пустое место.

— Что вы, госпожа? Он вас очень даже уважает.

— Уважать — это значит не замечать. А любить — это думать, каждую секунду сходить с ума! И я, Катенька, схожу. Каждый день, каждый час, каждую секунду.

В дверь вдруг раздался несильный стук, обе замолчали. Табба подала знак девушке, та довольно громко спросила:

— Кто здесь?

— Анастасия, — послышался из-за двери голос. — Мадемуазель уже спит?

— Да, уже более часа.

— А мне показалось, что кто-то в комнате разговаривает. И довольно громко.

— Нет, нет… Это я читала молитву.

— Ладно, тогда завтра.

— Что-то срочное?

— До завтра терпит.

Раздался звук удаляющихся шагов, актриса с кривой ухмылкой произнесла:

— Наверняка желала отчитать, чтоб не орали. — Она зацепилась за воротничок прислуги, зашептала: — Нас здесь все ненавидят! Надо сматываться! Куда угодно, только не здесь! И чем быстрее, тем лучше. Устала, надоело, боюсь…

На Петропавловской крепости пробило полночь.

Табба привела себя в надлежащий вид только к одиннадцати дня, и когда вышла из спальни, увидела, что ей навстречу направляется княжна.

Анастасия бросила взгляд на слегка припухшее лицо актрисы, поинтересовалась:

— Неважно себя чувствуете?

— Заметно?

— Слегка.

— Наверное, мигрень.

— Вы в состоянии уделить мне полчаса? Мне важно с вами посоветоваться.

— Разумеется. Распоряжусь только, чтоб Филипп принес мне чашку кофию.

— Я сама. — Княжна ударила в ладоши, крикнула: — Филипп!

Дворецкий возник немедленно, будто специально стоял за дверью.

— Слушаюсь, госпожа.

— Кофий мадемуазель!

Филипп удалился, девушки уселись на диван в каминной комнате. Анастасия с сочувственной улыбкой поинтересовалась:

— Может, велеть принести порошок?

— Само пройдет, — слабо усмехнулась Табба, положила руку на колено княжны. — Простите, что доставляю вам столько хлопот.

— Это пустое. — Та помолчала, решая, с чего начать. — Вы часто вспоминаете мать и сестру?

— Странный вопрос, княжна.

— Ничего странного. Мне важен ваш искренний ответ.

Дворецкий принес поднос с кофейным набором, откланялся и бесшумно удалился. Табба налила чашку, сделала пару глотков.

— С ними что-то случилось?

— Нет, разговор не об этом. Вы ведь любите их?

— Я все же не понимаю смысла ваших вопросов.

— Сейчас поймете… Неужели вам не хотелось бы их увидеть?

— Хотелось бы. А временами очень… Особенно когда тоска.

— А вы бы могли отправиться на Сахалин?

— Шутите?

— Вполне серьезно, сударыня.

— Странно… И вы ждете откровенного ответа?

— Да.

Актриса подумала, пожала плечами.

— Думаю, вряд ли. Во-первых, не вижу целесообразия. А во-вторых, полгода на пароходе… Нет, это выше моих сил.

Анастасия с торжественным злорадством посмотрела на нее.

— А вот князь Андрей видит целесообразие.

Табба на миг даже притихла.

— Простите, не поняла.

— Он намерен отправиться на Сахалин, чтобы встретиться с Михелиной.

— Он в своем уме?

— Сомневаюсь.

Бывшая прима на какое-то время замолчала, даже забыв про мигрень и кофе, наконец не без удивления произнесла:

— Вы хотите, чтобы я поговорила с ним?

— Это бесполезно. По этому вопросу его принимал даже великий князь. Но он стоит на своем. — Анастасия налила себе кофе, сделала совсем крохотный глоток. — Я бы просила вас отправиться в Одессу.

— Меня в Одессу? Зачем?

— Вместе с Андреем.

— Теперь я вообще ничего не понимаю.

— Сейчас поймете. — Княжна подсела поближе. — Пароход на Сахалин отправляется из Одессы. Неплохо было бы договориться с капитаном, дать ему достаточно денег, и Михелина обратным рейсом могла бы вернуться сюда.

— Но почему этим должна заниматься я?

— Андрей не совсем здоров. Он совершенно не приспособлен к жизни. И было бы неплохо, если бы вы помогли ему. Если вы этого не сделаете, мы можем просто потерять его.

— Но вы ведь знаете о моем отношении к князю? — усмехнулась Табба.

— Знаю. И считаю, что это тоже в пользу. В процессе поездки вы узнаете друг друга ближе, и в итоге либо что-то случится между вами, либо вы расстанетесь навсегда. Возможно, даже как друзья.

Табба поднялась, с натянутой светской улыбкой заявила:

— Я не сказала — да. У меня есть своя жизнь, свои дела, свои проблемы, которые предстоит решить. Простите… — и с подчеркнутым достоинством вышла из каминной комнаты.

В загородном конспиративном доме совещались трое: Ефим Губский, Беловольский и барон Александр Красинский. В комнате было довольно накурено, отчего Губский кашлял еще чаще, но никому курить не запрещал, потому как сам не мог отказаться от этой дурной привычки.

— Девица презанятна, — восторженно докладывал Красинский. — Артистична, умна, легка, подвижна — просто божий для нас подарок.

— Неужели никто из былых ее воздыхателей не признал ее? — усомнился Беловольский.

— Абсолютно! Более того, директор театра настоятельно пытался уговорить мадемуазель выйти на сцену! Он просто влюбился в нее!

— Вот и отлично. — Губский, глуша платком кашель, поднялся из-за стола, прошелся по скрипучим половицам. — Если она так талантлива, смела, решительна, будем ее готовить к покушению на генерал-губернатора.

— Вопрос о покушении решен? — вскинул брови Беловольский.

— Да, центральный комитет принял решение.

— Но у нас проблема с деньгами, Ефим Львович! Товарищи из провинции жалуются, требуют! Некоторые даже шантажируют!

— Что вы предлагаете?

— Налет на банк. Мы об этом с вами говорили.

— Да, налет будет. Но уже без госпожи Бессмертной.

— С кем же?

— С вами, господин Беловольский.

— Со мной?!

— Да, с вами. Определите банк, изучите обстановку. Команда у вас есть, действуйте!

— Простите, но это крайне неожиданно.

Губский зло уставился на Беловольского, лоб его перечеркнула бьющаяся вена.

— А вы хотите, чтобы все было по плану, по расписанию?.. Лежать на печи и плевать в потолок? Нет, любезный Даниил Матвеевич! Мы обязаны жить по другому принципу! А принцип этот — каждый день опасность, каждый день смерть! — Он снова закашлялся, встал у окна и долго не мог прийти в себя от вспышки гнева. Сделал пару глотков прямо из графина с водой, сел за стол. — Госпожу Бессмертную готовить к акции срочно. Немедленно! Необходимо изучить особенности поведения генерал-губернатора, маршруты передвижения, наиболее подходящее место для покушения.

— Лучше всего, если это будет приемная генерал-губернатора, — негромко предложил Беловольский. — Он любит строить из себя демократа и в вольном режиме принимает просителей по средам в своей приемной.

— Что значит — в вольном режиме? — не понял Красинский.

— Без охраны, без какой-либо предварительной записи. Принимает всех, кого вынуждают обстоятельства.

— Господа! — с детским возмущением воскликнул Красинский. — Вы меня удивляете! Покушение на градоначальника — это ведь сложнейшее дело!

— А что вы так нервничаете, барон? — с иронией удивился Губский.

— Не нервничаю, а задаюсь вопросом! Если мы тщательнейшим образом не проработаем все детали будущего покушения, то не только провалим затею, но потеряем мадемуазель, о которой вы так трогательно распространяетесь! Ее или пристрелят, или же задержат. А уж ежели задержат, то как бы вся наша шайка-лейка не оказалась дружно в Департаменте полиции.

— Вы сказали — шайка-лейка? — повернулся к нему Ефим Львович. — Это вы о нас?

— Простите, оговорился. Вырвалось.

— На первый раз прощаю. Но только на первый. — Губский уперся в стол локтями так, что лопатки остро выступили за спиной. — Рекомендую принять к сведению на будущее. Никакого задержания! Никакого ареста! Никакого последующего допроса быть не может. Только смерть! От рук наших же товарищей! И это будет высшей честью для погибшего. Он — избранный!

В комнате стало тихо, Ефима Львовича в очередной раз стал душить кашель, и он долго не мог унять его.

Приоткрылась со скрипом дверь, в комнату заглянул мужчина.

— Мадам пришла.

— Пусть подождет в соседней комнате. Я сейчас подойду.

Проводив гостей, Губский вошел в соседнюю комнату, протянул руку привставшей со стула мадам Гуральник.

— Здравствуйте, Елизавета Петровна.

— Здравствуйте, Ефим Львович. Рада вас видеть живым и здоровым.

— Я вас также. — Он жестом велел ей сесть, сам пристроился на спинку дивана напротив. — Ну, чем вы нас порадуете?

— Радостей мало, скорее проблемы.

— Проблемы тоже иногда приносят радость. Что-нибудь о госпоже Бессмертной?

— Да, ею всерьез заинтересовалась полиция.

— Вас туда пригласили?

Мадам двумя пальчиками поправила очки, с ироничной улыбкой заметила:

— Вы запамятовали, Ефим Львович. Я там служу.

Губский рассмеялся сквозь кашель.

— Полагаете, ссылка отшибла мне память, Елизавета Петровна?.. Я все помню. — Достал из кармана платок, вытер рот. — И чем же привлекла полицию мадемуазель?

— Последним налетом на банк. Они составили довольно точный ее портрет.

— Они его вам показали?

— Разумеется. Портрет настолько удачный, что я в какой-то момент растерялась. Затем увильнула от прямого вопроса сыскаря.

— Значит, рано или поздно они могут выйти на нее?

— Скорее рано, чем поздно. По моим наблюдениям, даже дворецкий княжны стал слишком внимательным к артистке.

Губский помолчал, глядя в окно, согласно кивнул.

— Хорошо, я буду думать.

До прибытия парохода на Сахалин оставалось меньше месяца.

Был март, весна уже довольно основательно подплавила снег, он прямо на глазах оседал от идущего от земли тепла, народ в поселке оживал, хмельно радовался скорому теплу, раньше времени сбрасывая с себя тяжелые зимние бушлаты.

Поручик Гончаров пребывал в заметном нервном напряжении, реагировал на все резко, часто немотивированно.

— Пароход в Александровск прибудет через три недели, — говорил он, сидя на стуле и глядя в пол. — К этому времени все должно быть готово.

В его комнате находились двое — Сонька и Михелина. Мать стояла рядом с дочкой, которая также сидела на стуле. Животу нее был весьма заметен, она прятала его под длинным неудобным пальто, полы которого регулярно разъезжались, и приходилось все время поправлять их.

— Что значит — все готово? — не поняла Сонька.

— Все! — Никита поднял на нее глаза. — Вам никогда раньше не приходилось бегать с каторги?

— Приходилось, — спокойно ответила женщина. — Но я всегда рассчитывала исключительно на себя. Теперь же приходится надеяться на вас.

— Приходится?

— Да, приходится. Потому что я отвечаю не только за себя, но и за дочку.

— Добавьте еще — и за мужа тоже.

— Да, и за мужа.

— Соня, — попыталась снять возникшее напряжение Миха, — мы с Никитой многое уже обсудили, теперь осталось только дождаться парохода.

— Но я должна иметь хотя бы элементарное представление, к чему готовиться.

— Элементарное представление вы получите, когда я обо всем договорюсь с капитаном! — обронил Гончаров.

— Знаете, поручик, — женщина взяла свободный стул, села на него, — я готова бежать одна. Через материк — мне не привыкать. Лишь бы не было погони. И недомолвок было бы меньше, и нервы меньше трепали бы друг другу. А дочку отправите пароходом.

— Я не отпущу тебя, — покрутила головой Михелина. — А как я одна на этом пароходе?!

— Не одна, а с ребенком, — сострила Сонька.

— Вот именно… Рожу по дороге, и кто со мной будет возиться?

— На пароходе всегда есть фельдшер, — бросил Никита.

— Который с радостью примет роды у беглой каторжанки, — зло заметила Михелина. — А потом с такой же радостью сдаст меня полиции.

Поручик помолчал какое-то время, снова уставившись в пол, затем подошел к Михелине, присел перед нею на корточки.

— Послушайте меня внимательно. Две женщины на борту — это еще можно как-то объяснить. Но некий господин с вами…

— Мой муж, — пожала плечами Сонька.

— Но он сумасшедший.

— Не больше, чем вы!

Гончаров укоризненно посмотрел на нее.

— Это почти хамство, мадам.

— Простите.

— Но он действительно не сумасшедший! — искренне воскликнула Михелина. — Он нормальный!

— Я устрою ему побег через материк.

— Нет, — Сонька поднялась. — Или он с нами, или я с ним.

— А обо мне опять забыли, — заметила Михелина.

— Хорошо, — поручик тоже поднялся. — Я буду думать, мадам.

— Спасибо, милый, — улыбнулась Миха и благодарно поцеловала начальника в выбритую щеку.

Когда воровки вышли из дома начальника каторги, из-за дощатого забора им навстречу вышел Кузьма Евдокимов и с ухмылкой заметил:

— Ох и крутите вы нашим Никитой Глебовичем! Прямо как две гадины… Глядите, как бы вам это боком не вышло, шалашовки!

— Гляди, как бы самому не выперло туда, откуда меньше всего ждешь, — ответила Сонька, взяла дочку под руку и осторожно повела по улице.

Воровка пришла к Михелевой хибаре, когда уже сильно стемнело. Он стоял возле входа, увидел Соньку, заспешил к ней навстречу.

Попытался обнять, она отстранила его.

— Не надо от чужих глаз.

— Так ведь никто не видит.

— Как говорил один полицмейстер, береженого и куры боятся. — Женщина оглянулась, никого не заметила, присела на бревно под хибарой.

Михель примостился рядом.

— Ну, чего он?

— Вроде уломали.

— А как надует?

— Не должен. Он хоть и псих, но слово держать умеет. Из благородных все-таки.

— Дай бы бог.

Михель попытался снова приобнять воровку, она резко отстранилась.

— Хватит, сказала! И так народ шепчется, что часто шастаю!

— Ты моя жена.

— Была.

— Была? — Михель отпустил ее. — А сейчас?

— Не хочу об этом. Есть дела поважнее.

— Я хочу знать.

— Спроси еще, были ли у меня после тебя мужчины.

— Спрошу!

— Были. И не один… Что дальше?

— Ты их любила?

— Любила, страдала, мучилась! Этого тебе достаточно?

Вор вцепился в ее плечи.

— Я убью тебя!.. Если что узнаю — убью!

Сонька сильно оттолкнула его.

— Убьешь и хрен выберешься отсюда!

— А мне без разницы, где подыхать! Но и ты хрен куда денешься! Вцеплюсь, не отпущу, убью! — Михель обхватил ее, изо всех сил прижал к себе. — Ты моя!.. Только моя! Никому не отдам…

— Пошел ты!

Женщина выскользнула из его объятий, зло взглянула и зашагала в сторону поселка, не видя, что из-за ближнего барака за ними наблюдал Кузьма Евдокимов.

Гончаров лежал на кровати, забросив ногу на ногу, читал Толстого, когда в дверь неуверенно постучали. Удивленный поручик отложил книжку, сбросил ноги на пол.

— Кто?

Дверь приоткрылась, в ней показалось лицо Евдокимова.

— Извиняюсь, Никита Глебович, — он стащил шапку с головы. — Я с важным наблюдением к вам.

Недовольный офицер поднялся, махнул надсмотрщику:

— Заходи.

Тот робко перешагнул порог, старательно вытер ноги о половичок, но дальше идти не решился.

— Имею наблюдение, ваше благородие.

— Говори.

— К вам часто шастают две воровки — Сонька и ее дочка, и мне в голову вдруг ударила мысля. Чего они так часто к вам шныркают?

— Ну и чего?

Кузьма помял шапку, доверительно улыбнулся.

— Похоже, цель какую-то нехорошую имеют.

— С чего ты взял? — ухмыльнулся поручик.

— Так ведь воровки. А одна из них — сама Сонька Золотая Ручка. Представляете, чего могут наворотить?

Никита Глебович закурил, прищурился от дыма.

— Какие мысли имеешь, Евдокимов?

— Как бы побег к весне не готовили! Вас облапошат, а вы потом за все отвечай.

— Сам додумался или кто подсказал?

— Сам, ваше благородие. Я ведь ушлый, из крестьян. Мой тятька сто десятин имел, пока Соньке подобные не нагрели. За карты сел с землей, а поднялся — в одних штанах. С тех пор и ненавижу всевозможную воровскую заразу. Так и вешал бы их всех подряд.

— Что еще можешь сказать к своим наблюдениям?

— Придурок этот… Михель… он какой-то не такой стал. Вроде и дурачок, а в то же время не до конца. Будто соображает чего-то. И Сонька вокруг него ошивается. Может, попытаете их?

— Считаешь, надо бы?

— А то! Я бы тут каждого второго на дыбу поднимал, чтоб вели себя по-людски.

Поручик затушил окурок в пепельнице, кивнул.

— Молодец, Евдокимов. Ступай и следи дальше. Только гляди — никому ни слова. А то ведь брякнешь где, и никакого улова не будет.

— Будет улов, ваше благородие! — заверил надсмотрщик. — Я теперь буду держать глаз топориком. Востро! Ни одна зараза не проскачет! Вмиг засеку!..

— Ступай с богом.

— Благодарствую, ваше благородие! — Кузьма задом попятился к двери, толкнул ее спиной и вывалился в темный коридор.

Глубокой ночью из темной парадной дома торопливо вышел Китаец, огляделся и направился в сторону виднеющегося неподалеку Николаевского вокзала.

Народу на вокзале было совсем ничего — отдельные праздно шатающиеся личности. Китаец с оглядкой вошел в местное почтовое отделение, протянул девице за стойкой монету.

— Барышня, позвонить.

Она кивнула на один из аппаратов. Китаец снял трубку, попросил:

— Сорок пять сто двадцать один. — Дождался соединения, торопливо произнес: — Завтра в полдень, угол Одиннадцатой линии и Большого, — повесил трубку и поспешно покинул помещение.

В этот раз объектом для нападения был выбран банк «Васильевский» на углу 11-й линии и Большого проспекта Васильевского острова. Здание выходило на обе улицы, что во многом облегчало отход в случае неудачной операции.

Подстраховщики расположились почти по той же схеме, что и во время ограбления «Нового Балтийского» на Петроградке, хотя распределение боевиков было несколько иным.

Сотник с Хохлом сидели в пролетке прямо за углом 11-й линии. Жака и Китайца назначили также караулить в пролетке по диагонали от банка. Обе группы видели друг друга отменно и могли в самый критический момент легко прийти друг другу на помощь.

Все ждали, как и в прошлый раз, прибытия главных персон — Беловольского с командой.

В его команде должны были быть Ворон и Аслан.

Прошло уже более часа после условленного, а пролетка с Беловольским все не появлялась. Нервы были на пределе.

— Чего это они? — проворчал Сотник, глянув на карманные часы. — Полчаса как пора. Уж не случилось чего?

— Не должно быть, — ответил Хохол с сильным малороссийским выговором. — Може, сбегаю к Китайцу?

— И чего он ответит?.. Дубеет, как и мы. Сидим уж, подождем.

— А я мигом!

— Сиди, курва нерусская! — беззлобно выругался Сотник. — Ждем!

Жак молчал, изредка поглядывая на Китайца. Тот тоже ничего не говорил, смотрел перед собой спокойно и бесстрастно.

Жак наконец не выдержал.

— Чего молчишь?

— А чего говорить? — огрызнулся тот. — Ждем.

— В полиции был?

— Был.

— И чего?

— Видишь, сижу? Значит, отпустили.

— Вот так и отпустили?

— А чего им со мной?.. Девку наказали, меня отпустили.

— Белобрысый к тебе с деньгами приходил?

— Дал две сотенные.

— Мне тоже.

Китаец повернул голову к Жаку.

— Про меня зачем сказал?

— Ничего не говорил. Сказал только, что возле Апраксина случайно столкнулись, и больше ничего.

— Не надо было говорить.

— Вырвалось.

— За такое глотку следует вырвать.

В этот момент они увидели, как по Большому проспекту в сторону 11-й линии движется черная карета, которую бойко везли две лошади. Похоже, это была главная команда.

Карета подкатила к главному входу в банк, из нее вышел сначала статный и серьезный Аслан, после него спрыгнул на мостовую Ворон и только затем степенно показался Беловольский.

Китаец вдруг вздрогнул, суетливо потер ладони.

— Чего ты? — повернулся к нему Жак.

— Трясет что-то. Мандраж.

— Так вроде все идет по-задуманному.

— Все одно калдырит. Под ложечкой сосет.

Беловольский в сопровождении Аслана и Ворона скрылся за банковскими дверьми. Ничто вокруг не предвещало беды.

Сотник подбадривающе махнул Китайцу и Жаку, те ответили тем же жестом.

И вдруг что-то будто глухо лопнуло.

С двух сторон на нескольких пролетках к банку вынеслись полицейские, горохом высыпались на асфальт и опрометью кинулись к главному входу.

— Едрит твою в корень! — ахнул Китаец.

— Мчим туда! — почти заорал Жак. — На подмогу!

— Сидеть, баран! — вызверился азиат. — Гляди, что дале будет!

Сотник и Хохол также онемели от увиденного, ждали команды от второй пролетки.

Китаец замахал им руками, чтоб не высовывались.

— Может, подмогнем мужикам? — неуверенно заголосил Жак, сжимая револьвер. — Иначе зачем мы здесь?

— Подмогнешь знаешь где? — ощетинился Китаец. — Теще в ноздре колупать. Или еще где!

В этот момент из банковских дверей выскочили сначала несколько полицейских, образовав некое каре, после чего в проходе показался скрученный Беловольский, за спиной которого растерянно толкались схваченные наручниками Аслан и Ворон.

— Всё, — тихо вымолвил Китаец. — Хана!.. Нужно тикать. Причем без задних! — Ткнул в спину извозчика, коротко приказал: — Гони, брат, и не оглядывайся!

Тот натянул вожжи, подельники увидели маневр, также рванули с места, и пролетки понеслись от гиблого места в разные стороны.

…Табба, одетая в легкий бежевый костюм, в светлом парике, в очечках, жестом велела Илье открыть калитку. Тот с готовностью поспешил исполнить желание госпожи, с улыбкой заметил:

— Вы, сударыня, каждый раз как на маскерад. С первого взгляда и не признать.

— Тебя это потешает?

— Радует. Такой красивой барышни в жизни не видал. И правду говорят, артистка.

— Кто говорит?

— Двор. Все девки кругом перешептались. Желали с вами поговорить, да боятся.

— Бояться нечего, да и говорить не о чем, — усмехнулась бывшая прима, оглянулась.

Со двора вслед ей с видом строгого учителя гимназии смотрел дворецкий.

Она вышла на край тротуара, распорядилась привратнику:

— Останови для меня извозчика!

— Будет исполнено, сударыня! — радостно ответил тот и побежал на улицу ловить экипаж.

Гаврила Емельянович при виде входящей в кабинет девушки едва не грохнулся в обморок.

— Не ожидал… Клянусь, не ожидал. Даже невзирая на телефонное предупреждение, — пододвинул кресло, показал рукой: — Прошу вас, мадемуазель… Простите, запамятовал…

— Мадемуазель Жозефина Бэрримор.

— Да, да, да… Жозефина!.. Чего желаете пригубить, чудная Жозефина? Чай? Кофий? Или не откажетесь от пятигорской минеральной водички?

— Вы получаете ее прямо из Пятигорска?

— Представьте себе, сударыня. Свежайшую, натуральную, в специальных глиняных кувшинах! Желаете такую же?

— Не откажусь.

— Непременно презентую. Мне водицу организовывает князь Икрамов Ибрагим Казбекович. А уж ему горцы готовы поставлять ее целыми обозами!

Табба от неожиданности даже напряглась.

— Икрамов?

— Да, Икрамов. Вам о чем-то говорит это имя?

— Нет-нет. Имя необычное.

— Ничего необычного!.. Он сам из тех краев, воевал там, даже, по-моему, был ранен. Теперь снова в Петербурге, служит в каких-то чиновных верхах.

Филимонов достал из буфета объемистый графин, осторожно, с предвкушением налил хрустальный бокал, подал гостье.

— Испробуйте, мадемуазель.

Она взяла сосуд, с удовольствием выпила почти до дна.

— Вкусно.

— Ну-с, с чего начнем? — директор уселся напротив, выжидательно сложил ручки под подбородком.

— Вам решать, Гаврила Емельянович, — улыбнулась девушка.

— Боже… Как это знакомо звучит — Гаврила Емельянович. Непостижимо знакомые интонации. Такое впечатление, что вы знаете меня сто лет.

Табба рассмеялась:

— Это все ваши фантазии, дорогой.

— И смех!.. Боже, смех!.. Мне он определенно знаком! Вы, мадемуазель, желаете петь в моем театре?

— Кто вам сказал?

— Разве вы мне это не говорили?

— Не приведи господь… Это вы предложили мне попробоваться у вас. Но думаю, это была всего лишь шутка.

— Почему?.. Почему шутка? А если и в самом деле вам попытаться и мы откроем новый талант оперетты?!

— Вы меня смущаете, Гаврила Емельянович.

— Это вы, мадемуазель, меня смущаете! Сидите, соблазняете, сводите с ума пожилого больного господина и при этом ведете какую-то свою игру. Что вы от меня хотите, сударыня?

— Ровно ничего. Нашла вашу визитную карту, решила позвонить. Вот и все. Мне ровным счетом ничего от вас не нужно!

Директор посидел в глубоком раздумье, потом крайне серьезно заявил:

— Давайте все-таки попытаемся.

— Что? — не поняла гостья.

— Попытаемся что-то из вас сделать. Вы должны поверить в меня, Жозефина. И это может быть триумф!

— Хорошо, — после короткого размышления кивнула бывшая прима. — Считайте, вы меня уговорили. Но условие.

— Я его уже принял.

— Не спешите. Вы дадите мне помещение, и я буду репетировать одна.

— Даже без меня?!

— Вы лишь изредка станете смотреть результат. Но никакой информации, никакой огласки, никаких разговоров о моих упражнениях быть не должно. Это должен быть не просто сюрприз, но сюрприз ошеломительный!

— Дивно! Сказочно! Непостижимо! Такое впечатление, будто вы давно готовились к подобному разговору. — Гаврила Емельянович приник губами к рукам девушки и некоторое время не отпускал их. — Благодарю, мадемуазель Жозефина. С высочайшим нетерпением буду ждать звонка.

— Дайте мне еще пару дней.

— Воля ваша.

Филимонов довел гостью до самой двери, остановился.

— Очечки носите от близорукости или для модности?

— Они вас смущают? — удивилась та.

— В некоторой степени. На сцене придется выступать без оных.

— Пусть это будет нашей главной проблемой.

— Дивно!

Директор на прощание еще раз приложился к руке гостьи и, когда дверь за нею закрылась, налил минеральной воды в тот самый фужер, из которого пила Табба, позвонил в колокольчик.

— Изюмова ко мне!

Сел за стол, с усилием стал тереть виски.

В кабинет почти неслышно просочился Николай, тихо напомнил о себе:

— Я здесь, Гаврила Емельянович.

Он поднял голову, уставился на него почти пустым взглядом.

— Проследите за этой дамой и все о ней мне доложите. Немедленно!