Лоренцо Монтинеро, погружённый в толстый том доносов своих людей, громоздящихся между обложками-таволеттами подобием толстого фолианта, мирно закусывал у окна пирожками с капустой и яйцами, когда во двор подестата на белой лошади влетел его глава, Пасквале Корсиньяно. Прокурор сразу понял, что произошло нечто необычное: глаза начальника метали искры, плечи расправились, он подлинно напоминал льва.

— Нам необходимо, — бросил он Лоренцо, едва отпустив повод и соскочив с лошади, — найти доказательства заговора Фабио Марескотти против городских властей. И быстро.

Он подошёл вплотную к окну и тише добавил:

— Это наш шанс, Энцо, нельзя его упустить.

Прокурор вздохнул, дожевал пирожок и лениво ответил разгорячённому подеста:

— Они давно найдены, лежат на моём столе.

Пасквале Корсиньяно на миг оторопело замер, потом бросил быстрый взгляд на прокурора.

— Найдены?

— Разумеется, я же говорил, что в ближайшие дни у меня не будет досуга. Все наши люди искали эти доказательства уже неделю по моему негласному распоряжению и, конечно, нашли многое. — Монтинеро наклонился из окна к главе подестата. — Вы бы не стояли на сквозняке, мессир Пасквале, продует. Поднимайтесь, тут есть, что обсудить.

Толстый фолиант, который листал прокурор, как раз и содержал донесения людей Монтинеро, сплетни и пересуды городских кумушек, собранные платными осведомителями, а так же сугубо ценное свидетельство шпиона Монтинеро, которого ему уже год как удалось пристроить в дом Марескотти лакеем.

— Задача не в том, чтобы найти улики, — сообщил прокурор подеста, когда тот наконец вошёл в студиоло прокурора, — а в том, чтобы отобрать нужное, отбросив лишнее. Важно состряпать достоверную версию, разящую наповал убийственными уликами.

— А что у нас есть? — подеста сел у стола и уставился на собранные бумаги.

— Хватит на три приговора, — заверил прокурор, — но с учётом, что убедить надо не судебных, а Пандольфо, предлагаю вот что: Рануччио Вески, мой человек в доме Марескотти, доложил, что месяц назад в палаццо с чёрного хода приходил некий Джакомо Танкреди, он раньше принадлежал к клике Никколо Боргезе, да после заговора против Пандольфо успел смотаться. Одно имя дорогого тестя для Пандольфо — как красная тряпка для быка. Разговор шёл о том, — прокурор поднял глаза на подеста, — чтобы пристроить в гарнизон Гвидольчио Корради и Леонардо Учелли, дружков мессира Танкреди, за что последний обещал Марескотти облегчить доступ к некой девице Марии Челлини.

Между тем, мои люди выяснили, что Гвидольчио Корради, — Монтинеро плотоядно улыбнулся, — ни много, ни мало…закадычный дружок Люцио Беланти, бывшего зятя Пандольфо, заговорщика, ныне пребывающего в бессрочном изгнании.

Подеста потряс головой, точно боялся, что его обманывает слух.

— Подожди, Лоренцо… — он нервно потёр лоб, — это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Что тут истина, а что твои домыслы?

Монтинеро встал.

— Всё это чистейшая, хрустальнейшая правда. Но этого мало. Вышеупомянутый Леонардо Учелли, как мне стало точно известно от моего тайного осведомителя, не поленившегося съездить аж в Пьянцу и там нашедшего церковные записи, родился в 1480 году от рождества Христова и имел крестным… Маттео Понтичелли, двоюродного брата самого Никколо Боргезе! Того самого Понтичелли, что участвовал в заговоре Боргезе и был казнён на городской площади три с лишним года тому назад.

— Не может быть, — вытаращил глаза Пасквале Корсиньяно.

— Может, — спокойно пояснил прокурор, — городишко у нас небольшой, все друг с другом через кого-то связаны. Важно выявить эти связи и правильно их истолковать. Я полагаю, распутник Марескотти мог действительно, принимая в гарнизон этих двоих, не иметь никакой иной цели, кроме как поживиться свеженькой девочкой. Он мог даже и не знать о том, кто они…

Корсиньяно поморщился. Он вспомнил.

— Энцо…ты дьявол. Джакомо Танкреди вовсе не был человеком Боргезе. Это же твой человек, ты сам внедрил его в заговор и он же сдал тебе участников комплота.

— Ну и что? — хладнокровно спросил Монтинеро, — не у всех же такая хорошая память. Кроме тебя и меня об этом никто не знает. Да, Танкреди — мой человек, и по моему поручению он побывал в доме Марескотти. А сейчас он в Генуе. Ищи его, свищи его. К тому же Танкреди — вовсе не подлинное его имя. Но Рануччио Вески видел в доме некоего человека и слышал его разговор с Марескотти. И свидетелем будет превосходным. К тому же — налицо родичи заговорщиков в гарнизоне.

— А их ты где разыскал?

— Никого я не разыскивал, делать, что ли, нечего? Пообещал Джакомо десять дукатов, если он найдёт любых родственников Боргезе и Беланти. Он их и откопал, все, что сделал я сам, это велел знакомому паппоне найти шлюху — посмазливей да помоложе. Тот приволок такую красотку, что я и сам был бы не прочь воспользоваться, если бы заразы не боялся. Мы подсунули её Марескотти: два раза она в скромном наряде мелькнула перед ним в церкви. Этого было достаточно, чтобы старый блудник клюнул. Тем временем Джакомо сошёлся с упомянутыми выше Гвидольчио и Леонардо, и пообещал устроить их на службу в городской гарнизон, он же пообещал Марескотти, что девицу сам приведёт к нему на Страстной. И привёл, почему нет? В итоге сегодня в гарнизоне — осиное гнездо нового заговора по захвату власти в городе.

Подеста пожевал губами.

— Поработал ты отлично, что и говорить, но…

— Что «но»? — осведомился Монтинеро.

— Пандольфо сказал: «Фабио Марескотти, говорят, плетёт нити заговора. Необходимо разузнать всё в точности» Это значит, что до него могли дойти некоторые иные сведения. Если бы узнать, какие…

— А чего тут узнавать? Я же просил нашего дорогого епископа подсобить мне. Квирини и наговорил Петруччи, что опасается заговора в гарнизоне и попытки Марескотти захватить власть. Именно эти сведения до него и дошли.

— Так это он с твоих слов говорил, что ли?

— Монсеньёр? Нет, зачем, это он сам сочинил и налил в уши Петруччи, хоть мы и говорили как-то о чём-то в этом роде, не помню, в кабачке дело было, за ужином. Он, сами знаете, с Марескотти когда-то чего-то не поделил, вот и сводит счёты. Теперь нам остаётся сущий пустяк.

— Донести Пандольфо?

Монтинеро покачал головой.

— Рано. Надо устроить в гарнизоне небольшой бунт. Там моих людей немного, всего четверо. Один подпоит гарнизонных, выведет их на площадь и смотается. Наши силы будут наготове, мы сомнём их. После этого виновниками потасовки окажутся Гвидольчио Корради и Леонардо Учелли, и нити заговора начнут разматываться. Трое моих людей присягнут, что эти люди предлагали им примкнуть к заговору, всплывёт Вески, и сказанное им убедит кого угодно, а уж тем более вашего дорогого кузена Пандольфо, с его-то подозрительностью и готовностью видеть заговорщика даже в торговце зеленью.

— Умно, — кивнул подеста.

— Грацие, — поблагодарил Монтинеро. — Но есть ещё один вопрос. Фабио Марескотти. Оставлять ли его на суд Петруччи или прикончить во время потасовки? Первое — разумнее, второе — надёжнее.

Подеста задумался, но, как оказалось, вовсе не над судьбой Фабио Марескотти.

— Какое счастье, что ты всё же слуга закона, Лоренцо, — вздохнул он наконец. — Я иногда боюсь тебя. У тебя дьявольские мозги.

Монтинеро не удивился, просто пожав плечами.

— Мир делится на пастырей, овец, волков и сторожевых псов. Я — сторожевой пёс, а это предполагает знание волчьих повадок и умение быть более хитрым, чем они. Чтобы раскрыть заговор — нужно самому иметь дар интриги, и я не слишком щепетилен, полагая, что в войне с волками хороши любые методы. Я умею ставить капканы.

— Слушай, между нами, Энцо, — подеста наклонился к прокурору, — этот невидимка-ловчила, убравший семерых людей Марескотти — не твой ли человек, а?

— Нет, — резко покачал головой прокурор, при этом его губы тут же растянулись в улыбку. — Но… я не исключаю такой возможности в будущем. Он может стать одним из лучших моих шпионов.

— Стало быть, ты знаешь, кто он?

— Я знаю, что он вездесущ, безжалостен, бьёт без промаха и не допустил пока ни одной ошибки. Его имя? За этим дело не станет, — успокоил прокурор подеста. — Нет ничего тайного, что не стало бы явным. Но не будем отвлекаться. Наши люди должны быть готовы к любым неожиданностям и быть наготове. Мой человек в гарнизоне уже получил от меня два бочонка малаги…

— А не покажется ли Пандольфо странным, что заваруха возникнет именно в такой… хм, подходящий момент?

— Не скажу, что он мнителен, заговоры против него в прошлом были настоящими, но если я правильно понял, в самом указании мессира капитана народа содержится указание… «Фабио Марескотти, говорят, плетёт нити заговора. Необходимо разузнать всё в точности». Это значит, что нужно найти заговор и разоблачить виновного. И то, что вы сделали это незамедлительно — только поднимет вас в глазах мессира Пандольфо. Раньше нам запрещалась трогать этого волка, теперь его нам отдали. Обложим и начнём травлю. Петруччи нужна конфискация имущества нашего дорогого Фабио, а ваше дело — найти для неё повод. Вы и нашли.

То, что мессир Монтинеро всю проделанную им работу приписал трудам подеста, было лестно и умно. Однако подеста думал о другом.

— А ты, что, заранее предвидел, что рано или поздно нам его отдадут?

— Я не сивилла и не умею пророчить, — усмехнулся Монтинеро. — Но я на это… надеялся, и во имя этой надежды немного подсуетился. Если бы он по-прежнему оставался в любимцах Петруччи, — ну, что ж, это значило бы, что я зря суетился. Только и всего.

— У тебя и на меня заготовлено нечто похожее, а? — подмигнул подеста. — Я — кузен Пандольфо, но у тебя может быть надежда, что он не всегда будет здравствовать и управлять городом.

Монтинеро остался невозмутим.

— Между вами и мессиром Марескотти есть разница. Вы мне нравитесь, он — нет. Да и к тому же… у вас есть возможность сделать меня верным вам до гроба.

— Это каким же образом?

— Отдать за меня дочку.

Пасквале Корсиньяно закусил губу и долго исподлобья оглядывал прокурора.

— Сватаешься? Но Катарина сказала, что не хочет за тебя.

— Женские капризы. Теперь хочет.

— Постой, обрюхатил, что ли?

Монтинеро надменно сморщил нос.

— Зачем? Просто заставил передумать. Мужчина, меняющий мнение три раза на дню, дурак, но женщина, делающая то же самое — истинная женщина. Невеста уже осмотрела мой новый дом, — сообщил он будущему тестю, — по её приказу переменили не понравившиеся ей ковры и перенесли беседку в тень клёнов. Венчание в Санта-Мария дель Ассунта на Петра и Павла. Венчает епископ Квирини. С вас — шестьсот флоринов. Да… — прокурор почесал за ухом, — Катарина настаивает на поездке в Рим и на побережье после свадьбы, так что вам придётся месячишко без меня обойтись.

Подеста подтянул отвисшую было челюсть, но промолчал.

* * *

Между тем в городе подлинно назревали события, усугублённые к тому же небесными капризами. К закату потемнело, с юга принесло тяжёлые свинцовые тучи, обещавшие грозу, поднялся ветер, и горожане поспешили укрыться от приближающейся непогоды по домам. Монтинеро внимательно озирал с колокольни городские кварталы, с улыбкой замечая на городской заставе снующих людей и разведённые костры. Два бочонка испанской малаги были, в общем-то, дурной расточительностью с его стороны, но расчёт строился на то, что от предложения попробовать редкий напиток никто не откажется, и соблазн будет слишком велик. И судя по мелькавшим на заставе фигурам, коих заметно пошатывало, трезвых там не осталось.

Все остальное последовало почти по замыслу Лоренцо, но в события вмешалось одно непредвиденное обстоятельство. Когда солдаты гарнизона услышали от человека Монтинеро, что гарнизон намерены убрать из города, а мессира Марескотти арестовать, они выкатились на площадь с пьяными воплями, размахивая рапирами, копьями и горящими факелами. Толпа получилась, на взгляд прокурора, вполне внушительная, четверть часа они орали под окнами палаццо Петруччи, потом появились люди подеста, легко оттеснили пьяных бузотёров, арестовали зачинщиков — Гвидольчио Корради и Леонардо Учелли, и навели полный порядок на пьяце.

Почти тут же сверкнула молния, громыхнул гром, придавая представлению оттенок высокой трагедии. Хлынул дождь. Подеста и прокурор явились в палаццо Петруччи в плащах, с которых стекали капли воды, намереваясь доложить о подавлении мятежа Марескотти. Петруччи и Венафро, которые, окружённые вооружённой до зубов охраной, наблюдали за мятежом из окна, повернулись к ним, тут же пожаловал и монсеньор епископ Квирини, привлечённый шумом на площади, а из арочного пролёта, ведущего в книгохранилище, вдруг раздался крик, точнее, визг.

Лоренцо Монтинеро поморщился. Он не любил, когда в тщательно разработанное действо вторгались случайные обстоятельства, но из арки выскочил Элиджео Арминелли и трясущимися руками указал на библиотеку. На лице его был написан такой ужас, словно в книгохранилище, по меньшей мере, забрался дьявол. С рогами и хвостом.

Подеста переглянулся с прокурором, и оба ринулись к проходу, едва не столкнувшись плечами.

В библиотеке было тихо, никакого дьявола тут не было и в помине, но все писцы и переводчики сгрудились в кучу у двери, ведущей в студиоло, и с опаской косились на неё. Прокурор отодвинул их и распахнул дверь, потом вынужден был, теснимый подеста, протиснуться внутрь. Оба замерли. В студиоло громоздились книжные полки, около них стояли лестницы. Одна из них была поднята и водружена поперёк полок, как верхняя дверная планка. К ней крепилась верёвка, в петле которой неподвижно висел человек.

Подеста обернулся к писцам и поинтересовался, знают ли они этого человека. Все молча смотрели на него, и только один юноша с лазоревыми ангельскими глазами, в коем подеста узнал того, кто вместе с Камилло Тонди обнаружил труп Пьетро Грифоли в Ашано, тихо ответил, что это мессир Филиппо Баркальи, секретарь мессира Арминелли.

Увы, допросить мессира Элиджео не было никакой возможности: он лежал в обмороке в зале приёмов. Монтинеро с тоской переглянулся с будущим тестем: висельник совсем не вязался с триумфальным докладом, подготовленным ими, и портил аудиенцию у Петруччи. Не ко времени он был, совсем не ко времени. По счастью, капитан народа, заглянув в библиотеку и узнав, в чем дело, счёл точно также. Висельник может подождать, сначала надо узнать, что случилось на площади.

Рассказ подеста был исполнен драматизма, но отличался точностью деталей и решительностью обвинений.

— Нами было установлено, что некий человек, раньше принадлежавший к клике Никколо Боргезе, пристроил в гарнизон мессира Марескотти с его ведома неких Гвидольчио Корради и Леонардо Учелли. Мы считаем своим долгом знать, кто охраняет город, и выяснили, что Гвидольчио Корради — близкий друг Люцио Беланти, заговорщика, ныне пребывающего в бессрочном изгнании. Леонардо же Учелли, как нам стало известно от тайного осведомителя, нашедшего в Пьянце церковные записи, имел крестным двоюродного брата мессира Никколо Боргезе, заговорщика Маттео Понтичелли, казнённого на городской площади. Сегодня оба они подняли мятеж в городе, требуя передачи власти мессиру Марескотти. Но оба схвачены и сидят сейчас под арестом.

Монсеньор епископ Квирини кивнул с таким видом, точно никогда и не сомневался в неизбежности заговора.

— Говорил же я, нельзя доверять этому быку гарнизон, — с самодовольным видом проронил он и тут же нескромно восхитился своей прозорливостью. — Как в воду глядел.

Мессир Венафро внимательно разглядывал подеста и прокурора, про себя дивясь, как быстро они всё обстряпали, Пандольфо же Петруччи был мрачнее тучи: он не любил заговоров и бунтов, и сейчас бесновался. Сведённые на переносице брови и сжатые кулаки выдавали весьма тяжёлые мысли.

— Марескотти арестован?

— Нет, мы ждали ваших распоряжений. Но дом окружён.

— Взять его.

Подеста кивнул и поклонился. Оба они с прокурором двинулись было к выходу, но прокурора догнал окрик Петруччи:

— Эй, Монтинеро! Постойте. Разберитесь с этим… — мессир Пандольфо махнул рукой на вход в студиоло. — Выясните, что там случилось, и пусть труп унесут.

Прокурор бросил взгляд на подеста, который говорил, что с Марескотти придётся возиться ему одному, и направился в книгохранилище. Поверхностный осмотр места гибели мессира Баркальи говорил о том, что повесить секретаря в студиоло убийца не мог: кругом были люди, в тишине библиотеки любой шум слышен за милю. Напрашивался вывод, что это самоубийство, хотя бы потому, что завидев убийцу, мессир Баркальи закричал бы, между тем все писцы и переводчики сказали, что никаких звуков из студиоло не доносилось. Прокурор осмотрел окна в студиоло, но на них были прочные запоры, к тому же располагалась библиотека на втором этаже, и по отвесной стене сюда было не забраться. Осмотрев тело, вынутое из петли, Монтинеро, однако, не нашёл ни прощального письма, ни записки. Не было ничего и в бумагах покойного на столе.

Пришедший в себя, хоть и жаловавшийся на головокружение мессир Арминелли заверил его, что он тут совершенно ни при чём. Утром Филиппо был жив и здоров, хоть и чем-то подавлен. Мессир Элиджео надиктовал ему два письма, потом пришёл архивариус Пикколомини, мессир Тонди, и они вдвоём пошли перекусить. Потом он вернулся с обеда и, не заходя в студиоло, пошёл к Массимо Чези, посмотреть, как движется работа по переводу Диодора и Страбона. Им понадобились труды Гекатея Абдерского и Агатархида, он пошёл за ними в студиоло, а там… а там…

Мессир Альбино Кьяндарони, переводчик с арамейского языка, сообщил, что мессир Баркальи прошёл в студиоло сразу после обеда и больше не выходил оттуда, пока не было обнаружено его тело. Да, он в последние дни был мрачен и подавлен, особенно после смерти мессира Линцано, его кузена. Сам мессир Монтинеро знал и мнение людской молвы, давно уронившей по адресу покойника злые слова infame, delatore, sicofante — доносчик, шпион и предатель.

Картина вырисовывалась ясная, хоть и не до конца. Но так как у мессира Монтинеро были дела поважнее, чем возиться с самоубийцами, он приказал своим людям доставить тело в подестат и вызвать врача. Что до него самого, то он разрывался между двумя желаниями: быть при допросе арестованного Фабио Марескотти и присутствовать при примерке его невестой свадебного платья. Ну, а так как раздвоиться он не мог, одно из желаний обречено было остаться неисполненным.