1

Против комнаты, в которой жил Митя со своими друзьями, жили фрезеровщики одиннадцатой группы.

Фрезеровщики относились к слесарям несколько свысока: они считали себя, так сказать, сливками рабочей профессии. Особенно в этом смысле отличался Коля Белых. Встречаясь в умывальной с Митей, он всегда неизменно спрашивал:

— Здоро́во, слесарек! Как тисочки, в порядке?

Коля был убежден, что умнее его фрезерного станка нет машины на свете. Конечно, он знал, что есть сложнейшие турбины, есть шагающий экскаватор, но всего этого он не видел, а его фрезерный станок был рядом, до него можно дотронуться, включить его.

Никогда не забыть Коле того дня, когда он впервые получил самостоятельную работу: надо было снять фрезой топкий слой с пластинки, которая носила ласковое название «сухарик».

Включив станок, он несколько секунд восхищенно полюбовался тем, как фреза, похожая на какой-то круглый цветок, скорее всего на астру, завертелась с легким жужжанием. «Сухарик» был плотно зажат на столе станка. Поворачивая рукоятку, Коля начал подводить стол к фрезе. Необъяснимое удовольствие наполняло Колину душу. Огромный, блестящий, пахнущий машинным маслом станок подчинялся малейшему движению Колиной руки. Вот захотел — и стальной тяжелый стол бесшумно пополз вверх; а захочет — и он сейчас же пойдет вниз. Ощущение необычайной силы, мощи и власти наполняло Колю гордостью и уважением к самому себе.

Теперь «сухарик» был у самой фрезы. Коля взялся за другую рукоятку и начал медленно и осторожно поворачивать ее.

Товарищи, вы когда-нибудь ощущали радость и счастье оттого, что по вашему веленью, от одного жеста вашей маленькой мальчишечьей ладони круглая, настоящая фреза, сделанная из лучшей быстрорежущей стали, впивается в металл?

Вы когда-нибудь следили блестящими от волнения глазами за тем, как сыплются металлические стружки, обнажая зеркальную поверхность стали?

В эту минуту Коля чувствовал, как будто это не фреза вгрызается в пластинку, а он сам, Коля Белых; его сердце билось сейчас не в груди, а где-то внутри станка, и если бы сейчас что-нибудь случилось с машиной, то то же самое должно было немедленно случиться и с ним.

И потом весь день он жил, оглушенный каким-то особенным ощущением, и когда пытался себе объяснить его, то каждый раз вспоминал: «Ах, да! Ведь я же сегодня работал на фрезерном станке!»

Вот этот самый Коля Белых жил напротив Митиной комнаты и каждое утро насмешливым голосом осведомлялся:

— Как тисочки, в порядке?

Однажды вечером произошло, наконец, генеральное сражение между слесарями и фрезеровщиками, которое чуть было не закончилось рукопашной схваткой.

Началось с мелкой стычки.

Коля Белых позволил себе в коридоре общежития под самой дверью соседей громко сказать насчет слесарей, что, дескать, это «народ мелкий и только зря небо коптят».

Митя распахнул дверь своей комнаты и сказал:

— А ну, повтори!..

— Подумаешь! Захочу и повторю.

— Попробуй.

— И попробую.

— А вот не посмеешь.

— А вот посмею.

Митя Власов наступал, Коля Белых отступал. На военном языке это называется: заманивать противника.

Наконец получилось так, что Митя оказался в противоположной комнате, в которой сидели друзья Коли Белых, фрезеровщики. Но и Митя уже был к этому времени не одинок: за его спиной в дверях стояли староста Петя Фунтиков и Сережа Бойков.

— Держись, ребята, — рассмеялся Коля Белых. — Вон сколько их поднавалило, — даже стульев не хватит!

— Ничего, мы постоим, — угрожающе сказал Петя Фунтиков.

— Правильно, — обрадовался Коля. — Когда фрезеровщики сидят, слесари должны перед ними стоять.

— Вам сидеть можно, — подтвердил Митя Власов. — Работа у вас не пыльная, за вас станок работает.

— Как это — за нас? — спросил Коля.

— Очень просто: наладил, включил и поплевывай.

От этого оскорбления повскакивали с мест все фрезеровщики, и в общем гуле возмущенных голосов почти ничего нельзя было разобрать, кроме отдельных выкриков:

— Много ты понимаешь!

— Кроме своих тисков, ни черта не видел…

— Да чего с ними разговаривать…

Коля подошел к Фунтикову вплотную и, задрав голову кверху, потому что тот был намного выше его, спросил:

— Давай по-честному, — завидно?

— Ни капельки.

— Рассказывай! Небось, если б мог, давно к нам перебежал бы.

— А я мог, да не пошел.

— Мы все могли, нам предлагали, — подтвердил Сережа Бойков.

— Врите больше, — сказал Коля.

— Да нет, они не врут, — вступился за них белобрысый фрезеровщик. — Им вправду предлагали при поступлении, но только они по серости своей не разобрались и подались на слесарей.

Фрезеровщики дружно расхохотались.

Вперед вышел Сережа Бойков.

— Ты в кафе-автомате бывал? — спросил он у Коли Белых.

— Ну, бывал, а тебе что?

— А то, что твоя работа, как около автомата. Ума для этого не надо.

— У тебя с напильником больно умственный труд.

— Ясное дело — умственный, а то какой же? Шабрить умеешь? Нет! Что такое слесарь-лекальщик, знаешь? Это профессор, понимаешь? Он с точностью до микрона работает…

— А ты станок с делительной головкой видел? — перебил его распаленный Коля. — Настроить его можешь? Про нас в газетах чуть не каждый день пишут: скоростники, две с половиной тысячи оборотов, пожалуйста, вот читай…

Коля рванул из кармана гимнастерки газетные вырезки и сунул их под нос Пети Фунтикова. Всё, что писалось о фрезеровщиках-скоростниках, он аккуратно собирал, вырезывал и подклеивал.

Петя отвел его руку с вырезками:

— Не про тебя ж написано. Чего хвастаться.

— Как не про меня? Я — фрезеровщик.

— Ну, положим, не про тебя всё-таки, — миролюбиво сказал комсорг группы фрезеровщиков Ваня Тихонов. — И чего вы, ребята, расшумелись? Подумаешь, капитал не поделили…

— А чего он в самом-то деле! — остывая сказал Митя Власов.

— Ты тоже хорош. «Наладил, включил и поплевывай»… Зачем людей обижать?

— Он первый начал.

— Маленькие. Еще бы поспорили, чей папа сильнее… Если хотите знать, — так умные люди как считают? Все профессии хороши.

Пете Фунтикову стало обидно, что не он унял спор, а комсорг другой группы. Чтобы поддержать честь своей группы, он сказал:

— У нас давно все так и считают. Нас если не трогать, мы смирные. Ты скажи, что у человека веснушки, — это пожалуйста, на это мы не обижаемся, а профессию не трогай.

Спор был исчерпан, но слесаря не уходили. Надо было сказать что-то еще, чтобы обе стороны чувствовали себя в равном положении. У фрезеровщиков было то преимущество, что спор происходил на их территории и уход слесарей мог расцениваться как отступление.

Чтобы облегчить положение гостей, комсорг сказал:

— Садитесь, ребята; в ногах правды нет.

Сели. Хозяева переместились на свои постели, уступив гостям стулья.

Ваня весело оглядел всех и спросил:

— Ну как, отошли?

— А мы ничего. Нам что, — мирно ответил Митя, словно это не он только что яростно подступал к фрезеровщикам и готов был ринуться в драку.

Как хороший, гостеприимный хозяин, Ваня нашел, наконец, верный способ, который мог бы легко примирить их.

— Может, споем? — предложил он.

Затянул слесарь Сережа Бойков. Подхватил фрезеровщик Коля Белых.

Сережа пел тоненьким голоском, заводя зрачки под самые веки, так, что глаза его казались слепыми. У Коли голос был погуще и лицо во время пения остановившееся, как на фотографии.

К песням ребята относились серьезно, с душой, они были заворожены мелодией. Сейчас никто из них не пошутил бы, не выкинул бы какого-нибудь коленца, — это считалось бы оскорбительным.

Спели сначала про казака, «каким ты был, таким остался». Затем затянули украинскую: «Стоить гора высокая». Эту песню привез в своем деревянном сундучке полтавчанин Сеня Ворончук. Спели белорусскую, спели грузинскую…

И каждый юноша думал, что все эти песни написаны о нем. Он и казак лихой, он и жил на горе высокой, он и разыскивал девушку по имени Сулико.

Песни окончательно примирили их; им казалось, что они выложили друг перед другом всю свою душу…

От песни гораздо легче перейти к мечтам.

— В будущем году кончу ремесленное, пойду в техникум, — сказал вдруг Ваня Тихонов. — Я себе записал, что должен успеть за пять лет, а теперь буду постепенно вычеркивать.

— Много записал? — спросил Митя. Ему понравилась эта идея.

— Две страницы в одну линейку. Я с шестого класса начал, но только иногда приходится подправлять. Ну, что я год назад был? Мальчишка. Записал, например, — научиться фотографировать. Сейчас, конечно, пришлось изменить…

— Такие мелочи, ясно, не стоит, — сказал Коля Белых. — У тебя потому и получилось две страницы, что ты всё подряд записываешь. Мне б одного листочка хватило: кончить ремесленное, поступить на огромный завод, получить шестой разряд… Вполне на пять лет хватит. Ну, конечно, одеться прилично; чтоб деньги всегда были…

— Это не называется мечта, — презрительно сказал Митя. — Это всякий может.

— А по-твоему, мечта — это когда не может?

— Нет. Когда кажется, что невозможно, а ты сумел.

— Ну, например?

— Например, — покраснев до ушей, сказал Митя, — лауреат Сталинской премии. Нам тут про Зайчикова мастер рассказывал… Он на одном ленинградском заводе…

Вспомнив, что Зайчиков — слесарь, Митя запнулся и замолчал. Поднимать об этом разговор после общего умиротворения, пожалуй, не следовало.

— Хватил! — присвистнул Коля Белых. — Зайчиков такой человек…

Он тоже замолчал, вспомнив, что лауреат Сталинской премии Зайчиков, хотя и слесарь, но биографию его он всё-таки вырезал из газеты, — очень уж замечательный человек.

— Зайчиков — это, брат ты мой…

— Конечно, хватил, — охотно согласился Митя. — Мы ж про мечту говорим. Я ж не говорю, что это надо в тетрадку записывать. Это в уме.

Петя Фунтиков степенно и рассудительно заметил, что если намечать план для себя, то надо исходить из реальных возможностей. Костюм и деньги — чепуха. Вот, например, образование — это дело. Его ни пропить, ни проесть никогда нельзя. И на спине его не носить. Он лично учится в вечерней школе в восьмом классе. Жизнь покажет, как ему поступать дальше. Он еще в детстве так много думал о будущем, что теперь зарекся загадывать наперед.

— Так у тебя же специальность уже есть. Ты слесарь.

— Мало ли кто со слесаря начинал, — загадочно сказал Петя.

Ваня Тихонов возразил, что взрослые тоже думают наперед. Об этом думают не только отдельные люди, а целое государство.

— То совсем другое дело, — сказал Петя, чувствуя, что его позиция зашаталась.

— Почему другое? Государство состоит из людей. Раз у него есть план, — значит, и у отдельного человека, тем более, может быть план.

— Конечно, — согласился Митя. — Я, например, обязательно должен мать к себе перевезти.

— Куда?

— Куда я, туда и она.

— А хозяйство? — спросил Петя.

— Была б мать, а хозяйство заведется, — сказал Сережа, выросший в детском доме. — А у меня, ребята, всё не как у людей. Какие-то дурацкие фантазии…

Он смущенно умолк, но товарищи с таким любопытством смотрели на него, что Сережа приободрился.

— Только вы не смейтесь… Вот проходит много лет. Я иду по городу, захожу в такое хорошее высотное здание, со швейцаром, сдаю кепку на вешалку, подымаюсь на лифте. На дверях написано: «Министр П. Фунтиков». За столом сидит Петька…

— Ну, а дальше?

— Дальше ничего. Сидим, ремесленное вспоминает. Я ж вас предупреждал, — глупые фантазии. Или, например, приземляюсь на Северном полюсе. Зимовка. Начальник зимовки — Митька Власов.

— Ну?

— Садимся, вспоминаем ремесленное.

— А ты-то сам что делаешь? — спросил Ваня Тихонов.

— В том-то и дело, что про меня ничего не видно. Всех вас вижу, а себя нет. И самое интересное, как вы сначала меня не узнаёте, спрашиваете, по какому делу, а потом мы начинаем радоваться и вспоминать училище.

— А ты переверни наоборот, — засмеялся Коля Белых, — в кабинет министра входит Фунтиков, а ты сидишь за столом.

— Лишь бы империалисты войну не начали, — сказал вдруг Ваня Тихонов. — Сколько разорения прошлая война принесла!

— Это еще не самое главное, — сказал Митя. — Самое главное — людей жалко. У меня отца на войне убили.

— И у меня, — сказал Коля Белых.

— И у меня, — сказал белобрысый фрезеровщик.

— Мой отец в артиллерии служил, — добавил Коля. — Вообще-то он трактористом был. Вот, глядите, фотография.

Он протянул карточку ребятам и пояснил:

— Это мы с ним в Смоленск приезжали; он в ту весну две нормы на своем тракторе вспахал — и ему грамоту в Смоленске дали.

— А это кто?

— Это мать. Она в сорок четвертом померла. Долго болела, ходил я за ней, ходил, а вот не выходил. Жили тогда в землянке, я-то крепкий был, мне хоть бы что, а она простыла, у нее легкие слабые стали…

— Это что у тебя полосатое в руках? — спросил Ваня Тихонов.

— Да так, ерунда; я ж тогда маленький был; отец купил в магазине тигра; ну, я с ним сфотографировался. А через полгода отца убили. Я тогда ничего не понимал. Плакать плакал, потому что страшно было, что мать целые дни плачет, но по-настоящему не понимал…

— Ты отца хорошо помнишь? — спросил Митя.

— Помню. Я его во сне сколько раз видел.

— Другой раз и просыпаться неохота, еще б с ним побыл, — сказал Митя. — Мой отец мотористом на мельнице работал. Домой придет белый от муки, я до сих пор помню, как его куртка пахнет. А лицо в точности не помню. Он из Лебедяни на войну ушел; мы его с матерью до военкомата провожали. Долго, наверно, у ворот стояли; отец вышел в солдатской форме, взял меня на руки, велел о матери заботиться…

— Неужели и слова помнишь? — с завистью спросил белобрысый фрезеровщик.

— Нет, — сознался Митя. — Слов, конечно, я не помню. Мне мать за эти годы много раз рассказывала, как мы отца провожали, как он меня на руки поднял. Ну, я теперь уж и не знаю, что сам запомнил, а что мать рассказала. Война тогда около нас была, под Ельцом. Слышно было, как из пушек стреляли. Я всё думал: это отец прямой наводкой… А он, оказывается, совсем на Украине был. Потом пришло извещение — пропал без вести. Я уж тогда в первый класс пошел. По секрету от матери написал печатными буквами отцу на полевую почту, думал, — может, всё-таки ответит. Потом каждый день бегал почтальона встречать. Пришел ответ через месяц; политрук написал… Я матери так и не показал, чтоб второй раз не расстраивалась.

Митя вынул из кармана пожелтевший листок бумаги, свернутый треугольником, и показал товарищам. Ребята не взяли в руки письмо, а только посмотрели на адрес, написанный печатными буквами; очевидно, неизвестный политрук хотел, чтобы каждое слово было понятно осиротевшему мальчику.

— Пустили б меня за океан, я б им такое сказанул! — Сережа Бойков от злости даже поднялся со стула.

— Тебя не хватало, — улыбнулся Ваня. — Без тебя дипломаты дают им жизни.

— Ну, всё-таки они дипломаты, им как следует выразиться нельзя. А я б сказал, что у нас в училище на родительское собрание тети приходят, бабушки, мамы, а отцы не ко всем приходят, потому что их нет — убиты на той войне. Я б сказал, что у Вани план есть на пять лет; можно всем показать, — там про войну ничего не написано. Митька лауреатом хочет быть. Фунтиков электростанцию поедет строить в деревню… Вы нас лучше не трогайте…

— Ну, Вышинский им то же самое и говорит.

— Я понимаю, — помотал головой Сережа. — Но только они думают, — это министр говорит, это еще не так страшно. А я совсем другое дело…

— Ох ты!.. — засмеялись ребята.

— Чего смеяться? — сказал Митя. — Это он верно говорит. Мы — народ…

Ваня Тихонов тоже поддержал Сережу, хотя и сказал, что вряд ли ему нужно ехать за океан.

Время было позднее. Спели еще одну песню на прощанье, и слесаря ушли к себе. Была забыта ссора. Да и какие могли быть серьезные ссоры между слесарями и фрезеровщиками, между юношами одной и той же биографии, между молодыми людьми допризывного возраста!

2

Заявление Мити Власова прочитала секретарь комитета Антонина Васильевна. «Прошу принять меня в члены ВЛКСМ, так как я хочу быть в первых рядах советской молодежи».

Одергивая от волнения гимнастерку, Митя слышал эти слова, написанные им самим, и они показались ему удивительно нескромными. Шутка сказать — «в первых рядах»!

Он даже на секунду испугался, как бы кто-нибудь не рассмеялся над его самоуверенностью.

Нет, члены комитета не смеялись.

Несмотря на то, что за столом, перед которым он стоял, переминаясь с ноги на ногу, сидели все знакомые ребята, он видел их сейчас как будто впервые. И смотрели они на него сейчас, как казалось Мите, совсем иначе, так непривычно, что он всё время отводил глаза в сторону, в окно, сквозь которое всё равно ничего не видел.

— Какие будут вопросы к Власову? — спросила Антонина Васильевна.

— Расскажи свою биографию.

Митя так волновался, что даже не разобрал, кто из ребят задал ему этот вопрос.

— Я родился в 1937 году, — начал Митя, растягивая слова, чтобы ответ не показался совсем уж коротеньким. — Окончил пять классов.

«Вот и всё, — тоскливо подумал он. — Вот и вся моя биография»

А так хотелось именно сейчас сообщить всему комитету какую-нибудь особенную подробность своей жизни, но ничего значительного в запасе нет. Митя подумал, что, наверное, это даже нельзя называть еще автобиографией, когда человек — рассказывает, что он родился, а потом учился в пятом классе. Наверное, автобиография у него получится гораздо позже.

Сейчас это просто муки, например, заполнять анкету. Два дня назад ему пришлось заполнять анкету на том заводе, где он должен будет проходить практику. До чего ж было неприятно на столько вопросов отвечать однообразно: «Не служил», «Не участвовал», «Не имею»… Всё «не» и «не»…

А какие великолепные вопросы:

«Участвовал ли в гражданской войне?»…

«Нет, к сожалению, не участвовал. Я не скакал рядом с Чапаевым. Я не брал Зимний дворец. Я не бил Врангеля. Больше того: я даже не видел этого, меня не было тогда на свете; но если бы я был тогда на свете, я бы вихрем несся рядом с Чапаевым, я бы лично выстрелил с «Авроры» по Зимнему дворцу, я строчил бы из пулемета по Врангелю…»

«Участвовал ли в Отечественной войне?»

Что может быть для Мити мучительней этого вопроса? Да нет же, не участвовал. «Ну как я мог участвовать, когда я родился только в 1937 году? Виноват я, что ли? И можете нисколько не сомневаться, что, появись я на земле раньше, я был бы в Краснодоне около Олега Кошевого и самым задушевным моим другом был бы Александр Матросов».

«Какие имеете правительственные награды?»

«Никаких не имею. Есть у меня пятерка по математике и четверка по русскому языку, но это нельзя считать правительственными наградами…»

— Устав ВЛКСМ знаешь? — спросила Антонина Васильевна.

— Знаю.

— Какими орденами награжден комсомол?

— Двумя орденами Ленина, орденом Красного Знамени и орденом Трудового Красного Знамени.

— Расскажи, как ты учишься.

— Я учусь… — сказал Митя и остановился. Он не знал, с чем начать. Рассказывать, какие у него оценки, Митя считал лишним: на столе лежал журнал группы. Нет, комитету он должен рассказать что-то такое, чего ног в журнале.

— Я учусь в шестой группе, сказал Митя; хотя это было известно, но ему легче было начать с самого начала. — У нас дисциплина в цеху хорошая, а в классе хромает. Вообще мы практику любим, а теории у нас идет хуже.

— У кого это «у нас»? — спросила Антонина Васильевна.

— У меня тоже, — покраснев, сказал Митя.

— Что ж, это, по-твоему, правильно?

— Нет, это, конечно, неправильно, — ответил Митя. — Но только ничего с этим пока сделать не могу.

«Не примут теперь», — подумал Митя и быстро добавил:

— Я знаю, что практики без теории не бывает. То есть она, конечно, бывает, но только лучше, если они вместе.

— Ну, а скажи: каким должен быть комсомолец?

— Комсомолец должен показывать всем пример.

— Какие книжки ты прочитал за последнее время?

— «Молодую гвардию», «Повесть о настоящем человеке», потом «Всадник без головы», но это можно не считать, — быстро добавил Митя.

— Нет, уж, раз прочитал, так считай.

— Ну, а что в мире делается, ты знаешь? — строго спросил второклассник Вася Андронов. Он был маленького роста и недостаток роста восполнял чрезмерной строгостью.

— Поясни свой вопрос, — попросила Антонина Васильевна.

— Я понимаю, — сказал Митя. — Он у меня спрашивает про текущий момент.

— Можешь ответить?

— Смешно. Конечно, могу.

— Где сейчас идет война?

— В Корее. Ким Ир Сен хочет, чтоб корейскому народу было хорошо, чтобы ему свободно жилось, и китайцы тоже им помогают, а американцы бросают бомбы на мирные города. Им никого не жалко, они думают только про свою выгоду.

— Ну, а как ты лично отвечаешь на поджигательскую политику капиталистов? — спросил Вася Андронов.

— Я лично сделал досрочно пять гаечных ключей, имею отличную оценку по практике и у меня нет ни одной тройки по предметам.

Если бы сейчас в комнате комитета ВЛКСМ присутствовал какой-нибудь сторонний, совершенно объективный наблюдатель, он бы с предельной ясностью почувствовал, что мальчик Митя Власов из Лебедяни, ученик ремесленного училища, вступил в непримиримую борьбу с врагами мира на земле. И он бы почувствовал, сторонний наблюдатель, что Митя пользуется в этой борьбе благородными и честными приемами, чего никак нельзя сказать о его врагах.

— Какое твое семейное положение? — спросила Таня Созина, единственная девочка в комитете.

— Мать живет в Лебедяни.

— А отец?

— Убит на войне.

— Кто рекомендовал Власова в комсомол?

— Комсорг группы Ворончук и Сергей Бойков.

Сначала поднялся Сережа и сказал, что он уже около года знает Власова. Они даже спят рядом. Власов — человек, на которого вполне можно положиться. В трудную минуту не подведет. Недавно группе дали делать универсальные зажимы. Очень ответственное государственное задание. Власов сдал их на «отлично» и на два часа раньше срока. Значит, он сэкономил государству рубли. Разбирается в международных вопросах. Достоин быть членом ВЛКСМ.

Потом встал Сеня Ворончук. Он сказал, что в основном присоединяется к мнению Бойкова, но комитету надо говорить правду до конца. «Не для того мы здесь собираемся, чтобы хвалить друг друга. А у Власова есть недостатки, которые надо искоренять. Взрослый человек, пятнадцать лет, имеет третий разряд, а в столовую скатывается по перилам с четвертого этажа. Это несерьезно, и с этим пора кончать. В умывалке брызгаться водой тоже не дело. Ты не ребенок, Митя Власов».

Сеня, нападая, всегда увлекался. Его во время выступлений «заносило», как машину на большой скорости по скользкой дороге. Сейчас, говоря о Мите, он уже не мог затормозить, перечисляя его недостатки.

— Постой, Ворончук, — остановила его секретарь комитета. — Так ты всё-таки рекомендуешь Власова или нет?

— Горячо рекомендую, — ответил Сеня.

— Что-то не видно, — сказал Вася Андронов.

— Так, товарищи, он же сознательный парень и свои недочеты учтет и исправит. Как, Власов, — обратился к Мите Ворончук, — искоренишь недочеты?

— Водой я один раз брызгался, — смутился Митя.

— А комсомольские задания будешь выполнять безоговорочно? — спросил Вася.

— Ясно, буду.

— Есть предложение, товарищи, — поднялась секретарь комитета, — принять Дмитрия Власова в члены ВЛКСМ. Кто за это предложение, прошу поднять руку.

Митя опустил глаза, боясь увидеть, что кто-нибудь из членов комитета не поднял руки. «До чего ж глупо, — с болью думал он. — Всё так хорошо было, а тут вспомнили про перила. Как дурак, езжу в столовую, как будто дойти нельзя…»

— Единогласно, — сказала секретарь комитета. Поздравляю тебя, Власов. Не роняй никогда чести комсомольца.

И она пожала ему руку.

— Надо будет завтра же сбегать на завод, — подумал Митя, — и в анкете рядом с графой «партийность» написать: «член ВЛКСМ».