Любовный напиток

Мерло Биба

Июнь

 

 

Мой рейс в 17.00, значит, из центра Парижа мне надо выехать около 15.30: у меня целое утро! Я плохо знаю этот район на левом берегу Сены, карты с собой нет, поэтому можно сделать то, что я так люблю, — потеряться. Я обожаю теряться, бесцельно бродить по городу, доверяясь мимолетным эмоциям, будто в поисках некоего знака, неожиданного открытия, чего-то, что наполнит смыслом проделанный путь. Мне кажется, что такие прогулки олицетворяют собой всю мою жизнь.

Ты сказал, что рядом с бульваром есть блошиный рынок, на котором продают разные старинные и антикварные вещи (мы оба сходим по ним с ума), и я почти в шутку спросила, что тебе купить.

— Золотой перстень, большой, как я люблю.

— Ладно. Схожу на разведку, посмотрю, что у них есть хорошего.

Ты работаешь, хотя сегодня и воскресенье. А я — нет, я закончила вчера и теперь чувствую себя подростком, гуляя по любимому городу, наполненному ослепительным светом июньского утра. Сегодня очень жарко, и я так счастлива! Я пребываю в согласии с собой, чего не случалось уже давно. Через три часа я снова буду дома, снова буду пытаться собрать воедино обломки огромного здания, которое зовется мною, но здесь и сейчас мне кажется, что все на своих местах. Я думаю о детях, Марчелло и Валерии, и улыбаюсь. Думаю о муже, Паоло, и хочу найти ту редкую книгу, которая нужна ему для одного из исследований, а еще мне нужно купить что-то Альберту, который замыкает круг моих привязанностей.

Париж — едва ли не единственное место на Земле, где я чувствую себя красивой. В Париже мужчины смотрят на меня, улыбаются мне, останавливаются, делают комплименты. Причем очень мило, а вовсе не вызывающе. Любезно. Они приглашают меня что-нибудь выпить, сопровождают какую-то часть пути. Как-то раз в метро парень, явно до тридцати, перестал грызть кукурузу и сказал мне:

— Знаешь, ты очень красивая!

— Спасибо! — ответила я.

— Надеюсь, я увижу тебя еще раз!

И это в многомиллионном городе! Так же и сегодня: со мной здороваются, желают хорошего дня à une belle fille. Я смотрю на свое отражение в витрине магазина и понимаю, что они правы: сегодня действительно будет хороший день, а я чувствую себя красивой девушкой.

Лотки стоят в ряд на бульваре, засаженном деревьями, и занимают несколько боковых улиц. Одежда и белье начала прошлого века. Мебель пятидесятых годов, книги, зеркала (мне бы не помешало такое в ванной для гостей, но боюсь разбить его при перевозке; я не суеверная, но всякое бывает). Книги, стулья, ковры, виниловые пластинки, украшения. Подхожу к лотку, но колец здесь нет, а уж тем более мужских. Перехожу улицу: разное оборудование, детали для электроприборов, которые уже не выпускают. Старые книги, причем есть и дешевые издания. Может, здесь найдется книга, которая нужна Паоло? Библиофилом, в узком смысле этого слова, его не назовешь, нельзя сказать, что он любит книги как таковые, он не гоняется за роскошными изданиями. Его интересует содержание, потрепанные тома с пометами на полях нравятся ему даже больше. Сегодня мне везет: я нашла нужную книгу. Плачу и убираю ее в свою сумку из желтой антилопы. Ярко-желтый сегодня — это цвет моего настроения.

А вот еще лоток с украшениями: подхожу и в закрытой на ключ витрине вижу его. Перстень, элегантный, но не очень большой. Желтое золото, однако благодаря времени, которое оставило на нем свой отпечаток, блестит вовсе не вызывающе. В центре две буквы «I» и «L». «И», «Эль» — я не знаю никого с такими инициалами, но с инициалами Альберта — «А» или «Эм» — здесь ничего нет. Продавщица видит мою заинтересованность, открывает витрину и показывает мне этот перстень XIX века, маленький, но такой изысканный. Я беру его в руки, он мне нравится, и размер должен подойти. С ума сойти, перстень с какими-то непонятными буквами кажется мне все более великолепным, и в итоге я его покупаю. Еще один подарочный пакетик отправляется в желтую сумку к книге Паоло, белому кружевному топику Валерии и красноармейской фуражке Марчелло.

Пакеты лежат вместе, один к одному, я перебираю их пальцами. Как же они хорошо сочетаются друг с другом!

Как бы мне хотелось рассказать о них кому-нибудь, кто поймет и не станет меня осуждать. Кому угодно, лишь бы выговориться, ведь чувства становятся реальностью только тогда, когда о них говоришь и когда их можно с кем-то разделить.

Еще немного брожу по рынку: овощи, фрукты, горы черешни, джазовое трио. На углу узкого проезда стоит пожилая женщина, кажется, она кого-то ждет. Стоит неподвижно, глаза опущены. Когда я подхожу ближе, понимаю, что она пришла просить милостыню, но никак не может решиться. Вкладываю ей в руку банкноту в пять евро, она удивленно смотрит на меня, бормочет что-то в благодарность, благословляет. Я делаю это не из благородства, скорее для себя. Это что-то типа обряда, подношения судьбе, за которое я надеюсь кое-что получить взамен.

Пора возвращаться за чемоданом и ехать в аэропорт. В кабинете холодновато, я подаю знак Альберту, что уезжаю. Он подходит ко мне, я вытаскиваю из сумки подарочный пакетик:

— Это тебе, оно не очень большое, зато из желтого золота, а сверху написано «IL». Тебе бы очень пошли эти инициалы, не находишь? Иван Ларссон, Икарус Лонмэн, Исаак Лобстер… В итальянском «IL» — артикль, он употребляется, когда нужно выделить кого-то, например: IL più importante, IL più grande, IL… К тому же, если не нравится, можешь его перепродать.

— Какая же ты глупенькая, он просто великолепен… И действительно, «IL»… А ты знаешь, что по-французски «IL» — значит «ОН»?

— Ой! Я об этом не подумала.

Может, это и был тот знак, которого я ждала.

 

Альберт

Дарит свежесть даже в самые жаркие дни, когда июньское солнце согревает кожу и обжигает щеки. Сильный, но сдержанный. Проявляет свою индивидуальность с осторожностью. Естественная смесь нежности и очарования. Создан для того, чтобы им медленно наслаждались. Не подходит для ежедневного потребления, потому что незабываемые впечатления от общения с ним и сладкие воспоминания о нем усиливаются лишь длительным ожиданием. Превратить его в нечто привычное было бы преступлением. Он может просто исчезнуть.

Желательно употреблять в сочетании с «Чинкве Teppe Шьяккетра».