Девственная земля

Мерфи Дервла

Книга написана известной ирландской путешественницей, которая проработала в 1965 г. несколько месяцев в Непале; стране, до 1951 г. закрытой для иностранцев, инструктором Всемирной организация здравоохранения. Пешком и на велосипеде ей удалось побывать в отдаленных уголках королевства. Автор рассказывает о простых людях Непала, о трудностях, стоящих на пути развития страны, о трагической судьбе тибетских беженцев, описывает неповторимую красоту Гималаев.

 

ПРОЛОГ

За те шесть месяцев, которые я провела в Индии среди тибетцев в 1963 году, стало ясно, что многие беженцы не заслужили того ореола мученичества, которым окружили их сентиментальные сборщики пожертвований в Европе или Америке. Чем ближе узнаешь тибетцев, тем большей симпатией к ним проникаешься. Хотя отдельные личности и события разбивают идеализированный образ, но они не могут поколебать чувства уважения к мужеству, мягкости и воспитанности, присущим большинству тибетцев.

В начале 1964 года, еще до моего отъезда из Индии, я решила снова вернуться к тибетцам и захотела сделать это как можно скорее. Однако положение беженцев быстро менялось. К весне 1965 года условия жизни тибетцев настолько улучшились, что необученные добровольцы уже ничем не могли им помочь, а навязывать тибетцам еще одного бесполезного поклонника я не сочла нужным. Вскоре из Непала сообщили, что в долине Покхары организован новый лагерь беженцев. Там пятьсот тибетцев жили семьями в ста двадцати палатках. Помогал им лишь один, европеец. Решив, что в такой ситуация я, если даже и не смогу быть особо полезной, то, во всяком случае, не помешаю, 5 апреля 1965 года вылетела из Дублина в Лондон, чтобы подготовиться к поездке в Непал.

К моему разочарованию, перелет проходил без особых приключений. Зато моя любовь к путешествиям разгорелась вновь, особенно на следующий день, когда я отправилась в посольство королевства Непал с просьбой о визе. Там я получила проспект под названием «Путеводитель для туристов, желающих посетить Катманду, столицу Непала» и изданную в Катманду по заказу департамента по туризму брошюру «Кратко о Непале». С трогательной неопределенностью в проспекте говорилось: «Лучшие месяцы для посещения долины Катманду — февраль — апрель и сентябрь — ноябрь. В остальное время года или очень влажно, или очень холодно». Однако брошюра справедливо отмечала, что «и в холодное время яркое солнце и голубое небо делают Непал приятным». Я сразу прониклась теплым чувством к этой стране, изо всех сил старающейся получше преподнести себя капризным туристам. Я наткнулась также на еще более подкупающее заявление: «Биратнагар славится живописной природой и развитой промышленностью. Здесь расположены некоторые крупнейшие промышленные предприятия Непала». Почему-то не верилось, что туристы, которых привлекают промышленные предприятия, для удовлетворения своего интереса отправятся в Непал.

На первой странице брошюры Тибет назван «Тибетским районом Китая». Это вызвало бы у меня протест, однако достаточно одного взгляда на карту Азии, чтобы понять: Непал — узкая полоса земли, зажатая между включенным в состав Китая Тибетом и Индией. Вдоль северной границы страны размещены китайские воинские части, оперативные планы которых — пока тайна.

По мнению некоторых специалистов, Центральные Гималаи — достаточно серьезное препятствие для любой армии. Однако непальское правительство не забыло, как Тибет был покорен менее чем за десять лет, и в настоящее время непальские дипломаты и политики ломают голову, как бы сохранить хорошие отношения и с Востоком и с Западом.

1–3 апреля я провела два весьма интересных часа на Новогоднем приеме в посольстве Непала. Брошюра «Кратко о Непале» сообщала, что «государство было объединено королем Притхви Нараян Шахом Великим в 1769 году». Теперь я начала понимать, что непальская государственность далеко еще не означает наличия единой непальской нации. Даже на светском приеме, обычно сглаживающем резкие различия, вскоре стало ясно, что многие группы, с которыми я беседовала, представляют общество, которое является по существу конгломератом племен и лишь совсем недавно нарядилось в одежды современного государства. Неоднократно проскальзывала отчужденность, настороженность одной этнической и религиозной группы к другой. С интересом я сравнивала вкрадчивых, замкнутых Рана и честолюбивых, слегка высокомерных чхетри с немногословными, но жизнерадостными невысокими гурунгами и бодрыми стройными шерпами, близкими по происхождению тибетцам. Невольно задумываешься, хватит ли времени для слияния всех этих разноликих племен в действительно единую нацию до того, как под влиянием соседних государств или вездесущих американцев отойдут в прошлое древние непальские традиции. При таком слиянии многое, к сожалению, теряется, но, очевидно, только таким образом Непал может надеяться на сохранение своей самобытности.

Полет до Дели вызвал у меня смешанные чувства. Мы вылетели из лондонского аэропорта 21 апреля в 16 часов 15 минут; как всегда монотонность, с которой совершался полет, раздражала меня, а нервное возбуждение не давало заснуть. Пролетая над Эрзурумом и Тебризом, я вспомнила «былые времена», когда путешествовала по этим местам на велосипеде (я назвала его «Роз»), и, конечно, резко ощутила, что лучшие годы позади.

Затем наступил момент необычно прекрасной посадки в Тегеране. На высоте пять миль моторы были внезапно выключены, и мы стали беззвучно скользить в темноте все ниже и ниже. Тишина, гигантское крыло самолета, серебрившееся в лунном свете, создавали сказочную иллюзию полета на каком-то огромном, парящем мотыльке.

Я вышла из самолета и сразу же почувствовала, что попала на Восток: стюардессы все так же путали списки пассажиров и с прелестной неловкостью хозяйничали в своих летающих гнездышках. Если в европейских аэропортах стюардессы напоминают хорошо отлаженные автоматы, которые почти не ошибаются и вряд ли остаются в памяти пассажиров как человеческие существа, то здесь это — краснеющие от волнения и иногда ссорящиеся между собой девушки. Ведь порой оказывается, что пассажиров, направляющихся в Нью-Йорк, чуть было не отправили в Гонконг.

Когда часа через два наш самолет вырулил на взлетную полосу, небо бледнело над горами. Самолет набрал высоту, и под нами над множеством пиков высоко и гордо возвышалась холодная стройная вершина Демавенда — голубой конус на фоне оранжевого облака.

Сразу же за ним раскинулось Каспийское море, плоская металлическая поверхность которого у подножия гор так захватывает воображение.

Нельзя не признать, что временами из окна самолета можно любоваться неповторимыми красотами природы. Под нами проплывали облака, неподвижные и бесцветные, напоминавшие по форме дельфинов, а внизу на равнине, по которой я когда-то пробиралась в Мешхед, виднелись крошечные озера. В лучах восходящего солнца они казались кроваво-красными омутами. Над горизонтом внезапно возник малиновый шар, словно выброшенный невидимой рукой. На мгновение я растерялась и не сразу поняла, что это солнце. Оно поднималось буквально на глазах. Вскоре мы повернули на юг и полетели над скрытой облаками пустыней Деште-Кевир.

В 5 часов 45 минут утра мы приземлились в аэропорту Палам. Отчаянно стараясь сохранить чувство реальности, я не переводила часы с гринвичского времени, но теперь я переставила их на 10 часов 15 минут и, пошатываясь, вышла на яркий солнечный свет. К счастью, день был «прохладный» (всего 18 градусов по Цельсию), но после 7 градусов в Лондоне мне было не так уж холодно.

Сидя в дряхлом автобусе, который, громыхая и сигналя, мчался по узкой дороге в Нью-Дели, я погрузилась в состояние необыкновенного покоя. Когда мы приближались к центральной площади Коннаут-плейс, пробиваясь как обычно сквозь сутолоку велосипедов с поклажей, степенно шагающих быков, сверкающих лимузинов, пешеходов и моторикш с сикхами за рулем, на меня внезапно снизошло чувство удивительного покоя. Тот, кто попадает в Индию после пребывания в «обществе изобилия», действительно ощущает избавление от какой-то неуловимой, но угрожающей силы. Человек здесь чувствует себя свободным так глубоко, как он не может быть свободным в обществе, которое постоянно навязывает новые потребности и иссушает наслаждение простыми и маленькими радостями.

Я побывала в яслях для детей тибетских беженцев, где раньше работала, и очень обрадовалась, увидев, насколько с тех пор там улучшились условия.

Руководит яслями Джамцо, младшая сестра далай-ламы. Ей удалось превратить их из мрачного рассадника болезней в образцовые ясли с множеством веселых, розовощеких тибетских детей.

С 1961 года далай-лама живет в строго охраняемом особнячке неподалеку от яслей. Хотя его резиденцию обычно именуют «дворцом», но до дворца ей далеко, что, несомненно, доставляет удовольствие ее обитателю. Правда, беженцы порой огорчаются, видя далай-ламу в условиях, столь далеких от роскоши Поталы.

На следующее утро после моего приезда его святейшество любезно согласился принять меня, и я нашла, что он сильно изменился. Во время первой встречи шестнадцать месяцев назад у меня создалось впечатление, что он был несколько неуверен в себе и недоверчиво относился к иностранцам. Сейчас он казался более спокойным, и наша встреча была не столько аудиенцией, сколько разговором двух людей на волнующую их тему. Мы говорили в основном о положении беженцев, живущих в Непале, политические проблемы которого создавали для них много специфических сложностей.

После двух счастливых дней в Дели я отправилась в Масури. Путешествие заняло шестнадцать часов — автобусом, поездом, автобусом и, наконец, такси вместе с другими пассажирами из Дехрадуна. На окраине города мне встретился Джигме Таринг, тибетский аристократ родом из Сиккима, руководитель тибетской школы, в которой учатся шестьсот мальчиков и девочек. Он предпочитает, чтобы его называли просто «мистер». Когда в прошлый раз я приезжала в Масури, он был в Сиккиме. Теперь, впервые встретившись, мы сразу узнали друг друга и вместе поехали в Счастливую Долину (так справедливо называется центр местной тибетской общины).

Несмотря на свое знатное происхождение, Джигме Сумчан Вангпо Намгьял Таринг — типичный тибетец: простой, мягкий, с большим чувством юмора. Он и миссис Таринг (она руководит фондом жилищного строительства для тибетцев) — одни из немногих тибетских феодалов, которые считают себя ответственными за судьбы тысяч крестьян, находящихся в изгнании. Логичная точка зрения, хотя и не разделяемая богатыми тибетскими эмигрантами.

В Лхасе Таринги жили возле Поталы, и во время обстрела дворца в марте 1959 года их дом был частично разрушен. Рассказ Тарингов, очевидцев восстания в Лхасе, заинтересовал меня: недавно я прочитала книгу супругов Джелдеров «Своевременный дождь» и у меня создалось впечатление правдоподобности утверждения, будто Потала не подвергалась сильному обстрелу. Однако мистер Таринг перед отъездом из столицы заснял обстрел на кинопленку. Как спокойно заметила миссис Таринг, он рисковал жизнью, понимая, как это важно для разоблачения китайской пропаганды и для истории.

После отъезда его святейшества из летнего дворца 17 марта мистер Таринг два дня оставался в столице, чтобы убедить китайцев в присутствии далай-ламы в городе. Затем Таринг отправился пешком к границе с сопровождающим (сейчас он служит у него поваром). Миссис Таринг также удалось спастись. Однако прошли месяцы, прежде чем супруги узнали о судьбе друг друга.

Нужно отметить что Таринги без колебания последовали в изгнание за далай-ламой. Они даже не пытались взять с собой своих детей и внуков. Впервые услышав их историю два года назад, я в глубине души была несколько поражена «дезертирством», поскольку большинство европейцев в такой ситуации остались бы рядом со своими близкими. Нужно побеседовать несколько часов с Тарингами, чтобы понять, что для них его святейшество — самый дорогой и близкий не как личность, а как живое воплощение Ченрези. Таким образом, жертвовать интересами семьи ради него было для них формой религиозного мученичества. Оба они знали, что в изгнании ему понадобится помощь тех немногочисленных тибетцев, которые получили европейское образование, но при этом сохранили глубокую веру.

Удивительно, что у тибетских буддистов отсутствует враждебное отношение к китайцам. И хотя в рассказах Тарингов о прошлом все-таки проступала горечь, в них не чувствовалось ни малейшего намека на ненависть или гнев. Им было также неприятно проявление подобного рода чувств со стороны более экспансивных европейцев, таких, например, как я. Мне же трудно было удержаться от резких слов. Умение большинства тибетцев отделить зло от его носителей, которым они сострадают как жертвам зла, заставило меня остро почувствовать незрелость тех, кто, как и мы, поддается низменным чувствам.

 

Глава 1

ДОРОГА В РАКСАУЛ

29 апреля 1965 г. Музаффарпур, вокзал, 23 часа 30 минут.

Я сижу на вокзале, в женской комнате отдыха, и изнемогаю от духоты. Вокруг лежат женщины. Одни расположились прямо на полу или на тюках с постелью, другие устроились на старых продавленных диванах. Две женщины свернулись калачиком на столе, прикрыв лицо краем сари. В настоящий момент ощущаю только одно — я в комнате отдыха какого-то вокзала и вынуждена смириться с неудобствами и душевной усталостью. Судя по тому, что написано на доске объявлений, я в Музаффарпуре, но с таким же успехом могу поверить, что это Уотерфорд или Милан.

Двадцатидевятичасовое путешествие в поезде из Дехрадуна, быстрое по местным понятиям, но самое длительное в моей жизни, было сущим наказанием за мои грехи. В стоимость билета (один фунт восемь шиллингов и четыре пенса) за проезд до Непала входило место на дощатой полке, на которой я проспала довольно спокойно последнюю ночь. Однако к утру поднялся порывистый ветер, гнавший столбы пыли по бесконечно сухой серо-желтой равнине. Эта дьявольская пытка продолжалась до захода солнца. Видимость не превышала сотни ярдов. Горячее небо потемнело от пыли. Грязная маска из пыли и пота покрывала мое лицо. Все утро я просидела в полузабытьи. «Вот настоящие лишения», — думала я. Ведь по сравнению с этим путешествие по Индии на велосипеде — пустяк.

Однако худшее было впереди. В Лакхнау я пересела на другой поезд и оказалась в восьмиместном купе вместе с семнадцатью солдатами-гуркхами, направлявшимися домой на побывку. У них было так много багажа, что сначала мне казалось: они физически не смогут поместиться в купе. Но недаром гуркхов так часто награждали за отвагу: храбро презрев возможность нашей общей гибели от удушья задолго до конца путешествия, они все протиснулись в купе. Сначала они несколько растерялись при виде растрепанной дамы в углу, но тут же пришли к выводу, что лучше всего не обращать на нее никакого внимания. Вскоре я оказалась на девять десятых погребенной под горой тюков с постелями, вещевых мешков, плетеных корзин и жестяных сундуков. Сверху на «пирамиду» взгромоздились два низкорослых быстрых гурунга. Они ловко втиснулись в щель между самым верхним сундуком и крышей вагона и тут же стали играть в кости и курить. Время от времени они бросали мне на голову окурки. Не сомневаюсь, гуркхи — прекрасные люди, но на этот раз я не смогла отдать им должное.

Вскоре мне повезло. Когда поезд остановился на узловой станции, я с большим трудом, вызвав нечто вроде землетрясения и нарушив покой гуркхов и сундуков, выбралась из вагона через окно. Мне необходимо было узнать, где делать пересадку. Я заковыляла по платформе (из-за неудобной позы у меня онемели ноги и руки), озираясь по сторонам и ища глазами кого-нибудь из железнодорожников, способных дать ответ на мой вопрос. Побеседовав с тремя служащими, которые ясно дали понять, что им абсолютно безразлично, куда я попаду — в Калькутту или Катманду, я вдруг увидела на платформе возле вагонов первого класса англичанку и радостно кинулась к ней. Она заверила меня, что до Музаффарпура пересадку делать не надо. Мы разговорились. Узнав, что она возвращается в Дхаран, я спросила:

— Вы знаете бригадного генерала Пули? У меня к нему рекомендательное письмо.

— Еще бы, я его жена! — ответила англичанка.

Через минуту появился сам генерал. После весьма уместного разговора о том, как тесен мир, супруги Пули любезно пригласили меня продолжить путешествие вместе с ними в кондиционированном вагоне. Кажется, я исцелилась, хотя, может быть, и не навсегда, от любви к путешествиям без удобств. Я чуть не кинулась обнимать своих благодетелей.

Сейчас 1 час 45 минут, а поезд в Раксаул, город на непальской границе, отправится не раньше 6 часов утра. Я не сплю, боюсь проспать.

30 апреля. Раксаул, вокзал, 21 час 00 минут.

Это столь высокопарно названное помещение — несомненно, память о времени появления первых железных дорог в Индии — оборудовано двумя койками, душем с теплой водой и неработающим феном. Но, несмотря на эту роскошь, я теперь навсегда возненавидела все, что даже отдаленно связано с железной дорогой.

Сегодняшнее стомильное путешествие по узкоколейке заняло восемь мучительных часов. Старый паровоз чуть не разваливался на части: останавливался у каждой деревни, чтобы, собравшись с силами, вновь двинуться со скоростью пешехода до следующей деревни. А тут еще произошло несчастье — под колеса попал юноша. Но это мрачное происшествие задержало нас всего на десять-пятнадцать минут. Полицейские не появились; возможно, их и нет в столь отдаленных деревнях, и создалось впечатление, что такое событие не считалось особо серьезным. Мой сосед-непалец сказал, что это было, очевидно, самоубийство — из-за семейных или денежных неурядиц люди часто бросаются под поезд. Мне такое предположение показалось правдоподобным — наш паровоз с его черепашьей скоростью вряд ли мог кого-либо застать врасплох.

Утром на платформе в Музаффарпуре я встретила ирландского юношу по имени Нил. Он пробирается в Катманду с молодым швейцарцем Жаном и американкой Лу. Совершая кругосветное авиапутешествие, девушка заехала в Индию. Молодые люди уговорили ее испробовать «настоящую» жизнь и отправиться в Непал наземными видами транспорта, хотя она и предвидела, что ничего хорошего из этого не получится. Теперь она доказывала им свою правоту, и, хотя взаимные упреки были излишни, ее нельзя было не понять.

Раксаул — грязный, беспорядочно застроенный перенаселенный пограничный городок. По улицам бродит скот. Это городок с большими претензиями — через него идет весь автотранспорт в Катманду, — но до международного центра ему еще далеко. Когда я пришла на почту, в темный деревянный барак, и сказала, что собираюсь отправить первую часть дневника в Ирландию, моя просьба вызвала необыкновенное замешательство. Оказывается, прием почты заканчивается в четыре часа дня, а было уже около шести. Тем не менее, когда я, запинаясь, объяснила, что хочу воспользоваться индийской почтой, а не непальской, старший клерк согласился сделать для меня исключение. Затем служащим пришлось немало поломать голову над вопросом, где находится Ирландия, и над еще более сложной проблемой — сколько стоит отправить бандероль в столь отдаленное место. В общей сложности человек семь потратили на меня минут двадцать. Они копались в толстых засиженных мухами томах, взвешивали и перевешивали бандероль на старинных весах сомнительной точности, до бесконечности считали и пересчитывали почтовые тарифы на грязных клочках бумаги и, наконец, тщательно скопировали адрес в трех графах квитанции. Однако почерк у меня настолько неразборчив, что даже образованные европейцы часто не могут понять, что я написала. Может, бандероль и дойдет до берегов Ирландии, но у меня на этот счет большие сомнения.

1 мая, Катманду.

Протянувшееся километров на двести шоссе имени Трибхувана, названное так в честь отца короля Махендры, было построено индийскими инженерами в пятидесятых годах. В настоящее время в Непале это — единственная достроенная шоссейная дорога. Правда, китайцы строят дорогу от Катманду до Лхасы, которая должна стать одним из шедевров мирового дорожного строительства. Из-за узости Трибхуван Раджпатха (хотя, возможно, этот дефект стратегически оправдан) водители избегают лобовых столкновений простым, но страшным способом — срываются в пропасть: ведь искусству вождения грузовиков в Непале всего лишь девять лет. Несомненно, следующее поколение должно будет признать, что злоупотребление ракши также не способствует благополучному преодолению крутых поворотов, которых приходится по шесть на милю.

Если учесть репутацию Раджпатха, то становится понятным, почему водителям грузовиков запрещено перевозить иностранцев. Высокий процент смертности среди гостей неблагоприятен для развития туризма, поэтому теоретически все иностранцы должны пользоваться автобусом почтенного возраста, отправляющимся из Раксаула ежедневно в шесть утра. Но проезд автобусом стоит шестнадцать рупий, в то время как водители грузовиков берут восемь. Поэтому многие путешественники беспечно нарушают запрет. К счастью, пограничники также не обращают на него внимания, а возможно, просто не знают о его существовании, что весьма типично для этой удивительной страны.

В шесть утра мы покинули здание вокзала, прошли две мили и оказались у границы. Следующие три часа мы обивали пороги полуразвалившихся зданий таможни, полицейского участка и паспортного контроля, где вежливые, но совершенно некомпетентные чиновники угощали нас бесчисленными чашками чая. Создавалось впечатление, что обилие бюрократических формальностей — своего рода игра, поскольку ни один из чиновников явно не понимал своих функций и поэтому не мог принимать их всерьез. Все это выглядело как отражение стремления Непала идти в ногу со временем после веков изоляции, и в ходе бесконечного чаепития внесенный извне дремучий формализм сам собой превращался в исконно непальскую уступчивость и пренебрежение ко всякого рода формальностям.

Непальцы успешно спасаются от вечного цейтнота — они игнорируют фактор времени. Мы проводили время в бесконечном ожидании: чашек чая, которые несли с базара на подносах, ключей, которые полицейский забыл дома, починки резинового штемпеля (в конечном счете он был заменен ручкой): скучали, пока чиновник паспортного контроля найдет Ирландию, в существовании каковой он серьезно сомневался, в затрепанном атласе, из которого нужные страницы были давным-давно вырваны; ждали старшего таможенника, страдавшего по-видимому, дизентерией и вынужденного время от времени удаляться и прерывать тщательный досмотр нашего багажа.

При этом я наслаждалась передышкой и воспринимала всю процедуру как нечто совершенно неизбежное, хотя и понимала, что, если сталкиваться с подобной медлительностью часто, она будет сильно раздражать. К сожалению, мои спутники реагировали на эти проволочки весьма бурно, и, к замешательству непальцев, ни беседа, ни чай даже частично не помогали возместить «потерянное» время. Мне было очень неудобно за Лу, которая сильно раздражалась. Жан держался высокомерно, а Нил все время сварливым тоном отдавал какие-то приказания. Однако их поведение не оказывало ни малейшего воздействия на непальцев. Возможно, скоро и я в подобных обстоятельствах буду вести себя столь же некрасиво.

Когда, наконец, с формальностями было покончено, мы прошли пешком еще около мили и оказались в городке Биргандж. Там после продолжительных препирательств между шоферами мы влезли в кузов почти пустого грузовика.

Солнце уже нещадно палило, и не было возможности скрыться от его обжигающих лучей. Так мы проехали миль двадцать. Эта часть тераев была изуродована строительством железной дороги и шоссе, и поскольку ни справа, ни слева не было ничего интересного, то я всю дорогу с жадностью смотрела на север. К сожалению, дымка, образовавшаяся из-за жары, ограничивала видимость, и только у деревни Бхаянсе перед нами предстала величественная картина: мы увидели гигантскую стену гор. Это было так неожиданно после бесконечных равнин северной Индии.

В Бхаинсе мы остановились около закусочной. Я легкомысленно выпрыгнула из грузовика без туфель и поспешила скрыться в гостеприимной тени. Бросив взгляд на помещение с глиняным полом я тучами мух, Лу с содроганием отказалась от еды. Остальные с удовольствием ели горы риса, сдобренного кислым молоком и далом. Водитель наслаждался острым карри. Здесь нет нищеты, как в Бихаре, хотя во всем остальном местные жители мало отличаются от своих индийских соседей. Только жилые постройки с явными чертами неварского стиля свидетельствовали о том, что мы уже в Непале.

Когда водитель расправился с горой риса, напоминавшей Эверест, он попросил подождать его в закусочной. Через двадцать минут я вынуждена была идти босиком полмили к грузовику, стоявшему у шлагбаума, где собирают налог за проезд. Солнце стояло в зените, и размягчившийся асфальт заставил меня преодолеть это расстояние бегом. Я делала шагов десять, садилась и, чтобы дать отдых измученным ногам, поднимала их над раскаленным асфальтом, потом срывалась с места, потому что сидеть на асфальте было тоже пыткой… Местные жители всласть позабавились этим зрелищем, но я, как это ни странно, ничего веселого в нем не находила.

Из Бхаинсе, расположенного почти на уровне моря, дорога поднималась в горы Чурия и Чандрагири через перевал на высоте более тысячи футов. Склоны и вершины по обе стороны были покрыты зеленым густым лесом, Этот крутой подъем резко контрастировал с мертвыми равнинами, протянувшимися от Дехрадуна до Бхаинсе. В одном месте мы смогли разглядеть оставшиеся позади (вернее, внизу) двенадцать крутых поворотов. Несколько раз вверху показалась знаменитая канатная дорога, которую все еще используют для доставки некоторых грузов из Индии в Катманду. Она протянулась над глубокими ущельями между вершинами гор. Пока мы не достигли перевала, деревень не было видно, но в Бхаинсе грузовик заполнили семьи жизнерадостных непальцев, возвращавшихся домой с рынка. Эти люди, хотя и привыкшие с детства везде ходить пешком, довольно быстро оценили достоинства автотранспорта.

Даже поездка на машине по Раджпатху оставляет чувство причастности к успеху индийских инженеров и непальских кули, многие из которых погибли во время строительства, людей, у которых хватило знаний и упорства построить эту дорогу, бросив вызов законам природы. Многие непальцы верят, что разгневанные духи гор убивали кули, и мне понятна эта точка зрения. Раджпатх — триумф человеческого разума и мастерства и в то же время дерзкий вызов богам, которых не могло не возмутить то, что человек так небрежно бросил их горы к ногам прогресса.

Мы достигли перевала в 15 часов 30 минут. Воздух здесь пронзительно свеж. Мы, чтобы успокоить свои нервы, остановились выпить чаю в крохотном домике на краю зарослей. Ведь всего несколько мгновений назад, на последнем крутом повороте, нас чуть не сбил сильно перегруженный джип, шедший на полной скорости.

Спуск в долину Паланг был не таким крутым, как подъем, хотя и не менее опасным, так как тормоза грузовика оставляли желать лучшего. Двухэтажные дома, разбросанные по долине, были забавно похожими на европейские, со своими волнистыми черепичными крышами и коричневыми кирпичными стенами. Они были построены более искусно, чем деревенские дома в Индии. Вместо дымовых труб я заметила квадратные отверстия в стенах под крышами. Люди здесь низкорослые, крепкие и веселые. Когда мы проезжали мимо, группы детей кричали, махали руками и смеялись. Очевидно, большинство непальцев по темпераменту ближе к тибетцам, чем к индийцам.

Со всех сторон долину окружали горы, и, несмотря на вторжение шоссе, она сохраняла атмосферу уединения. Глядя на залитые солнцем всходы пшеницы, умело высеянной на горных террасах, на радостные лица ребятишек, на стада коз, я остро ощутила, что нахожусь в новой и очень привлекательной стране.

Когда дорога снова пошла вверх, окружавшие ее горы превратились в обнаженные стены красноватой гл, ины, отражавшие косо падающий вечерний свет, словно огромные неотшлифованные алмазы. Я волновалась все больше и больше, видя новенькие указательные столбики с надписями: «Катманду 15 миль… 14 миль… 13 миль». Затем вдруг сразу стемнело, а мы все еще медленно проезжали поворот за поворотом, хотя только что видели объявление, запрещающее проезд по Раджпатху ночью.

В 8 часов 30 минут вечера мы остановились около деревушки Тханкот, в шести милях от Катманду. В этом месте дорога перекрыта бревном, положенным на козлы: здесь находятся таможенный и паспортный контроль. Обстановка была, прямо скажем, мелодраматичной. Наш водитель хриплым шепотом приказал нам незаметно покинуть грузовик, пройти необходимые формальности, а он будет ждать нас на дороге в четверти мили от этого места. С собой необходимо взять лишь паспорта.

В это мгновение мой сухой европейский рационализм заставил меня призадуматься: что скажет полиция о появлении из кромешной тьмы на окраине долины Катманду четырех пеших европейцев без багажа и с паспортами, где указано, что всего десять часов назад они прибыли в эту страну. Но тут же я ругнула себя за свою нудность, портящую первый веселый день в Непале.

Контрольный пункт — крохотный бамбуковый навес, под которым стояла приветливая личность, одетая в пижаму и вооруженная револьвером. Чиновник бегло проглядел наши визы при свете масляной лампы, решив, очевидно, что мы прибыли из Раксаула на ковре-самолете, и широким жестом отпустил нас со словами:

— Да ладно…

Мы были свободны, а наши паспорта обогатились еще одним набором неразборчивых росписей и внушительных печатей.

Дорогу от Тханкота к Катманду окаймляли цветущие деревья. В свете фар гроздья алых цветов были похожи на сияющий занавес по обе стороны шоссе. Меня несколько удивляло, что не видно того мерцания огней, которого ожидаешь с наступлением темноты от любого, даже самого скромного столичного города. Позже я узнала, что мы столкнулись с одним из нередких случаев, когда в городе не было электричества.

За несколько минут мы проехали «пригороды» Катманду и к половине десятого оказались в центре города около так называемого «Каприза Бхима», белой башни, похожей на сигарету и сооруженной без всякой видимой цели по приказу Бхим Сен Тхапы, жестокого и коварного правителя Непала XIX века, первого в ряду всемогущих премьер-министров страны. Поблизости находится автостоянка, поэтому здесь днем и ночью не утихают шумная торговля, споры и всеобщее возбуждение. Кажется, что только этот район в городе не замирает после наступления темноты. Лу и Нила уже увел Жан, знакомый с Катманду, а я вскоре обнаружила, что тот адрес, по которому я должна была направиться, ничего не говорит ни одному из находящихся рядом непальцев, во всяком случае в моем произношении. В конце концов я нашла двух молодых людей, одетых на полуевропейский лад, которые немного знали английский язык и помогли мне найти велорикшу.

Через полчаса я устроилась в запущенном, но, по восточным масштабам, безумно дорогом отеле. Стоимость огромного грязного номера с дощатой кроватью, постелью и насекомыми, без завтрака составляет один фунт стерлингов в сутки. Грязь меня не пугает, поскольку мне приходилось жить и в худших условиях, но дороговизна весьма волнует. Остается надеяться, что это не показатель стоимости жизни в Непале вообще.

 

Глава 2

КАТМАНДУ

3 мая. Катманду.

Вчерашний день начался с приятных новостей: после завтрака я узнала, что Зигрид Арндт, моя приятельница из Швейцарии, с которой мы работали в Индии, теперь здесь. Прошлым вечером она любезно пригласила меня остановиться в ее доме в Джавалкхеле, около Патана, до 12 мая, то есть до моего отъезда в Покхару.

Зигрид предпочитает жить с разумным приближением к непальским условиям и доказала, что в этой стране можно создать уютный дом, если творчески использовать местные традиции. Она снимает две комнаты в трехэтажном кирпичном доме. В простой гостиной, где я сейчас сижу, низкий черный потолок с голыми балками, побеленные стены и бледно-золотистая циновка. Все в комнате красиво и все непальское, включая четырехмесячного серебристо-черного щенка-дворняжку. Его зовут Пучхре — по-непальски «Хвостатый». У пса прелестный характер, и вдобавок он гораздо красивее, чем многие изнеженные породистые собаки. Семейство дополняет Донбахадур, слуга-невар. Он появляется каждый день. Слуга экономно закупает продукты на базаре и вкусно готовит. Донбахадур отличается веселым характером, кристальной честностью и внушающей благоговейный страх способностью объясняться, мешая немецкие и английские слова. Чувствуется, что он одобряет восхищение Зигрид всем непальским.

В доме есть маленькая ванная комната с холодной водой, но без ванны, и еще меньших размеров кухонька, расположенная сразу же за гостиной, а за ней узкая деревянная лестница, ведущая в спальню Зигрид. В большом запущенном саду в одном углу растут два огромных дерева, а в другом стоит глинобитная печка. Сейчас Донбахадур печет в ней изумительно вкусный хлеб — его вклад в превосходную организацию жизни дома. За высокой трехметровой стеной, окружающей сад, тянется извилистая, ухабистая и пыльная дорога, которая является одной из основных дорог между Катманду и Патаном. В это время года над садом висит облако желтой удушливой пыли, сквозь которое виднеются крыши автобусов. Медленно кренясь, проплывают они мимо, словно корабли в бурном море.

Сегодня ночью с благословения Зигрид Пучхре и я вместе свернемся калачиком на тибетском ковре. Не так уж часто встречается хозяйка, которая не приходит в ужас, узнав, что гость собирается лечь спать на полу.

5 мая.

Какой очаровательный город этот Катманду! С каждым днем он мне все больше нравится, хотя прежде казался лишь промежуточным пунктом на пути в Покхару. Я ожидала, что в долине Катманду все будет так же, как и в Индии, но оказалось, что я ошиблась. Конечно, общего много: пыль, духота, мухи, священные коровы посреди улицы и бездомные собаки в канавах. Многие женщины здесь также одеты или в сари, или в шальвары с длинными рубашками до колен. Большинство мужчин продолжают носить традиционную одежду — свободные в поясе брюки типа галифе, длинные рубахи навыпуск и кители с воротом-стойкой, расширяющиеся над коленями, изящные маленькие шапочки. Обычно на Востоке первыми перестают носить национальное платье именно мужчины.

Бывший дворец Рана. Сейчас принадлежит государству

Я думала, что долина Катманду уже испорчена как туристами, так и суетой вокруг них, но, несмотря на то, что теперь «все» приезжают сюда, так же как «весь Лондон» покидает город летом, было бы нелепо назвать нынешний Катманду туристским центром. Конечно, город менее «экзотичен и романтичен», чем его расписывают. Здесь почти столько же бензоколонок, сколько храмов, и то тут, то там вырастают новые уродливые здания. Меня пленяет веселое дружелюбие и атмосфера безалаберности, которая проявляется во многих эпизодах. Когда я переехала из гостиницы в похожее на лабиринт молодежное общежитие в Джавалкхеле, разместившееся в одном из усеявших долину безвкусных дворцов, ранее принадлежавших семейству Рана, я обнаружила множество кранов с надписью «холодная и горячая вода» и весьма впечатляющие европейские сливные бачки в общественных уборных, но за водой надо ходить к ближайшему колодцу. В городе существует капризная в работе телефонная сеть, построенная несколько лет назад американцами. Казалось, она должна облегчить деятельность местной администрации, но это нововведение внесло немалый вклад в организационные неполадки. Телефоны работают поочередно то в одном, то в другом районе города, а постоянные аварии и помехи создают значительно больше напряжения, чем отсутствие телефонной связи. Сюда же можно отнести все, что связано с электричеством. Взять хотя бы выключатели, которые хитроумно смонтированы в самых неожиданных местах — на полу, у потолка или за ставнями. Если они и срабатывают, то только после длительных и весьма опасных манипуляций. В связи с тем, что осветительная система работает спазматически, у жителей всегда наготове запас свечей. Сегодня вечером я обратила внимание на то, что пышно обставленная конференция Комитета тибетских беженцев, которая состоялась в гостинице «Ройял», освещалась двумя свечами.

С 1951 года, с того момента, как Непал был открыт для иностранцев, гостиница «Ронял» в Катманду стала центром «светской жизни». Официально это — гостиница «люкс», совсем не соответствующая тому «классу», к которому принадлежу я. Вскоре я поняла, что в Непале даже гостиницы «люкс» лишены единообразия, и в действительности «Ройял» так же резко индивидуален, как и все другие местные явления. Это объясняется отчасти как нелепым великолепием самого здания (еще один бывший дворец Рана), так и внутренней его отделкой в стиле Гранд Опера. Все сливается в одно столь помпезное неуместное целое, что немедленно подпадаешь под его очарование и прощаешь излишества.

В «Ройяле» меня познакомили с Эдмундом Хиллари и Петером Ауфшнайдером. Сэр Эдмунд выглядит и держится так, как и полагается покорителю Эвереста. Пожимая ему руку, я волновалась словно школьница. Остается надеяться, что мое волнение не было слишком заметным, поскольку бедняге наверняка до смерти надоели поклонницы. Петер Ауфшнайдер постоянно живет в Катманду и состоит на службе у непальского правительства. Человек он весьма застенчивый, скромный и милый, но, к сожалению, я всегда теряю дар речи при встрече с людьми, которыми долго восхищалась издали, поэтому разговора v нас не получилось.

Естественно, в «Ройял» стекаются все местные сплетни, а так как в основном они касаются интимной жизни непальской аристократии и известных иностранцев, то картина вырисовывается весьма мрачная. Иногда обсуждаются и более интересные темы. Именно здесь я узнала, что сейчас довольно трудно получить разрешение на путешествие на север Непала. Некий писатель, злоупотребив полученным разрешением, отправился не то к тибетской границе, не то даже за ее пределы, заснял на кинопленку некоторые происходившие там события, описал свои приключения и напечатал репортажи в европейских газетах. Непальские власти были так шокированы всем этим, что теперь не пускают туда даже самых невинных путешественников, которыми движет исключительно любовь к странствиям. Я хорошо знаю по себе, как запрет разжигает в человеке озорное любопытство, и, каюсь, не раз поддавалась соблазну. Из уважения к властям и ради других путешественников, конечно, следует воздерживаться от погони за сенсацией, особенно в такой стране, как Непал, которая имеет все основания болезненно реагировать на такие поступки. Без сомнения, в какой-то мере из-за таких, достойных сожаления действий вблизи тибетской границы были запрещены новые экспедиции в Гималаи.

В «Ройяле» мне рассказали, что в Тибет в течение последних месяцев вернулись некоторые эмигранты из Восточного Непала. Этим сведениям, кажется, можно верить. Я с большим интересом также узнала, что некоторые торговцы, которые еще бывают в Лхасе, передают успокоительные сообщения тибетским беженцам от их друзей, вернувшихся на родину. Они говорят, что бывшие беженцы устроились в сегодняшнем Тибете лучше, чем в Непале, и будто бы китайские власти стали смягчать первоначальные жесткие меры. Года полтора назад я слышала о листовках, отпечатанных в Лхасе и распространяемых в Индии и Непале, с призывом к беженцам вернуться в Тибет и обещанием «прощения» за их бегство. Вполне допустимо, что китайские власти постепенно отказываются от первоначальных репрессий, и я не могу не задуматься, не является ли возвращение на родину наилучшим решением проблемы для многих тибетцев в Непале. Сохранять древние традиции и обычаи все труднее, а в Тибете они по крайней мере будут жить в привычном климате и на привычной высоте.

Велосипед в Катманду — одно из основных средств передвижения. Должна признаться, вчера я изменила «Роз». Мне посоветовали купить в Катманду велосипед для поездок по Покхаре (конечно, его пришлось бы переправлять самолетом, ибо между двумя долинами нет даже сносной тропы). Сначала эта идея мне не понравилась, потому что до сих пор я видела в продаже только индийские машины и по опыту знала, как трудно к ним привыкнуть. Но вчера утром, бродя по базару, я обнаружила подержанный велосипед советского производства, опробовала его, нашла подходящим и купила за 10 фунтов 16 шиллингов и 8 пенсов. Я назвала его «Лео — брат Роз». «Лео» покрашен в небесно-голубой цвет; он вдвое тяжелее «Роз», но на нем легко удерживать равновесие. Велосипед удобен на плохих дорогах благодаря большому, на хороших пружинах, седлу и широким шинам. Он солидно оборудован. У меня еще не было велосипеда с зеркалом, ножным тормозом, спидометром, сумкой с инструментами, багажником, фарой, упором для стоянки и замком с двумя ключами. Пока ножной тормоз для меня скорее опасен, чем полезен, поскольку я привыкла при езде под гору крутить педали назад, но скоро я перестроюсь, и вообще это лишь одна из помех при велосипедной езде в Катманду.

Как и следовало ожидать, уличное движение здесь до предела хаотично. Грузовики без предупреждения дают задний ход, водители автобусов просто игнорируют велосипедистов, таксисты из чистого азарта обгоняют впритирку, коллеги-велосипедисты, не имеющие тормозов, круто поворачивают прямо у вас под носом, а над самым передним колесом покачиваются коромысла с тяжелыми грузами, влекомые семенящими рысцой носильщиками, внезапно меняющими направление. С учетом всего этого можно сделать вывод, что непальцы в целом еще не привыкли к колесному транспорту. Пешеходы беззаботно перебегают дорогу, не глядя по сторонам. Другую опасность представляют зонты, которые в это время года используются для защиты от солнца. Непалец-пешеход, прогуливающийся с приятелем, любит размашисто жестикулировать зонтом, и в результате я уже дважды падала с велосипеда. Если бы не солнечные очки, то один глаз я бы уже потеряла.

Сегодня я поняла, что передвигаться по многолюдным базарам лучше всего на тяжелом велосипеде. «Роз» не была создана для движения со скоростью бредущей коровы, и при ее изящных шинах приходилось бы без конца или сходить с велосипеда, или падать. На «Лео» можно даже удержаться на месте, пережидая, когда священная корова и ее священный теленок соблаговолят сойти с дороги. Это похоже на разницу в езде по городским улицам на ломовой или на породистой лошади. Конечно, я не променяла бы «Роз» и на полдюжины «Лео», но здесь он более удобен. У меня на макушке появилась огромная шишка: средний рост непальца — метр шестьдесят сантимеров, а дверные проемы имеют соответствующую высоту — вот и результат.

7 мая.

В Долине много мест, которые «нужно посмотреть». Откровенно говоря, я боюсь оказаться на поводу у путеводителей и не хочу следовать по заезженным туристами маршрутам. Для меня маленькое изваяние, случайно обнаруженное в переулке и захватывающее воображение, гораздо привлекательнее храма, которым надлежит восхищаться по научно обоснованным и иногда совершенно непостижимым соображениям. Поэтому, оседлав «Лео», я бесцельно разъезжаю и нахожу при этом достаточно неожиданных развлечений в трех древних столицах — Катманду, Патане и Бхадгаоне.

Эти так называемые города (в нашем понимании, местечки) в течение многих веков были столицами враждующих неварских династий, которые правили долиной Катманду и воевали из-за нее, пока гуркхи в 1769 году не покорили ее. Невары обладают исключительно развитым чувством прекрасного, и многие жители Долины достигли удивительного уровня мастерства, особенно ярко проявляющегося в бронзовых и каменных скульптурах храмов и ажурной резьбе по дереву. Правда, резьба, украшающая многие старые здания, пострадала от непогоды. Если бы в каком-либо европейском городе и имелось бы столько памятников художественного мастерства, то они давным-давно были бы разрушены, уничтожены бомбардировками, а если даже и сознательно охранялись, то с потерей творческого духа их создателей. Здесь же вся эта красота воспринимается как нечто само собой разумеющееся, и совершенно естественно, что она сохранилась. Некоторые уголки городов, где совсем незаметны следы проникновения новой эпохи или чуждой цивилизации, кажется, до сих пор незримо населяют безвестные мастера, чья работа живет в каждом предмете, чей дух до сих пор витает над ними. Здесь время как бы течет вспять, не приходится воссоздавать прошлое с помощью воображения, оно ощущается хотя бы несколько коротких, но потрясающих мгновений.

В наши дни неварское искусство и ремесла находятся в упадке, и большинство коренных жителей Долины либо мелкие торговцы, либо мелкие чиновники. Некоторые считают, что это результат господства гуркхов, но возможно, что уже к XVIII веку вдохновение неваров иссякло и апатия сменила творческий подъем.

Продавец зелени на улице Катманду

Во многих районах Долины можно встретить рядом элегантность и безвкусицу — особенно там, где изящные дома неваров соседствуют с дворцами Рана. Эти уродливые сооружения, выраставшие, как грибы, последние сто лет, когда алчное правящее семейство Рана размножалось, как кролики, и строило, как бобры, не вписывались бы ни в какое другое окружение, но таково странное влияние Катманду, что какое-то причудливое очарование исходит от этих страшилищ.

О другом неприятном аспекте жизни в Катманду говорится в книге Джона Морриса «Зима в Непале». В ней автор цитирует слова Дэниела Райта, который провел в Непале несколько лет в качестве врача британской резиденции. Дэниел Райт в 1877 году писал: «С точки зрения санитарии можно сказать, что Катманду стоит на навозной куче среди отхожих мест». Моррис нашел это описание верным и для 1960 года. Я считаю, что он был слишком мягок, называя Катманду «одним из самых грязных городов мира». Я не поверила своим глазам, когда увидели, что люди в некоторых кварталах пьют вонючую жидкость, застоявшуюся в мощеных (резервуарах. Они сгребают мусор в сторону, а жидкость, которую нельзя даже назвать водой (она похожа на крепкий чай), «обирают в глиняные или медные сосуды. У этих людей, по-моему, потрясающий иммунитет или хроническая дизентерия. Однако, несмотря ни на что, большинство детей выглядят довольно здоровыми, хотя многие взрослые преждевременно старятся, так как всю жизнь переносят на себе тяжести.

Нищих удивительно мало. Куда бы я ни шла, люди везде меня встречали улыбками и дружелюбными жестами. С моей точки зрения, обстановка искрящейся жизнерадостности долины Катманду более чем компенсирует антисанитарию.

Сегодня я отправилась в полуразвалившееся здание Центрального почтамта. Мне необходимо было отправить несколько заказных писем, так как простые письма из Катманду редко доходят до адресата. В настоящее время с помощью Индии строится новое здание почтамта. Я рада, что испытала неповторимое чувство от посещения старой почты. Понятие «очередь» для непальцев не существует, и, войдя на почту, сразу попадаешь в водоворот крепких маленьких тел. Все тянутся к приемщику, машут перед его лицом конвертами, деньгами, бланками и кричат так, будто выполнение требований зависит от силы голоса. Я толкалась больше всех, используя преимущество своего роста. Соблюдение приличий в такой обстановке было бы абсолютно неуместно.

Внимательно изучив мои конверты, почтовый служащий вежливо осведомился, находится ли Лондон в Германии. Я не менее вежливо ответила:

— Нет, вообще-то он в Англии.

Затем, обуреваемый жаждой географических познаний, работник почтамта спросил, не является ли Ирландия одним из штатов США. Разъяснив ему и этот вопрос, осложнявшийся тем, что относительно островов и океанов за свою молодую жизнь он ничего не успел узнать, я спросила его, давно ли он работает на почте (к тому времени шум стих, так как присутствующие заинтересовались нашей загадочной беседой). Молодой человек с улыбкой признался, что приступил к работе только сегодня утром и еще не овладел искусством поддерживать порядок на почте (последнее и так было очевидно).

Я вышла во двор и стала наблюдать, как разбирают почту. Десять мужчин на корточках сортировали письма. Возле них возвышались «горы» конвертов, большинство из которых либо направлялось за границу, либо прибыло оттуда. Образовавшаяся между «горами» «равнина» была усыпана отдельными конвертами, по которым шагали кули, бродили цыплята, собаки и бычок. Вероятно, этим несчастным посланиям, адресованным в такие безвестные места, как Лондон, не нашлось здесь места. Я тоскливо искала глазами хотя бы один ирландский конверт с зеленой и оранжевой полосой по краям, но их не было, должно быть, их съел бычок.

Погода значительно лучше, чем я ожидала: сегодня в полдень температура около 24 градусов по Цельсию. С близких, хотя и невидимых снежных вершин постоянно дует прохладный ветер. С тех пор как я приехала, каждый раз во второй половине дня небо внезапно затягивается тучами, а приблизительно через час начинается сильная гроза. Никогда раньше я не видела ни такого отвесного дождя, ни такого крупного града, даже в Индии во время муссонов. Это весьма приятно, так как дождь хотя бы ненадолго прибивает пыль и несколько ослабляет запахи, смывая какую-то часть нечистот и гниющего мусора, скапливающегося на улицах.

Полчаса назад я бросила писать и полностью погрузиласьв созерцание невиданной грозы. Первый удар грома сбросил со стола мою пепельницу и буквально оглушил меня. Я задула свечи и села у открытого окна. Казалось, какие-то озорные боги на небесах то выключали, то включали ослепительно голубую лампу, которая освещала каждую деталь сада и соседнего дома. Зарницы уступили место клубку огненных драконов, теснящихся в небе, а в горах перекатывались непрерывные раскаты грома, словно ревели миллионы львов, затем хлынул дождь, и постепенно все затихло.

8 мая.

В это время года Гималаи постоянно окутаны знойным маревом, и одно из наиболее неожиданных впечатлений от Долины Катманду — отсутствие так называемой «обстановки высокогорья». С моей точки зрения, это — не просто особенность сезона или климата. Катманду в течение долгого времени был местом от всего отрешенным, далеким, равнодушным как ко всему миру, так и к остальной части Непала. Сейчас мир ради развлечения или наживы энергично вторгается в Катманду, заставляя его почувствовать связь с другими странами, но на окружающие горы Долина все еще не обращает внимания.

Удивительно, насколько восприятие страны меняется, когда приезжаешь туда работать, а не путешествовать. Всегда волнующее открытие нового принимает совсем другой оттенок, если собираешься осесть там хотя бы ненадолго. Так как при этом приходится приноравливаться к местному укладу, то критическое отношение ослабевает. Вместо того, чтобы стремиться к познанию и разгадке страны с момента прибытия, ждешь, когда это понимание придет само. Однако должна признать, что при этом неповторимое наслаждение путешествием ради путешествия теряется.

Говорят, в Непале около ста двадцати национальных праздников в году, не считая пятидесяти выходных по субботам. Все праздники, включая день рождения короля (он — одно из воплощений Вишну на земле), носят религиозный характер. До сих пор я даже приблизительно не смогла разобраться в религиях Непала, где индуизм и обе ветви буддизма переплетаются и взаимодействуют. Мне кажется, даже выдающиеся ученые теряются в этом теологическом лабиринте. Однако ясно, что непальцы — истовые верующие, относящиеся с благоговением к своим многочисленным богам. Почти все безоговорочно верят в амулеты; каждое ответственное решение, включая вопросы государственной важности, принимается после консультации с астрологами. Я часто задумываюсь, что происходит, когда события опровергают предсказания астрологов, по уверена: для оправдания ошибок звезд разработаны специальные формулы. Для нас все это — крайнее проявление невежества и суеверий. Постоянная оплата услуг алчных брахманов превращает многие семьи в вечных должников. Тем не менее непальцы рассматривают эти расходы как гарантию против несчастья.

В течение прошлой недели в Патане, который расположен в десяти минутах ходьбы от Джавалкхеля, состоялся большой праздник Мачхендранатх Джатра. Утром Донбахадур сказал, что, согласно расчетам астрологов, шесть часов вечера — самое благоприятное время для шествия двух колесниц божества по улицам города. Договорившись с Зигрид встретиться у деревянных колесниц в 5 часов 30 минут вечера, я с утра ушла в Патан.

Я миновала «Улицу свиней». Здесь живут непальцы, принадлежащие к низким кастам. Огромное количество маленьких черных свиней с поросятами, по размеру, цвету и форме удивительно похожими на крыс, заполонило улицу. Тут же бегали голые ребятишки, перемазанные навозом буйволята, запаршивевшие щенки. Крошечные цыплята барахтались в сточных канавах, наполовину заполненных застоявшейся жидкостью чернильного цвета. Большинство непальцев из более высоких каст стараются обходить эту улицу стороной, но не из чувства брезгливости, ибо их собственные кварталы подчас не менее грязные, а исключительно из-за того, что близость свиней «осквернит» их. Однако обитатели «Улицы свиней» отнюдь не кажутся угнетенными своим низким социальным статусом. Ко мне они привыкли. Сегодня многие, высовываясь из окон, приветствовали меня. Мне приятно, что они принимают меня, как свою.

На маленькой площади, где стояли колесницы божества, уже собралась порядочная толпа. Тут много горцев. Некоторые из них добирались более недели, чтобы присутствовать на празднике. Первые дни моей жизни в Джавалкхеле я часто останавливалась и смотрела, как собирали и украшали колесницы.

На каждой платформе — громоздкая бамбуковая башня футов пятьдесят высотой. Она украшена зеленью, длинными разноцветными лентами и флагами. На первой платформе — Мачхендранатх, один из «Великих магов» буддийского тантризма, который обычно находится в храме в Бунгамати (к югу от Катманду). В ночь полнолуния, предшествующую празднику, его купают в молоке, готовя к медленному недельному шествию через улицы города, во время которого, согласно поверью, он дарует плодородие людям, животным и полям. Если одна из башен во время движения упадет, как случилось в 1953 году, это рассматривается как дурное предзнаменование на ближайший год. Чтобы как-то предотвратить несчастный случай, все электропровода вдоль маршрута снимают. Возможно, этим и объясняются перебои с электричеством за последнюю неделю. В святилище восседает брахман, всегда готовый к услугам божеству. Вокруг колесницы толпа народу. Люди останавливаются, чтобы поклониться божеству, складывают руки для короткой молитвы, затем бросают на платформу горсть риса или мелкую монету. У каждой колесницы четыре огромных, с виду неустойчивых деревянных колеса, на которых небрежно нарисованы три больших глаза, и двенадцатифутовое дышло, вырезанное из искривленного ствола дерева. К переднему концу дышла, там, где оно загнуто кверху, прикреплены огромные резные раскрашенные маски, гротескные и яркие. В их загадочных улыбках и угрозы и благие обещания.

Когда я подошла ближе, мальчишки проделывали на дышлах колесниц акробатические трюки. Они сидели верхом на масках, взбирались на башни и вообще вели себя как на ярмарке. Для непальцев Мачхендранатх Джатра — один из важнейших религиозных праздников. Это могущественное божество легко разгневать. Однако непальцам несвойственно внутреннее благоговение, которое у нас вырабатывается по отношению к святыням. В их жизни страх, поклонение и веселье тесно переплетаются. Всего на один момент, кланяясь, молясь или принося жертву, люди отрешаются от окружающего, а когда после пуджи возвращаются к действительности, то выглядят еще более счастливыми.

Проходящий мимо музыкант остановился около колесниц, и тут два подростка неожиданно стали танцевать. Я поспешила пристроиться к собравшейся вокруг них толпе. Это были горцы, одетые в домотканые рубахи. Они удивительно красиво исполняли один из величавых храмовых танцев, который в давние времена был завезен сюда из Южной Индии. Для искушенного зрителя каждое движение рук и глаз танцора говорило выразительным языком символов. Даже непосвященные с удовольствием наблюдали за медленным грациозным танцем. Меня тоже захватило необыкновенное зрелище, столь изменившее выражение лиц двух мальчиков, когда они погрузились в этот своеобразный способ поклонения божеству.

Я подошла к группе неварских женщин, устроившихся на ступеньках храма. На древней площади стояли покосившиеся кирпичные здания, полуразвалившиеся храмы-пагоды, крыши которых поросли травой, непонятного назначения алтари, превращенные временем в развалины, богато украшенные бассейны для омовения, куда из пасти медных змей сильной струей льется вода. Женщины собирали воду в блестящие медные сосуды и, поставив их на бедро, проталкивались сквозь толпу. К этому времени солнце стояло над волнистой черепицей крыш, золотистый свет стал мягок, чувствовалось все нарастающее возбуждение людей. С каждым мгновением толпа становилась все плотнее и красочнее. Женщины величественной процессией, переливающейся красным и черным, зеленым и голубым, золотым и белым цветами, с полными руками риса устремились к Мачхендранатху.

Когда, наконец, настал благоприятный момент и неровные колеса медленно покатились по рытвинам, я ужаснулась, увидев, что гирлянды из мальчишеских тел по-прежнему висят на башнях. К счастью, другие почувствовали то же самое, и через несколько мгновений мальчишки послушно спрыгнули в толпу.

Теперь казалось, что все население Долины — мужчины, женщины и дети — собралось на этих узких улицах, заполнив нависшие над улицей балконы и крыши. Но так как Зигрид и я шли прямо за колесницами, то мы могли рассмотреть каждую деталь, включая кремовые пушистые опахала из хвостов яков, которыми служки обмахивали брахмана — служителя Мачхендрантха. Поразительная техника продвижения этих огромных повозок по узким улочкам заключается в том, что к каждому дышлу прикрепляется два стофутовых каната, которые тянут десятки мужчин. Они хором подбадривают себя какими-то возгласами под вдохновляющий аккомпанемент барабанов и цимбал. Когда, наконец, неуклюжую колесницу удалось продвинуть ярдов на двадцать-тридцать (на большее расстояние без отдыха это сделать почти не удается), вся толпа восторженно закричала. К тому времени мы с Зигрид были настолько захвачены происходящим, что тоже присоединились к всеобщему ликованию. Когда это, по-своему величественное, шествие продвинулось ярдов на сто, мы с беспокойством заметили, что первая башня теряет устойчивость и, казалось, вот-вот упадет, придавив немало людей. Очевидно, это увидели не только мы, так как четверо мужчин уже вскарабкались на качающееся сооружение и сбросили назад еще два каната, которые тут же подхватили сильные руки мужчин. Крепко ухватившись за канаты, они удерживали башню в относительном равновесии, хотя эта предосторожность тормозила шествие.

Мы оглянулись на вторую колесницу и увидели, что она тоже попала в беду. Одно из огромных колес застряло в луже клейкой черной грязи, столь характерной для Катманду, и все усилия вытянуть его были безуспешны. Мы стали пробираться назад, чтобы посмотреть, чем все кончится, но первая колесница вновь привлекла наше внимание, и на этот раз для тревоги было куда больше оснований. Дорога слегка пошла под гору, и колесница неожиданно резво покатилась вниз, натягивая канаты. Люди, придерживавшие их, вынуждены были бежать за колесницей, а шедшие впереди, перепугавшись, кинулись в стороны и смешались с толпой. Некоторые упали, но, к счастью, дорога вновь выровнялась, а может, смилостивился Мачхендранатх, и смятение улеглось. Страшно подумать, что случилось бы, охвати толпу настоящая паника. Нас довольно грубо толкали — не из-за плохого к нам отношения, а невольно. Меня несла толпа потных маленьких тел, кричащих, смеющихся, толкающихся, молящихся и довольных, и я чувствовала, что нахожусь в Непале.

Шествие божества, начавшееся в теплом, золотом, солнечном сиянии, заканчивалось при затемненном тучами свете восходящего месяца. Около каждого незастекленного окна вывешивались крохотные лампады, свет которых приветствовал проезжавшее мимо божество, а мы могли заглянуть внутрь комнат на первом этаже, где светильники, свешивавшиеся с низких балок, освещали алтари в нишах.

Украшенные тонкой резьбой балконы были забиты веселыми зрителями; они наблюдали за бурлящей толпой на улице и бросали на колесницу пригоршни риса.

Когда Мачхендранатх добрался до следующей заполненной храмами площади, где ему предстояло провести ночь, толпа поредела, а мы с Зигрид вернулись посмотреть, что стало со второй колесницей. Мы сразу поняли, что положение ее безнадежно: людям не под силу было вызволить колесницу из грязи. Донбахадур сообщил, что астрологи подверглись критике за неправильный выбор времени для начала процессии. Он добавил, что, возможно, завтра приедет грузовик и подтащит колесницу к первой. Вот и наступил день, когда божествам пришлось обратиться за помощью к современной технике.

9 мая.

Утром я посетила тибетский лагерь в Джавалкхеле. В нем около четырехсот беженцев. Они живут в однокомнатных глинобитных хижинах с соломенными крышами. Большинство взрослых работают в мастерских. В основном они изготовляют на экспорт ковры, куртки, свитера, сапоги — в тибетском стиле, по на современный лад. Как взрослые, так и дети выглядят здоровыми, несмотря на сравнительно малую, непривычную для них высоту над уровнем моря — 1360 метров. Приятно видеть, что семьи живут вместе, в отличие от Индии.

Однако я почувствовала, что не все здесь гладко. Я сразу поняла, что отношения между помогающими и принимающими помощь напряженные. Собственно, я заметила это еще месяц назад в Индии, где встретила сотни тибетцев, нелегально покинувших Непал из-за недовольства своим положением. Очевидно, некоторые жалобы вполне справедливы и благотворительные учреждения, действующие в Непале, не всегда смогли избежать ошибок. К сожалению, столь же очевидно, что многие тибетские руководители стали принимать помощь как должное, вопреки ясно выраженному пожеланию далай-ламы, чтобы беженцы стремились к самостоятельности. Эти руководители ведут себя как избалованные дети, часто их требования неразумны. Такую ситуацию я предвидела еще год назад. Подобные настроения не были свойственны тибетцам в Индии в то время, когда я там работала, но они могли возникнуть в результате деятельности благотворительных учреждений и тех добрых чувств и преклонения, которые бездомные беженцы вызывают у своих покровителей, включая и мою особу. Наша смесь щедрости и заискивания, которая с благими намерениями, но без трезвого расчета обрушивалась на тибетцев, неминуемо развращала этих простодушных людей. Теперь мы стоим перед неприятной необходимостью прибегнуть к суровым методам, чтобы исправить собственные ошибки.

В мастерской я встретила юношу-тибетца, с которым познакомилась еще в Индии. После обеда он достал велосипед, чтобы сопровождать меня в качестве переводчика в Бодхнатх во время посещения тибетского монастыря. Бодхнатх находится в четырех милях к востоку от Катманду. По дороге мы ненадолго остановились у храма Пашупатинатх, который соперничает с Бенаресом как центр паломничества индуистов. В «Коротко о Непале» говорилось, что «вход во двор храма разрешен только индуистам», поэтому мы остановились у сводчатых ворот и смотрели на огромную статую золотого быка, который, естественно, повернулся к неиндуистам задом. Чтобы проверить реакцию Пасанга, я невинно спросила, разрешается ли христианам входить в буддийские храмы. Страшно удивленный, он ответил:

— Конечно! Любой может войти в наши храмы!

Затем Пасанг спросил человека, сторожившего обувь молящихся, можно ли буддистам входить в этот храм. Вопреки путеводителю, но в духе либеральных традиций Непала последовал ответ:

— Можно, но только тибетским буддистам, а не китайским!

Мне показалось, что это — пример смешения политики с религией. Мне даже нравилось, что индуистские предрассудки могут нанести удар по самолюбию высокомерных европейцев. Однако, по-моему, запрет неиндуистам входить в определенные храмы явно противоречит учению индуистских философов о единстве мира.

Ступа в Бодхнатхе, на которой нарисованы четыре пары огромных глаз, сурово взирающих на четыре стороны света, — одна из самых больших в мире. Она видна издалека над плоскими полями и, в отличие от большинства храмов Непала, находится в хорошем состоянии и свежеокрашена. Пасанг сказал мне, что ступе более двух тысяч лет. Но ко всем датам, размерам и другим цифрам, приводимым тибетцами или непальцами, надо относиться критически, хотя эта, вероятно, достаточно точна, так как профессор Дж. Туччи считает, что Непал, возможно, был частью государства Ашоки в III веке до н. э.

Бодхнатх в наши дни ассоциируется у иностранцев главным образом с именем богатого и влиятельного чини-ламы, которого ошибочно считают представителем далай-ламы в Непале — этот пост в действительности занимает некий тибетец Сергай. Я не могу представить себе двух менее похожих людей, чем далай-лама и чини-лама, хотя иностранцы воспринимают последнего как истинный образец тибетского ламы, что, к сожалению, несправедливо по отношению к тысячам подлинных лам.

Объезжая на велосипедах основания ступы и направляясь к монастырю мимо десятков огромных медных молитвенных барабанов, установленных в стене, мы увидели, как мини-автобус управления по туризму доставил к дому чини-ламы с десяток переполненных впечатлениями туристов. Пасанг спросил меня, не хочу ли я встретиться с чини-ламой, но я, поблагодарив, отказалась.

Монастырь построен лет тридцать назад, и сейчас в нем живет около сорока монахов и лам разного возраста — от обаятельного шестидесятипятилетнего римпоче до нескольких восьми- и девятилетних будущих лам, весело носящихся по двору в длинных потрепанных бурых одеяниях. Я была несколько взволнована возможностью увидеть настоящий тибетский храм, великолепный и внушающий благоговейный страх, но грязный и запущенный. В темноте затаились огромные изображения божеств, окутанные белыми шарфами и возвышающиеся над сотнями торма и мерцающими масляными лампадами, установленными перед ними. Места для молитв располагались но обе стороны прохода к алтарю. Кое-где стояли так не вязавшиеся с окружающей обстановкой жестяные коробки. В них хранилась поджаренная мука, из которой делается цзамба, поддерживающая силы монахов во время монотонного чтения буддийского канона. А так как прочитать вслух надо сто восемь толстых томов, то муки требуется много.

У каждого члена общины имеется своя келья. Из храма нас провели в келью римпоче — крохотную каморку размером 10 на 4 фута, с нарами (где лежало тонкое одеяло) и небольшим алтарем (где перед изображением Будды горело одиннадцать масляных лампад). Мы выпили по пять чашек густого чая с маслом. Во время чаепития рядом с нами стоял молодой улыбающийся лама с чайником наготове. И хотя монастырь был бедным, к чаю достали из стоявшего под кроватью жестяного сундука подмокшее, но весьма дорогое индийское печенье, которое мы съели без особой охоты.

11 мая.

Среди друзей, которых я приобрела за последние десять дней, есть прелестный девятилетний мальчик. Он учится в колледже Св. Ксавьера, которым руководят американские иезуиты, и довольно свободно говорит по-английски, как и многие местные юноши из семей среднего достатка. Впервые я встретила Рамбахадура возле почтамта. Каждый день он приходит туда в поисках клиентов-иностранцев, которые хотят обменять деньги или дорожные чеки по курсу черного рынка. Фланирующей походкой он подошел ко мне и, естественно, шепотом спросил:

— Хотите обменять деньги?

— Да, но не сегодня, — ответила я.

Он по-детски трогательно, что никак не вязалось с его занятием, взял меня за руку, и мы отправились выпить чаю и договориться об условиях взаимовыгодной сделки. Больно, что детям приходится заниматься таким ремеслом. Было ясно, что он не попрошайка, а просто работает в надежде получить честные, хотя и не совсем законные, комиссионные. Мы подружились и договорились встретиться на следующее утро, чтобы обменять пятидесятифунтовый чек. Однако, придя на главную улицу Катманду — Нью-Роуд, я увидела там кроме Рамбахадура его конкурентов — двух мужчин и двух юношей. Рамбахадур выглядел маленьким, заброшенным и испуганным, но притом полным решимости отстаивать свои права как истинный маленький гуркх. В душе у меня не было намерения изменить ему, но я решила использовать случай, чтобы получить лучшую цену, и устроила своеобразный аукцион. Рамбахадур, наконец, в отчаянии предложил мне 32 непальские рупии за фунт. Один из мужчин (очень неприятный на вид) согласился дать ту же цену, а когда я покачала головой и протянула руку к Рамбахадуру, мальчик тут же полетел в канаву от жестокого удара своего соперника. Я вышла из себя и закатила хулигану пощечину. Все четверо мгновенно исчезли, предоставив мне вытаскивать из канавы плачущего Рамбахадура. Прежде чем приступить к сделке, пришлось мальчика обтереть, утешить и обласкать. Только что Рамбахадур был обыкновенным валютчиком, готовым на темную сделку, и вот теперь он рыдал у меня на плече.

Мы свернули с Нью-Роуд со строящимися на ней магазинами в западном стиле и тут же оказались в лабиринте узких улочек, каких большинство в непальской столице. Когда мы вышли на небольшую площадь, Рамбахадур, настороженно оглядевшись вокруг, хотя никого поблизости не было, шмыгнул в низкий дверной проем и знаками предложил мне следовать за ним. Мы пересекли двор, уставленный каменными изображениями божеств и фаллическими символами, и оказались в абсолютно темной передней. По крутой шатающейся деревянной лестнице мальчик быстро провел меня в убогую комнату. Здесь Рамбахадур приказал мне ждать, а сам исчез, предварительно заперев меня. Очевидно, он опасался слишком любопытных соседей.

Ждать пришлось минут двадцать. Маленькое окно выходило во двор, где морщинистая, увешанная украшениями женщина чистила черной глиной медные горшки и тарелки, споласкивая их водой подозрительного цвета. Рядом с ней в отбросах копался щенок. Зрелище было не из радостных, я отвернулась и стала рассматривать комнату.

В одном углу стоял большой жестяной сундук, закрытый на замок. Я предположила, и, как оказалось, правильно, что это своего рода сейф. На нем валялось несколько книг на непали в мягкой обложке, что указывало на наличие хотя бы какого-то образования у менялы. Стены украшали несколько аляповатых олеографий на темы индуистской мифологии, прикрепленных между большой фотографией короля Махендры с королевой Елизаветой II и календарем американской авиакомпании «Трансуорлд эйрлайнс» 1952 года.

Наконец вернулся Рамбахадур в сопровождении партнера по сделке — худенького невысокого чхетри, производящего впечатление хваткого, но честного человека. Внимательно изучив мой чек, паспорт и всевозможные подписи в нем, он попросил меня записать местный и постоянный адрес в «регистрационной книге» — пыльной школьной тетрадке. Затем он снял с шеи ключ от сундука, торжественно прошел в угол комнаты и после многократного пересчитывания наконец вручил мне деньги совершенно новыми банкнотами. Не знаю, зачем ему понадобились мои документы. Если бы чек был поддельным или, наоборот, если бы он выдал мне фальшивые банкноты, мы не могли бы привлечь друг друга к ответственности. Этот момент операции требовал высокой степени взаимного доверия — и, кстати, полученные у него деньги ни у кого не вызывали подозрений.

Сегодня во второй половине дня я потратила четыре с половиной часа на закупку медикаментов для беженцев в Покхаре.

Мне будет грустно покидать гостеприимный дом Зигрид, пополнившийся за последнее время двумя высокомерными наседками, купленными Донбахадуром, чтобы обеспечить хозяйку действительно свежими яйцами. В сумерках куры с важным видом заходят в комнату под неодобрительным взглядом благоразумно молчащего Пучхре и требуют, чтобы их устроили на ночь на кухне в традиционной непальской плетеной клетке для птиц. А честолюбивый Донбахадур что-то бормочет о том, что желательно бы приобрести свою буйволицу и получать от нее свежее молоко. Подозреваю, что его пыл животновода на этом будет пресечен, чтобы предотвратить захват скотом туалета.

 

Глава 3

В ПОКХАРУ

12 мая, Покхара.

Сегодня мне изменила моя обычная выдержка: пассажирам на Покхару было предложено явиться в полдень к зданию непальской авиакомпании, я же (преодолев, наконец, обычные для Катманду помехи), не по своей, конечно, вине, оказалась на месте сбора в последнюю минуту, навьюченная рюкзаками и всевозможными коробками и свертками с лекарствами, консервами, одеждой.

Волновалась я, конечно, зря: лишь через сорок минут появился нетерпеливый молодой человек и строго предложил нам поторопиться в автобус. При этом он обратился к нам так, словно в задержке виноваты пассажиры.

До элегантного новенького голубого автобуса было недалеко. Со всем своим багажом я подошла к нему последней. Как ни странно, он оказался совершенно пуст, в то время как развалюха-автобус без крыши, стоявший поодаль, был набит до отказа. Кто-то помахал мне из него и громко крикнул:

— На Покхару сюда!

Я с трудом втиснулась вовнутрь, прихватив валявшийся под автобусом почтовый ящик британского посольства. На нем виднелась внушительная, но малоэффективная надпись: «На службе ее величества». Мой багаж кое-как прикрепили к остаткам крыши. Пришлось нанять мальчика, в обязанность которого входило следить за багажом.

Водителя в автобусе не оказалось. Он появился минут через десять, достал из-под сиденья сандалии, надел их, тем самым обозначив, что официально приступил к исполнению своих служебных обязанностей. Затем он поудобнее устроился на сиденье и включил мотор.

Взревев, словно раненый зверь, автобус рванулся и покатил по немощеной дороге. Я испугалась за мальчика, который сидел на крыше. Как ни странно, но и он, и мой багаж оказались на месте, когда мы прибыли через сорок минут в аэропорт Гаучар.

В Непале восемь взлетно-посадочных полос, и все они, за исключением Покхары и Горкхи, — в тераях. Непальские самолеты совершают туда ежедневные рейсы. Благодаря сравнительной дешевизне билетов (около трех фунтов стерлингов за сотню миль) многие непальцы за какое-то десятилетие сменили первобытные способы передвижения на самые современные.

Сначала меня удивило, что возле самолета толпилось много крестьян. Однако вскоре я поняла, что вместо того, чтобы тащиться пешком десять дней и при этом тратить деньги на пищу и ночлег, они, естественно, предпочитают добираться до места назначения за каких-то тридцать минут самолетом.

В это время года указатель направления ветра на Гаучаре не нужен — ветер гонит по летному полю столбы желтой пыли — зрелище пугающее и в то же время завораживающее. Более всего поражает все же царящий в порту неописуемый беспорядок. Просто уму непостижимо, как пассажирам удается добраться до места назначения, и к тому же в одном самолете с багажом.

По расписанию самолет в Покхару должен был вылететь в 14 часов 30 минут. В 14 часов 15 минут я зашла в закусочную аэропорта, чтобы выпить чашку чая. В 14 часов 25 минут из громкоговорителя понеслись какие-то быстрые нечленораздельные звуки, которые могли означать на любом языке что угодно. Я была настроена оптимистично, поэтому решила, что объявлена посадка на мой рейс. Однако, выглянув из окна, я увидела, что большая тележка с нашим багажом так и осталась стоять там, где ее загружали. Хотя я и понимала, что это еще не означает задержки рейса, но твердо решила не отходить далеко от своих с таким трудом добытых медикаментов.

После второй чашки чая я вышла на веранду. Толпа навьюченных пассажиров в отчаянии бросалась из стороны в сторону. Люди пытались выяснить друг у друга, когда и каким рейсом отправляется их самолет. От гула голосов звенело в ушах. Четыре «Дакоты» (две из которых — машины почтенного возраста, приобретенные давным-давно у ирландской авиакомпании) выстроились на летном поле. Пассажирам оставалось следить, в какой самолет погрузят их багаж, и кидаться в том направлении. Багаж представлял собой удивительное зрелище. Чего тут только не было: и жестяные сундуки, и тюки с постелью, и деревянные ящики с замками, и огромные узлы, и набитые до отказа мешки, и пластмассовые ванны, заполненные бог знает чем, и небрежно связанные картонные коробки, и брезентовые и матерчатые сумки, и жестянки, и плетеные «докары» (корзины носильщиков), похожие на огромные гнезда ткачиков. Когда, наконец, четверо носильщиков поволокли к самолету тележку с нашим багажом, я бесцеремонно отправилась наблюдать за погрузкой, так как здесь всем разрешается свободно разгуливать по летному полю.

Через полчаса громкоговоритель вновь захрипел, и к нашему самолету потянулись пассажиры. Создавалось впечатление, что мы действительно наконец вылетим в Покхару. Внезапно движение прекратилось. Пассажиры что-то кричали, и молодой непальский учитель объяснил мне на английском, что наш рейс переносится на завтра на семь утра. Мне такой поворот событий показался настолько естественным, что я не почувствовала и половины того раздражения, которое охватило моих спутников-непальцев. Я вернулась на веранду и села в ожидании разгрузки самолета и воссоединения с моими медикаментами, к которым после стольких перипетий я испытывала почти материнские чувства. Молодой учитель присел возле меня. Его светлое с правильными чертами лицо выражало огорчение. Когда я спросила его, не знает ли он, почему отменили рейс, он со вздохом ответил:

— Просто не явилась команда. Это часто случается после затянувшейся вечеринки, а в Катманду их бывает много, — и добавил: — Извините, вам так трудно приходится в нашей стране.

Я искренне ответила, что для меня пребывание в его стране — радость, что здесь нет и половины тех трудностей, которые существуют на Западе. Боюсь, он мне не поверил.

К этому времени тележку с нашим багажом повезли к веранде и стали поспешно разгружать. Мой новый знакомый объяснил, что следующий рейс на Симру, городок в тераях, отложили из-за того, что тележка была занята нашим багажом. Когда половину багажа сбросили на землю, прошел слух, что наш рейс все-таки состоится. Вновь началась полная неразбериха. Носильщики с рейса на Симру, потеряв терпение, стали забрасывать на тележку свой багаж, не дожидаясь, пока сгрузят наш. Все смешалось. Объявления о рейсе на Покхару не было, и носильщики яростно спорили, какой багаж загружать. Я на всякий случай стала спасать медикаменты, пока их не отправили в тераи. Время шло, носильщики пререкались, перебрасывали с места на место, словно мячи, тюки и чемоданы. Вдруг снова все засуетились, послышались радостные восклицания моих будущих спутников — значит, мы спасены! Как я узнала позднее, американский посол с женой должны были лететь в Покхару нашим рейсом. Это и заставило снять команду с другого, менее удачливого рейса.

Наконец мы взлетели. Я совсем не нервничала: ведь пилоты и инженеры непальской авиакомпании за последние восемь лет установили рекорд безопасности полетов, которому может позавидовать любая более опытная и организованная авиакомпания, — и это в стране, где опасность полета особенно велика из-за высоких пиков, предательских ущелий, неустойчивой погоды и слабого технического оборудования.

В это время года Гималаи скрыты тучами, и наш тридцатипятиминутный полет прошел довольно спокойно. Я смотрела в окно, одолеваемая желанием побродить по этим хребтам двух-трехкилометровой высоты, дразняще проплывавшим внизу. Но в мае такой поход был бы труден, так как широкие каменистые русла рек превратились в ложе для пересыхающих ручейков, а террасированные склоны гор — в сухие коричневатые уступы, оживляемые лишь зеленью лесов, покрывающих вершины хребтов. Лишь на возвышенностях виднелись разбросанные среди кукурузных полей деревушки, и на многие мили тянулся запутанный узор вьющихся вдоль гор тропинок.

Мы мягко приземлились на широкой равнине Покхары, вышли из самолета и тут же оказались в толпе непальцев, среди которых бросались в глаза пять высоких американцев. Они пробирались сквозь толпу к своему послу и его жене. По полю бегали чумазые, любопытные, смеющиеся дети и энергично проталкивались работающие локтями босые пассажиры, которые стремились, не дожидаясь разгрузки багажа, попасть в наш самолет, готовящийся к рейсу в Бхайраву. Нас сразу же окружили напористые носильщики (преимущественно женщины в ярких лохмотьях и тяжелых звенящих украшениях) и огромное количество любопытствующих местных жителей, из которых мало кто когда-либо летал, или собирался лететь, или вообще имел отношение к пассажирам и багажу. Как только я выбралась из толпы, возле меня оказался молодой полицейский в мятой форме цвета хаки с огромной регистрационной книгой, в которой все прибывшие иностранцы должны оставлять сведения о себе.

Пока я заполняла регистрационную книгу, ко мне подошел высокий худой тибетец, одетый по-европейски. Он тепло поздоровался со мной. Мешая тибетские и английские слова, он представился как Амдо Кесанг — владелец отеля «Аннапурна», нового одноэтажного строения в тибетском стиле на холме в сотне ярдов от летного поля. Около ворот весело развевались молитвенные флажки. Хотя это заведение вряд ли можно назвать отелем в нашем понимании, ненавязчивое тибетское дружелюбие более чем компенсирует некоторые неудобства.

Затем Амто Кесанг представил мне своего двоюродного брата Чимбу, уроженца Лхасы, торговца. Он несколько лет прожил в Индии и свободно говорил на китайском, хинди, непали и довольно неплохо по-английски. Теперь Чимба — переводчик и «старшой» в лагере беженцев в Покхаре. Я с облегчением вручила ему медикаменты и отправилась пить чай с Косангом.

Вернувшись минут через двадцать, Чимба познакомил меня с миссис Кэй Уэбб, удивительно жизнерадостной и изобретательной английской старой леди, которая с прошлого декабря несла ответственность за состояние здоровья тибетцев. Три года Кэй проработала в индийском штате Майсур фельдшером в поселении, где жили тысячи тибетцев. У нее нет медицинского образования, не считая курсов Красного Креста, и в какой-то степени именно поэтому она приносит здесь больше пользы. Медицинские знания лишь помешали бы применению тех импровизированных средств, которые часто являются единственно результативными в таких местах, как Покхара.

Дорога через общинное пастбище к деревне Парди, вытянувшейся вереницей деревянных, кирпичных и глинобитных домов вдоль западной части аэродрома, заняла не более десяти минут. Кэй живет на окраине деревни в двухкомнатном, крытом соломой домике с деревянной расшатанной лестницей и неровным земляным полом. В доме водятся крысы. Комната на первом этаже превращена в амбулаторию. На втором этаже Кэй опит и готовит на керосинке еду.

Не прошло и пятнадцати минут, как примчался Чимба и сообщил, что американский посол с женой хотели бы осмотреть лагерь. Мы заторопились по ухабистой деревенской «улице» к другому участку общинной земли, где около пятисот тибетцев разных возрастов жили в лагере с прошлой зимы, когда они пришли из самой северной части непальского дистрикта Долпа. Большинство из них принадлежат к племенам кочевников, которые пасут овец и яков в районе непало-тибетской границы и не признают никакой дисциплины или контроля. Правда, в известных пределах они принимают авторитет его святейшества, однако и политическое и религиозное влияние Поталы было номинальным. В Катманду ходит множество рассказов о своеволии тибетцев — в различных версиях в зависимости от религиозных, политических, социальных или личных пристрастий рассказчика. Выявить из этих рассказов правду практически невозможно. Думаю, не будет ошибкой, если я скажу, что тибетский беженец в Непале заметно самостоятельнее своего соотечественника в Индии.

В настоящее время тибетцы еженедельно получают здесь паек из американских продуктов — зерно, хлопковое масло и сухое молоко. Живут они в ста двадцати рваных полотняных палатках, но мы надеемся обеспечить их лучшим жилищем до начала муссонов в середине июня.

Во время осмотра лагеря я сделала неожиданную покупку. Когда мы шли между палатками, существо, лежавшее на ладони одного тибетца, очень маленькое, очень черное и очень голосистое, привлекло мое внимание. Пронзительный писк притянул меня как магнит, и через минуту сделка состоялась Мне предложили двенадцатидневного щенка тибетской дворняжки за десять с половиной шиллингов. Интересно, что сказали бы астрологи, узнав, что щенок родился в тот самый день, когда я приехала в Непал?

Только Пенджунг, руководитель лагеря, пригласил нас выпить чаю в его палатке, как разразилась гроза. Сопровождавшие посла Стеббинса американцы решили, что лучше немедленно отвезти его с супругой в относительно комфортабельный центр «Корпуса мира» в Покхаре в четырех милях от лагеря. Пенджунг торопливо достал два белых шарфа и возложил их на Стеббинсов до того, как прибыл джип туристского департамента и увез гостей.

Кэй и я выпили чаю с Пенджунгом, его женой и четырьмя дочерьми. Дождь лил потоками как снаружи, так и внутри прохудившейся палатки, где мы сидели, поджав под себя ноги, на грязной бамбуковой циновке. Возле нас бродили цыплята. Жена Пенджунга непрерывно кашляла, а в углу плакал больной дизентерией грудной ребенок. Однако тибетцы никогда не поддаются унынию.

Когда ливень на время стих, мы пошли по щиколотку в грязи по скользкой дороге обратно в деревню. Там мы увидели заглохший джип, возле которого отчаянно хлопотали два молодых американца, в то время как счастливые и радостные Стеббинсы сидели на деревянных скамейках в базарной лавке. (Их счастливый вид в тот момент казался блестящим примером дипломатического поведения, но, как я позже узнала, оба они действительно находили удовольствие в такого рода происшествиях.) Кэй тут же пригласила их к себе в комнату, где под завывание ветра, раскаты грома и шум дождя мы проговорили до семи часов, пока не стало ясно, что джип совершенно вышел из строя. Положение спасало то, что Стеббинсы легко приспосабливаются к окружающим условиям, искренне любят Непал, где прожили уже семь лет. Поэтому они легко смирились с тем, что придется поужинать и переночевать в «Аннапурне». Когда к нам присоединились четверо смущенных парней, Кесанг устроил роскошный банкет по-тибетски, изумив всех, так как в это время года в долине ощущается нехватка продуктов — их приходится бо́льшей частью ввозить из Индии. К концу мы совсем развеселились, взбодрившись посольским джинам, непальской ракши, тибетским чангом и ирландским виски. Это сочетание, по всей вероятности, приведет к весьма своеобразному похмелью.

Из европейцев в долине живут еще три врача-миссионера, работающие в колонии для прокаженных, расположенной за аэродромом, восемь врачей-миссионеров — штат больницы — и супруги Маквильямс, молодые новозеландцы. Они обосновались на окраине Покхары. Мистер Маквильямс — эксперт по овцеводству, командированный в Непал ФАО (продовольственная и сельскохозяйственная организация ООН).

Прежде чем лечь спать, я вышла в поле, и предо мной предстала картина такой красоты, что на мгновение я усомнилась, не иллюзия ли это. На севере под чистым небом и плывущей в вышине луной массивной белой грядой вытянулся хребет Аннапурны, а над ним и, казалось, над всем миром вздымалась остроконечная, строгая и необыкновенно красивая вершина Мачхапучхре, где живет божество, покровитель Покхары. Дух захватывает от такой красоты. Под светом луны в полном покое долины серебристые снега сияют холодным блеском, одухотворенные и ошеломляюще живые. Это молчаливое величие привело меня в восторг.

13 мая.

Я проснулась в 5 часов 30 минут под знакомые успокаивающие звуки тибетской утренней молитвы. Когда я вышла умыться, восточный край неба был оранжевым, и первые солнечные лучи «зажгли» вершину Мачхапучхре. Затем они залили весь хребет, окрашивая снега в удивительные цвета. Радость созерцания гор просто приподнимает над землей!

Эта долина всего на три тысячи футов выше уровня моря, здесь значительно жарче, чем в Катманду. Ее население примерно 12–15 тысяч, и кроме Катманду это единственная большая долина в горах Непала. Находясь на перекрестке дорог из Центрального и Западного Непала в Индию, она имеет определенное значение как торговый центр, но далеко не выглядит такой процветающей, как более плодородная долина Катманду.

От Парди долина тянется на юго-восток, и вдалеке видны низкие холмы, на юго-западе они покрыты густым зеленым лесом, а у их основания, всего лишь в нескольких минутах ходьбы от Парди, лежит большое изумрудно-зеленое озеро, которое, видимо, и дало долине имя («покхара» на непали означает «озеро»). Красота долины несравненна, пышная субтропическая растительность контрастирует с холодными белыми контурами снежных ликов. Не удивительно, что непальцы надеются со временем превратить долину во второй Кашмир.

Однако с практической стороны в Покхаре есть свои неудобства. Предметы первой необходимости (если они бывают в продаже) продаются по бешеным ценам. Но так как большинство товаров, обычно считающихся предметами первой необходимости, не достать ни за какие деньги, скоро отучаешься считать их необходимыми, что очень благотворно для изнеженной западной души. Фунт сахара стоит полкроны, одно крохотное яйцо — шесть пенсов, мелкий картофель и лук — четыре пенса штука. Других овощей или фруктов в это время года нет. Свежее молоко, масло, сыр, мясо, хлеб и мука просто отсутствуют в продаже, так что приходится питаться рисом, далом, сушеными бобами и яйцами. Что касается деликатесов, то из Катманду привозят индийский, удивительно невкусный растворимый — кофе и шоколад по полтора шиллинга за маленькую плитку. На местном базаре сейчас продается отличное сладкое сгущенное молоко из России, а недавно в продаже появился сносный китайский джем в банках. Время от времени Кэй позволяет себе индийское сливочное печенье по семь с половиной шиллингов за фунт. Думается, непальское бюро по туризму может использовать эту ситуацию как новую приманку для тучных западных туристов: «Наслаждайтесь захватывающей красотой долины Покхары и худейте на здоровье!»

Сегодня Чимба сказал, что скоро я смогу снять комнату в дальнем конце Парди за пятнадцать шиллингов в месяц, поэтому я отправилась за хозяйственными покупками на базар Покхары. Из Парди дорога все время идет вверх мимо аккуратных двух- или трехэтажных домов брахманов, чхетри и гурунгов. Их желтовато-коричневые стены мягко светятся на фоне свежеполитых кукурузных полей, бамбуковых, апельсиновых рощ и другой, неизвестной мне растительности. Повсюду пасутся самодовольные черные коровы, абсолютно уверенные в своем священном положении и выглядящие значительно более упитанными, чем их индийские соплеменницы. Странно, что мы должны покупать импортное сгущенное молоко, в то время как в долине много коров; но заметно — это не молочная порода: вымя у них совершенно не развито. И то небольшое количество свежего молока, которое потребляют местные жители, очевидно, буйволиное.