Выбраться из укрытия тихо и спокойно – тоже непростая задачка.

Дело в том, что тот путь, которым я сюда добрался, годится только для входа, но никак не для выхода. Теоретически, конечно, можно вернуться по туннелю к месту старта/финиша «вагона ужасов», практически – такой надежды нет.

Просто потому, что если даже выползти из кармана в туннель сразу после того, как вагон пройдет мимо в очередной раз, то возвратиться по туннелю нельзя: любое движение не по ходу вагона, а в обратном направлении, будет мгновенно воспринято техникой безопасности, и автоматы объявят тревогу, если движется тело более крупное, чем крыса (которых здесь, кстати, не водится). Тревогу – потому что возникает (по скудной приборной логике) угроза столкновения.

То есть, двигаться по туннелю можно только против часовой стрелки и ни в коем случае – по. Значит, идти (пусть даже бежать) можно лишь к выходу. Но эта часть пути – такое расстояние, какое вагон преодолевает за двадцать пять минут, следовательно, мне понадобится не менее сорока, если бежать во все лопатки. А двигаться тут можно только на своих двоих; средства, позволяющие над поверхностью спокойно лететь со вполне приличной скоростью, здесь исключаются – опять-таки из-за техники безопасности: стоит агриндику заработать, как температура в туннеле поднимется, и гравитационная картина заметно изменится. Значит – снова тревога, и те, кому хотелось бы задать мне два-три вопроса в интимной обстановке, никак не пропустят беспорядка мимо своего внимания. Это мне было бы ни к чему.

Итак, выход должен быть другим. И он существует. Долгий, всегда неудобный и не всегда безопасный, но ничего лучшего устроители укрытия придумать или, вернее, реализовать не смогли, потому что все, связанное с укрытием, делалось неофициально и скрытно, так что даже владельцы аттракциона так до сих пор и не знают, что в их системе существует такая вот непредусмотренная составляющая. А за скрытность всегда приходится чем-то платить.

Путь на поверхность начинался в дальнем, постоянно темном (даже при полном свете) конце кармана – там, где находился уже упомянутый шкаф с посудой и кое-каким шмотьем. Я отворил дверцу, сдвинул в сторону куртки и комбинезоны с вензелями Луна-парка на спине и груди, вошел и затворил дверцу за собой. Сразу же загорелась тусклая лампочка; света ее хватило на то, чтобы без труда обнаружить механизм черного хода. Это был именно механизм, без всякой электроники – для того, чтобы выбраться отсюда можно было даже при выключенном токе. Пришлось приналечь на рычаг, чтобы входная дверь медленно, как бы неохотно, отворилась.

И еще раз, уже на другой рычаг, по ту ее сторону – возвращая металлическую пластину на место.

Сразу же я оказался в полной темноте. И чуть было не растерялся. На такой пассаж я не рассчитывал – казалось само собою разумеющимся, что подземный ход должен быть освещен. Видимо, тут работала какая-то другая логика. Хотя могло статься и так, что освещение тут имелось, но то ли вышло из строя, то ли просто его надо было включить – а я понятия не имел, где и как сделать это.

Я две секунды думал: возвратиться в укрытие, чтобы из оружейного ящика взять фонарь (их там было два), или идти в темноте? С фонариком было бы намного удобнее, но вот чего я терпеть не могу – это возвращаться. Мне в жизни раз-другой случалось двигаться вспять, и никогда это не кончалось добром. Может быть, при возвращении нужны какие-то ритуалы, кроме известного мне взгляда в зеркало – не знаю, скорее всего, мне возвращаться противопоказано от природы; у каждого человека есть ведь такие действия, которые ему совершать не следует.

Нет, вперед, только вперед. Это ведь не лабиринт, в конце концов, и не египетская пирамида с ловушками и капканами, а просто ход, в котором можно двигаться только вперед – на всякий случай держа руки раскинутыми вперед и в стороны и несколько пригнувшись, чтобы поберечь голову от каких-нибудь столкновений. Если со мной не произойдет ничего страшного в ближайшие три минуты, станет легче: начнет работать никталопия, способность видеть в темноте, которой я наделен – правда, в ограниченной степени. Не будь у меня этого свойства, я носил бы с собой ноктоскоп, и не возникало бы проблем; но бывает не так уж редко, что переоцениваешь свои способности – и спохватываешься слишком поздно.

Так или иначе, я продвигался по ходу – хотя и крайне медленно. Я внимательно прислушивался к своим шагам; звук их отражался от стен, и эхо помогало держаться посредине, не натыкаться на них, а кроме того – не пропустить какое-нибудь возможное ответвление: попадись оно на пути, и отзвук очередного шага прозвучал бы лишь с одной стороны. Я, впрочем, надеялся, что никаких развилок тут не будет, потому что тогда пришлось бы решать – какой из них воспользоваться, не имея никаких аргументов в пользу одного или другого варианта. Надежда – хорошая вещь, плохо только, что она оправдывается далеко не всегда.

Так получилось и на этот раз. Мой тренированный слух вовремя уловил ослабление очередного отзвука, восемьдесят седьмого по счету, именно столько шагов я успел сделать, покинув убежище. Ослабление эха означало, что ход в этом месте расширился. К тому времени я успел уже понять, что представлял собою этот ход: он не был вырыт специально, как я было предположил, но принадлежал к старой коммуникационной системе; раньше эта местность была населена, потом опустела – скорее всего потому, что была признана экологически неблагоприятной, а люди на Сальте с давних пор относятся к экологии достаточно внимательно: в прошлом им пришлось пережить немало неприятностей именно потому, что жилые районы возникали где попало, а не там, где следовало бы. Обитатели этих мест расселились, потом были снесены и дома (чтобы никому не пришло в голову обжить их снова, охотников до бесплатного жилья на Сальте ничуть не меньше, чем в любом другом цивилизованном мире), и в конце концов освободившуюся территорию разрешили использовать для создания мирка развлечений; Луна-парк был его частью. Снесли все, что возвышалось над грунтом, но не под ним, полагая, наверное, что от подземной сети никаких бедствий ждать не приходится. Мнение ошибочное – но это, как правило, понимается слишком поздно.

Коммуникации; спасибо хоть за то, что не канализация – хотя сейчас уже вряд ли можно было бы уловить разницу. Все проходившие тут некогда каналы – силовые, почтовые, газовые, снабженческие и так далее – были, скорее всего, все же демонтированы в пору ликвидации жилого района: на Сальте, планете не очень-то богатой, не разбрасывались ни металлами, ни даже пластиками, какие можно было, переработав, использовать где-нибудь в другом месте; все это приходилось ввозить, значит – платить, а это неизбежное действие никогда и никому удовольствия не доставляло. Так что остались одни лишь бетонные тюбинги, и пахло в них одинаково – затхлостью, независимо от прежнего назначения. И поэтому…

Но тут недодуманная мысль вылетела из головы. Потому что в это мгновение я столкнулся лицом к лицу с тем самым крушением надежды, которого легкомысленно рассчитывал избежать. Иными словами – с развилкой, которая мне ну совершенно не была нужна. Задним числом я пожалел о том, что мне в голову не пришло как следует поискать в укрытии схему ходов и переходов, хотя она наверняка там где-то имелась; но, может, ее и не существовало, сейчас это было уже все равно. Решать – избрать правую ветвь развилки или левую – приходилось интуитивно, а то, что вокруг по-прежнему стояла темнота, задачи вовсе не облегчало. К этому времени я лишь едва-едва начал различать окружающее, а именно – оба продолжения дороги теперь чуть выделялись более густой темнотой на фоне все-таки более светлого бетона.

Выделялись настолько, что можно было утверждать: обе трубы одинаковы по диаметру, и по этому признаку ни одна из них не получала преимущества. Были ли они равноценными и по своему назначению? То есть, не могло ли быть так, что каждое продолжение ведет к выходу – тогда их самое малое два? Вообще-то так могло статься; но даже если мысль эта верна, то один выход может находиться намного ближе другого, а мне нужно было как можно скорее оказаться наверху: здесь я был совершенно выключен из дела. Запросить помощь? Не у кого, да и средства связи тут у меня были предельно ограниченны: здешней мобильной связью мы с Орро не пользовались, поскольку она была чересчур прозрачной для посторонних, а мои психосигналы отсюда, даже если они легко пробьются на поверхность, принять будет просто некому, в этом мире на мои вибрации никто не настроен. Ну что же, в очередной раз придется решать самому. Итак: право или лево?

Перед тем как продолжить путь, я попытался все же восстановить в памяти схему поверхности. Но сразу же оставил это занятие; я ведь не знал главного: в каком направлении увел меня ход? И как был ориентирован в пространстве карман – мое укрытие? Туннель ужасов был кольцевым, и под каким градусом этот карман находился – мне и в голову не пришло поинтересоваться. Я надеялся на неплохо развитую у меня способность ориентироваться – и действительно, даже тут я сумел с более или менее приемлемой точностью определить вектор «север – юг». Но что толку, если я сейчас не помнил – а вернее, и раньше не представлял, что располагается наверху к северу и что – к югу? И тут, и там были жилые районы, но это ничего мне не давало.

Но так можно было рассусоливать до бесконечности. В конце концов, в науке есть разумное правило: отрицательный результат исследования тоже полезен – он показывает, в каком направлении продолжать движение не стоит. Значит, все равно, какое направление я сейчас изберу. Ну-ка, какой ногой сделал я последний шаг перед тем, как остановиться на распутье? Правой. Следующий – за левой ногой. Вот и пойдем налево. Решено.

Пошел. Продвигаться ничто не мешало, только пригибаться пришлось пониже прежнего: в поперечнике труба уступала той, какую я уже миновал. Вообще это должно было означать, что я шел от какого-то центра (возможно, в «туннеле ужасов раньше был коллектор) к периферии. Ну что же, так и должно было быть: укромный выход не может находиться в слишком уж людном месте…

Так я подумал. И как бы отвечая мне, кто-то совершенно четко проговорил:

«Чучело могло бы уже и подойти. Не очень-то он аккуратен».

И тут же послышался кашель – громкий, мокрый, с хрипом, так что разобрать ответ не удалось.

Я остановился при первом же звуке. Но прежде всего, откровенно говоря, подумал, что дело дошло уже до акустических галлюцинаций. Хотя раньше за мной такого не замечалось. Однако кто-то кашлял так убедительно, что я поверил: это происходит на самом деле.

Но где?

Звук шел не спереди и не сзади, но откуда-то со стороны, опять-таки слева. Но слева была стена. На всякий случай я потрогал ее. Бетон. Без обмана. Надо пошарить как следует. Выше, ниже, по сторонам. Тут бетон. И тут. И тут тоже. И тут…

Но на последнем «тут» пальцы не встретили знакомой шершавой поверхности. Вместо нее зафиксировали дыру. Отверстие. Примерно на уровне моего колена. Сантиметров десять в диаметре. Я осторожно продвинул пальцы дальше – сантиметров на пять. Не встретил препятствия. Дальше не рискнул.

«Ну, мало ли что. В первый раз сюда добраться затруднительно».

«Пожалуй, надо было встретить его где-нибудь на подходе. Тем более если у него это с собой».

Говорят по-сальтски. Аборигены. Ждут кого-то, кто должен принести с собой что-то. Похоже, речь идет о наркоте или какой-то другой контрабанде, о незаконных кристаллозаписях, скажем. Чем они занимаются – это не главное. Главное вот что: обойтись без контакта с ними. Такие молодцы не любят посторонних взглядов. А мне сейчас осложнения ни к чему.

«Вряд ли он несет товар с собой. Да и не было такого уговора. Сейчас надо только договориться точно – когда. И чтобы меняться не тут, а у нас там».

«И надо бы еще поторговаться: слишком уж он ломит».

Вот как. Впору подумать, что все на свете заняты сейчас какими-то переговорами, не я один. Невольно хочется услышать и еще что-нибудь. Уйти я еще успею.

«Поторгуешься с ним, как же. Он и сейчас наверняка придет один – как же с ним станешь разговаривать? На пальцах не очень-то поспоришь».

Они – такое впечатление – где-то совсем рядом. За стеной?

Я опустился на колени. Приблизил лицо к отверстию. Осторожно потянул воздух ноздрями. Пахло кофе и табаком.

Понятно: тут раньше проходила труба, по которой тянулся силовой кабель (хотя это могла быть и газовая магистраль, в тех домах еще пользовались газом) – ответвление уходило уже непосредственно к потребителю.

Господи, да конечно же! После снесенных домов остались ведь не только коммуникации. Но и подвалы. Гаражи. Все прочее, что находилось под землей. Наверное, часть этих хозяйств засыпали, другая обрушилась сама. Но третья уцелела. И ею пользуются с неменьшим успехом, чем мы – карманом в туннеле. Наоборот, с куда большим, скорее всего, комфортом. Эти люди куда лучше нас ориентировались в здешней топографии, истории, во всем прочем.

«Ну что – сколько еще станем ждать?»

Снова кашель. А затем:

«Тихо! Гляньте-ка сюда!..»

Пауза. Я тоже невольно затаил дыхание.

«Похоже, он».

«Мы же его не отсюда ждали, ему надо было прийти сверху. Как это он ухитрился?»

«Разобрался. По нему сразу видно – тертый калач, на мормышку не клюет».

«Похоже, он и в самом деле налегке. При себе не имеет».

«Чего же он ждет, интересно? Стой, а может, это вовсе и не он? Опять забрел какой-нибудь идеалист, будет рельсы курочить. Сказать охране, и все».

«Хватит с меня того раза, когда мы так сделали. А пока они собирались, тот ухитрился упасть на шину, а ток еще не отключили, – ему не терпелось, наверное.

Стоит проверить, что за тип».

«Стоп, стоп. Он вроде бы прирос к одному месту. Может, просто пытается что-нибудь услышать? Осторожный, падла. Нас перехитрить хочет, что ли? Не пойму. Уж не ведет ли своих ребят? Если он решил, что мы уже и листву принесли… Стоит проверить, а?»

Снова пауза. Тишина такая, что отчетливо слышится, как падают – медленно, размеренно – капли сверху в том месте, которое я миновал с четверть часа тому назад.

«Значит, так: я остаюсь тут, а вы отсечете оттуда. Чтобы мигом!»

«Ладно. Три минуты».

«Через три минуты выхожу».

Так. Я напрягся. Интересно: у них там свой выход наверх? Скорее всего, да. А тот, что решил остаться, собирается проверить туннель – как он будет туда выбираться? Снаружи или у них в этом подвале есть и дверка сюда, в коммуникации?

Но так или иначе – забрезжил выход, хотя вокруг все та же тьма.

Из дырки донесся длинный скрип. Дверь заявила о своем существовании. Значит, там – выход на поверхность. А второй лаз, сюда?

Черт!..

Я в последний миг успел отшатнуться, попятиться, сделать два шага в сторону.

Оказывается, все это время я стоял возле самой двери – оттуда, из подвала, в трубу. Вообще-то это не было дверью, конечно, но люком – для инспекции и ремонта. И открылся он в нижней части бетонного цилиндра. Я невольно зажмурился: хотя вылившийся в отверстие свет был достаточно слабым, но меня он почти ослепил.

Всего лишь луч. Я напрягся. Если светлый конус сейчас повернется в мою сторону – придется мысленно извиниться перед владельцем фонарика. Лучше уж ему не смотреть в эту сторону…

Он посмотрел. И, естественно, заметил меня. Осветил. Но, по-моему, ничуть не испугался. Жаль. Потому что я рассчитывал на его замешательство и мой выигрыш во времени хоть на какую-нибудь секунду. Секунда – это много, если воспользоваться ею с толком. И будь на моем месте профессионал, он бы даже сейчас сумел ее выгадать. Нет, таким, как я, не следует ввязываться в подобные истории. Но сожаление часто приходит слишком поздно.

Тем не менее, я постарался поступить так, как на моем месте стал бы действовать какой-нибудь Бемоль. Я считал, что уже готов к действию, а моему противнику за эту секунду следовало, во-первых, выбрать способ действий, то есть либо атаковать меня, либо разорвать дистанцию, чтобы обезопасить себя от моего нападения; во-вторых, ему надо было переложить фонарь из правой руки в левую, чтобы затем правой выхватить оружие и тем обозначить свое преимущество. Но его руки только начали двигаться, а центр тяжести тела он даже не успел перенести на одну ногу, чтобы второй сделать шаг, а я уже одним прыжком налетел на него, сбил с ног и, пока мы оба падали, нашарил его оружие в кобуре на поясе и вытащил его. Всего лишь малый дистант, но в этой обстановке он был вполне достаточным, чтобы я почувствовал себя хозяином положения. Все-таки я – лихой мужик.

Тем более что в свете все еще включенного фонарика я успел увидеть, что даже с оружием мой оппонент не смог бы оказать серьезного сопротивления: он был уже в том возрасте, когда люди уходят на покой, и наверняка дорабатывал свои последние месяцы, а может быть, даже дни. Прижатый ко дну трубы, он даже не сделал ни одной попытки высвободиться. Только проговорил укоризненно:

– Смотри ты, какой прыткий! Да не жми, пожалуйста, так на брюхо, я поел недавно, а этак ты заставишь харчем хвалиться… Прямо раздухарился – хоть за пивом посылай. Чего ты от меня хочешь – листиков? А товар принес? А почему отсюда пришел, а не как сказано было?

Комедия, и только. Я ослабил колено, которым упирался в его брюхо, и проговорил:

– Не бойся, ничего я тебе не сделаю. Выведешь меня наверх – и гуляй на здоровье…

Проговорил?

Да нет. Я хотел сказать это. А на деле получилось:

– Нео… нио… ене… ела… ууу.

Чертова дребедень! Что это со мной?

Я еще раз попробовал сказать то же самое – и лишь повторил ту самую несуразицу. Распластанный подо мною ветеран, похоже, даже обеспокоился моим состоянием. И спросил:

– Эй, с тобой все в порядке? Чего зря стараешься? Захворал? Или перебрал слегка?

Я не ответил. Потому что уже понял, в чем дело.

В анатомии было дело, ни в чем другом. В инской анатомии, а точнее – в том, что совсем недавно я сам перестроил свое лицо именно по ее канонам. Так что теперь мой речевой аппарат полностью или почти полностью соответствовал инскому, а значит, я мог издавать лишь те звуки, какими пользуются ины и которые составляют лишь треть из того набора, что используется нами. Не случайно ведь ины не владеют большинством языков, существующих в населенной Галактике. Не из-за своего высокомерия, как считают люди, не понимающие сути дела; не потому, что не хотят, но по той причине, что не могут!

Вот и я теперь не мог. Родной язык, как и еще дюжина известных мне – все они никуда не девались, они сидели во мне, но теперь уже сидели как в тюрьме: не имели возможности выйти. Идиот, как можно было не подумать об этом перед тем, как преобразовывать свое лицо?

Веселая ситуация: мне, переводчику с инского, отныне был необходим переводчик с инского: без него я не то что не мог бы вести переговоры, мне не под силу стало даже попросить глоток воды. Вот так бывает, когда принимаешь поспешные решения, не взвесив всех возможных последствий.

Впрочем, объясняться я еще мог. Но только в письменном виде. Похоже, так и придется поступать.

Казалось, ветерану уже надоело лежать на жестком и сыроватом бетоне, он начал шевелиться все более решительно. Возможно, не получая от меня никаких объяснений или предложений, готовился к контратаке. Мне это совершенно не было нужно. Да и ему я не хотел никакого зла.

Ладно, говорить я не могу, но способность действовать никакого ущерба не претерпела. Я вскочил на ноги, не забывая, что во весь рост тут распрямляться нельзя, схватил лежащего за руки и рывком поднял. Завладел наконец и фонарем. И осветил свое лицо, чтобы мой пленник сообразил, в чем дело – если ему вообще когда-нибудь приходилось встречаться с инами. Похоже, что такой опыт у ветерана был, потому что он негромко, самому себе, пробормотал:

– Я так и подумал сразу, что это ты явился… Ребята, это он и есть, чучело, так что все в порядке. Только что-то нервничает. Успокойте его.

После чего мне сзади хорошо, плотно приложили по шее. Не так, чтобы свалить с ног, но достаточно для приведения в сознание. И сказали:

– Дай-ка ствол сюда – тебе же спокойнее станет.

И, не ограничившись оружием ветерана, быстро и умело обшарили меня. Из трех предметов вооружения, взятых мною в убежище, два перешли к противникам. Впрочем, может, они и не были противниками? Странная возникла ситуация.

Стоявший за моей спиной осветил люк, из которого за минуту до этого вылез ветеран, указал на него и слегка подтолкнул меня, пояснив при этом:

– Я пойду первым, ты – за мной, остальные – сзади.

На что я смог ответить только:

– У! О! О!..

Он понял. Кивнул и сказал:

– Ты же вроде обещал с переводчиком прийти, верно? Сорвалось? Ладно… Как-нибудь и на этот раз договоримся. Давай ныряй.

Он подошел к люку, посветил фонариком, нашарил открывающую кнопку (замок здесь был электрическим, не просто рычагом, как в моем убежище), крышка медленно отворилась. Я уже приготовился нырнуть в люк, но не тут-то было: мастер шейных воздаяний держал меня достаточно крепко, левую мою руку прижимая своим правым предплечьем к своим же ребрам, левой же рукой держал меня за кисть, сгибая ее под прямым углом, так что ему достаточно было лишь немного нажать – и я ощутил бы острую боль; старый прием, используемый при задержании. Я понял намек и послушно остановился. Он обнял меня, из кармана или еще откуда-то извлек наручники, один браслет надел на мою кисть, другой – на свою. Интересно, какого черта они тут сделали такие узкие люки, что вдвоем могут протиснуться разве что малолетние детишки? Явное упущение.

Он медленно полез, я не отставал. Вообще-то я мог, конечно, сделать попытку освободиться. Но не сомневался, что он применит оружие: мало ли чего можно ожидать от таких типов! Так что узкое место мы миновали без приключений и оказались в том помещении, где не так давно происходил подслушанный мною разговор, из-за которого (губительное любопытство!) я и попал в идиотскую ситуацию. Хотя, возможно, и не совсем бессмысленную, во всяком случае, так мне представлялось.

Оказавшись внутри, я прежде всего внимательно осмотрелся. Комната была изнутри обшита деревом (во многих других мирах такая отделка обошлась бы в очень круглую сумму, но на Сальте древесина пока что стоит дешево), три стола, на одном из них – компьютер, на другом – аппаратура связи, на третьем – кофеварка. Может, и мне перепадет чашечка? Вот куда я попал: в конце концов все-таки на переговоры – хотя и не те, к которым готовился. Но, может быть, и тут удастся почерпнуть какую-то информацию, какая сможет пригодиться? С этими мужиками можно разговаривать на равных; только вот возможности такой я лишился по собственной глупости. Однако же…

Пока я соображал это, в помещение влезли и все остальные (ветеран, морщась, потирал живот), так что сейчас нас тут оказалось четверо. Тот, что приложил меня по затылку, освободил меня – и себя самого – от браслетов. Потер кисть, одновременно разглядывая меня, пытаясь, наверное, понять, как со мною держаться: как с врагом или общаться, как со старым знакомым? Похоже, так и не решил окончательно и лишь заметил:

– Что-то ты с лица спал за один день. Туго пришлось?

Я кивнул.

– Ладно, считай, что самое тяжелое позади. Раз ты пришел сюда, значит, человек серьезный, и можно договариваться окончательно, не станем тянуть резину.

Я снова кивком подтвердил согласие.

– Тогда так: ты доставляешь товар сегодня – к двадцати шести часам. В такой упаковке, чтобы не понять было – что там внутри. Скажем, в пивной картонке, ее возьмешь в любой забегаловке. И в ней же унесешь листву. Устраивает?

Сказать я не мог, но не зря же люди изобрели письменность. Я подошел к столу: компьютер дремал, управление им – видно было сразу – устарелое, не сенсорное и, к счастью, не голосовое, иначе я не смог бы им воспользоваться. Здесь же наличествовала старая добрая клавиатура – ну, не совсем древняя, конечно, не кнопочная, а такая, на какой обучают детишек в школе: разграфленная пластина с обозначенными литерами, в отличие от сенсорной, когда достаточно посмотреть на литеру, тут надо было еще и приблизить к ней палец. Ладно, обойдемся. Я пробудил машину и набрал:

«Никакой скидки не будет. Платите столько, как уговаривались. Иначе нет базара».

Он внимательно прочитал. И поднес руки к клавиатуре. Я оттеснил его в сторонку и показал пальцем на рот. Он понял и сказал:

– Это я не решаю. Там станешь договариваться с главным. Случай, сам понимаешь, необычный: такого товара на рынке не бывало, сколько он стоит – никто сказать не может: может, в разы меньше, а может, и больше, дело темное. Сейчас решим вот что: может, тебе охрану дать? Вдруг ты где-то засветился, может, тебя поведут, и стоит тебе показаться с товаром – кранты? Я понимаю, ты свою нору не хочешь засветить, но все-таки?

«Я не мальчик, приду не один. Вам же не удалось меня провести?»

Это было выстрелом почти наугад, по звуку. Но оказалось – в цель.

– Да это не я, – проговорил он, как бы оправдываясь. – Это мы так – для твоей же безопасности. Больше не станем. Ну а насчет денег – не знаю, как договоришься.

Но мне уже пришла в голову другая мысль:

«Скидку могу сделать, если поделитесь другой информацией».

Он пожал плечами:

– Да что мы такого знаем? Какая тебе еще нужна информация?

«Что вам известно о Бемоле? Где он, что с ним?»

– Никогда о таком не слышал. Ребята, а вы?

Они лишь покрутили головами. Потом ветеран сказал:

– Ага, вспомнил: однажды слышал краем уха. Вроде бы прибыло такое имя откуда-то, но сразу накрылось. Если тебе надо, ищи у «Могучих».

Уточнять я не стал: это была еще одна из местных группировок, о которых на Терре было известно. Как и о «Многих». Интересно, а эти мужики кого представляли?

Но спрашивать об этом было нельзя: раз уж меня приняли за кого-то, уже встречавшегося с ними, то я был просто обязан знать, кто они такие. Придется разбираться без их помощи. Я хотел было спросить и об Орро. Но внезапно возникшее соображение заставило меня спросить совсем о другом:

«Ладно. Значит, куда я везу товар?»

– А то ты не знаешь. Торчок на углу «Д» и Семнадцатой.

Я вывесил в воздухе городской план. Нашел. Мужик кивнул:

– Верно. То самое.

«Выведи меня наверх. И – до встречи».

– Кофе выпьешь? – предложил он.

Я бы выпил. Но и так уже была потеряна бездна времени. Я ткнул пальцем в мерцавшие на стене часы и покачал головой. Он пожал плечами, мол, хозяин – барин, и указал на дверку в углу. За нею оказалась лестница, и уже на ней был слышен обычный неизбежный тут гул, состоящий из слов, звуков шагов, громкой музыки и шелеста работающих моторов. Провожатый махнул мне рукой, повернулся и стал спускаться.

Я посмотрел наверх – там было свободно – и, нарушая существующие правила, взлетел тут же, вместо того чтобы сперва дойти пешком до отведенной для взлетов и посадок площадки. Внизу кто-то с запозданием свистнул, но я уже набрал высоту и затесался в группу покидающих Луна-парк горожан. Все-таки в воздухе куда приятнее, чем под землей – если, конечно, накопители твоего агриндика не пусты.

У меня в накопителе что-то еще было. Но на браслете уже помаргивал индикатор, давая понять, что я иду на резерве и зарядка мне никак не помешает. Черт, опять я не сообразил: наверняка в подвале имелась «розетка». Но я тогда думал лишь о том, чтобы поскорее оказаться в воздухе. А теперь приходится мечтать о том, чтобы избежать преждевременного контакта с грунтом, какой может произойти помимо моего желания.

Это была одна забота. Другая же заключалась в том, что уже подходило время, когда я должен был встретить обещанного мне переводчика. Только что у меня была возможность убедиться в том, что переводчик для меня теперь – предмет первой необходимости. Если можно, конечно, человека называть предметом. Так или иначе – без него не получится ни переговоров, ни чего другого.

До места встречи оставалось минут пять полета. Но у меня их не было. Индикатор недвусмысленно показывал, что энергии осталось на три минуты при самом экономном режиме. Значит, последнюю часть пути придется преодолевать на своих двоих. И даже если бежать, то это займет… займет…

Нет, к сроку не успеть. Остается лишь надеяться на то, что переводчик какое-то время будет оставаться на месте. А чтобы он именно так и сделал, я на бегу стану посылать свой опознавательный сигнал на одной из наших рабочих частот. Конечно, он окажется доступным не только для адресата, но и для тех, кто эти частоты прослушивает и кого я могу чрезмерно заинтересовать: хотя бы тех, кто каким-то образом вывел из игры Орро. Но порой приходится рисковать больше, чем хотелось бы. Впрочем, если говорить обо мне лично, то мне никогда не хочется рисковать. Правда, об этом меня никто никогда не спрашивал – и не будет.