Первым на ростры поднялся Цицерон. Его властолюбивая жена приложила немало усилий, чтобы на заседание сената явился Юпитер, мечущий гром и молнии, а не мягкий, добродушный человек, каким, в сущности, и был Цицерон. Он заготовил великолепную, не оставляющую от заговорщиков камня на камне, речь, понравившуюся даже его Теренции, которой обычно трудно было угодить.

С высоких ростр консул окинул взглядом собравшихся сенаторов, и увиденное удручило его. Холеные лица римских патрициев были обращены к консулу, но в их взглядах великий оратор не нашел ожидаемой поддержки и симпатии. Сенаторы смотрели на консула, как смотрит путешествующий господин на раба, починяющего его коляску, с единственной мыслью: "Скорее бы ты закончил".

Для потомственных сенаторов, ведущих свои роды едва ли не от основания Рима, Цицерон оставался простым выскочкой из всадников. Он был первым в семье, получившим консульское звание, а этого мало для того, чтобы стать своим среди людей, имеющих за спиной десятки предков-консулов. Ни высокая должность Цицерона, ни острый ум и ораторский талант, ни огромные заслуги перед отечеством – ничто не смогло сломить римскую гордыню. Оттого и нелегко было всаднику-консулу отправлять на смерть римских патрициев.

Скрепя сердце Цицерон начал речь. Но это были не суровые, как удар молнии, слова, написанные дома и отрепетированные с Теренцией. Против обыкновения, Цицерон был немногословен. Он изложил все обстоятельства заговора против Рима, фактически повторив свою вчерашнюю речь в сенате. В заключение, едва ли не силой выдавливая из себя слова, Цицерон сказал, что, по его мнению, преступников следует немедленно предать смерти. По измученному лицу консула было видно, что такое решение далось ему нелегко.

Цицерона сменил Децим Юний Силан. Он высказался за казнь преступников без суда, одним решением консула, наделенного чрезвычайными полномочиями. Для Цицерона это было слабой поддержкой. Во-первых, Силан с таким же предложением выступал и вчера. Если остальные сенаторы проявят вчерашнюю пассивность, то дальнейшее заседание грозит пойти по замкнутому кругу. Во-вторых, сенатор своим предложением перекладывал всю ответственность за судьбу заключенных капитолийской тюрьмы на консула, то есть на Цицерона.

И тут неожиданно поднялся Марк Красс, в последнее время посещавший сенатские собрания только в качестве зрителя. В огромном зале стало тише, чем даже во время выступления Цицерона.

– Уважаемые сенаторы, в любом государстве всегда есть граждане, которых не устраивает существующий порядок. Люди неимущие завидуют благополучным гражданам, превозносят злоумышленников, ненавидят все старое, жаждут новизны. Государство же должно следить за тем, чтобы эти люди выказывали свое недовольство женам в постели, но никак не на улицах и не с оружием в руках. Что же происходит у нас? Все люди, где-либо или когда-либо заявившие о себе дерзкими поступками, все, кто в развратной жизни утратил отцовское достояние, все те, кого преступления и злодейства заставили бежать из дома, стекались в Рим, как в клоаку. Наконец, в Рим спешили те, кто предпочитал праздную жизнь в Вечном городе тяжелому труду на полях и виноградниках. И что же делали отцы-сенаторы? Достойные мужи внесли посильный вклад, чтобы превратить Рим в притон разбойников, бездельников, развратных женщин и пьяниц. Мы все дружно голосовали за бесплатные раздачи хлеба, развращая тем самым последних честных тружеников; на многочисленных празднествах и триумфах люди толпились у бочек с вином, а грандиозные гладиаторские игры удовлетворяли их потребность в зрелищах. Но аппетит приходит во время еды. Этому сброду показалось мало всего, что им давалось бесплатно. Они вознамерились уничтожить лучших мужей Рима, забрать их имущество, жен, дочерей. Это с нашего молчаливого согласия где-то в Этрурии с тысячами вооруженных разбойников бродит Катилина, а его сторонники строят планы сжечь наш город. Что стало с Римом, покорившим Испанию, Африку, Грецию, Азию? Куда делся сенат, решавший в несколько минут судьбы царей и вождей народов? Вот уже два дня мы не можем передать в руки палача четырех преступников, замысливших уничтожить город и нас с вами. Великий Сулла за такое разбирательство отправил бы в ссылку весь сенат. Смерть заговорщикам – таково мое слово!

Крассу удалось то, чего не смог добиться своим красноречием даже Цицерон. Грубоватая речь Марка Лициния пробудила сенаторов от спячки и подтолкнула к действиям. Следующим взял слово Квинт Катул.

– Почтенные сенаторы, Марк Красс сказал то, о чем думали многие, но не решались произнести вслух. Я могу лишь добавить, что держать заговорщиков в тюрьме – занятие весьма опасное. Мы взяли лишь вожаков заговора, а тысячи их сторонников живы, свободны и строят планы освобождения своих вождей. Благодаря нашему попустительству в Риме нет недостатка в разбойничьих шайках, способных на отчаянные поступки. По городу бродят толпы вооруженных гладиаторов, нанятых неизвестно кем. Собственно, целый отряд фракийцев содержал Цетег, что ни для кого не является тайной. Мы должны уничтожить главных заговорщиков, и сделать это следует как можно скорее.

Неожиданная активность сената побудила высказать свое мнение и безвольного товарища Цицерона – Гая Антония. Он вовсе не горел желанием быстрее решить судьбу узников капитолийской тюрьмы, просто должность консула вынуждала хотя бы изредка совершать какие-нибудь действия.

– Достойные ораторы говорили весьма убедительно и правильно, но мы забыли, что речь идет о римских гражданах, и без согласия народного собрания их не могут лишить жизни ни сенат, ни консулы.

У несчастного Антония вспотел лоб, пока он произносил эту короткую речь. И тут он встретился взглядом с Марком Крассом. Самый богатый человек Рима едва не испепелил гневным взором недалекого консула. Тот немедленно ощутил потребность продолжить речь.

– С другой стороны, чтобы созвать народное собрание, нужно время, а оно работает на Катилину и его сторонников. И еще: я не вижу в Риме такого места, где можно спрятать заговорщиков без опасений, что их не попытаются освободить сообщники.

– А ведь Антоний прав, – поднялся Гай Юлий Цезарь. – Сенат существует для того, чтобы блюсти законность в государстве. Чем же мы, уважаемые отцы народа, будем отличаться от обычных разбойников, если отправим на смерть римлян вопреки всем существующим законам. Сейчас для нас ясно как день: они преступники и должны быть уничтожены. А ведь спустя несколько месяцев, или лет, Рим взглянет на наше решение по-иному. Не поставят ли сенату и консулам в вину нарушение законов, установленных нашими мудрыми предками? Не лучше ли арестованных удалить в города, какие покажутся вам достаточно безопасными, и держать их в оковах под стражей до победы над Катилиной? Имущество преступников можно немедленно передать в государственную казну. На это мы имеем право.

– О каких надежных городах ты ведешь речь, Цезарь? Даже консул признал, что во всем Риме не найдется безопасного места, чтобы содержать заговорщиков, – вновь подал голос Децим Силан.

Не успел он занять место на скамье, как поднялся раскрасневшийся от гнева Марк Порций Катон. Это его предок настойчивыми требованиями в сенате решил судьбу Карфагена. Этот город был словно бельмо на глазу Катона Старшего, он рассорился со всеми сенаторами, но все же добился своего. Между собой сенаторы шептались: "Придется разрушить Карфаген, иначе Катон не даст нам ни минуты покоя". В настойчивости, целеустремленности и любви к отечеству Катон Младший нисколько не уступал своему предку.

– Не о своих ли друзьях ты проявляешь заботу, Гай Цезарь? Признаться, я удивлен, что вижу тебя здесь, а не у Катилины или Манлия. Ведь у Цезаря долгов больше, чем у Красса денег, а Катилина, как известно, обещает списать все долги.

– Я рад, Катон, что ничего не должен тебе, и ты моих долгов не касайся, – невозмутимо ответил Цезарь на выпад Катона. – Ты сам, Марк Порций, не из дружеских ли чувств помогаешь Цицерону, которому страстно захотелось посмотреть, какого цвета кровь у римских патрициев?

Тут уж не смог сдержаться Цицерон.

– Катон мне друг, но истина дороже, – перефразировал знаменитый оратор известный афоризм греческого философа Платона. – Я уже долгое время не беседовал с Катоном и не виделся с ним нигде, кроме сената. Единственное, что нас объединяет в этом деле – наши имена в письме Катилины к Лентулу. Там был длинный список лучших людей Рима, которых следовало бы уничтожить в первую очередь. А вот твое имя, Гай Юлий Цезарь, там почему-то не значилось.

– В этих списках не было имен и множества других сенаторов. Не хочешь ли ты, Марк Туллий, сказать, что они в сговоре с Катилиной?

– Конечно, нет. Однако, как ни прискорбно, ты, Гай Юлий, недалек от истины. В упомянутом письме Катилины не оказалось имен сенаторов Луция Кассия Лонгина и Публия Автрония Пета. Как ты думаешь, где они?

– Публий Пет – твой школьный товарищ, – заметил Цезарь. – Тебе лучше знать, где его искать.

– Их видели весьма торопливо покидавшими Рим и направляющимися в сторону Этрурии, – ответил Цицерон на свой же вопрос, пропустив мимо ушей выпад Цезаря. – Я нисколько не удивлюсь, обнаружив их в лагере Катилины.

– Мне кажется, Цицерон, ты хочешь опорочить всех сенаторов, чьих имен не оказалось в этом проклятом списке. Я уже начинаю подозревать, что его написал кто-то из отцов народа, чтобы поднять свой авторитет накануне выборов.

– Довольно словоблудия, Цезарь – Катон попытался завершить позорную для сената полемику. – По-моему, все ясно: четверых заговорщиков следует предать казни, а для остальных, даже если мы их не разоблачим, это послужит хорошим уроком.

Вновь поднялся неугомонный Юлий Цезарь, но Цицерон успел перехватить инициативу:

– Довольно слов, Гай Юлий, мы внимательно выслушали твое мнение. Лично я склоняюсь к мысли, что твое выступление продиктовано не заботой о государстве, а лишь привычкой идти наперекор всем. В свое время ты не побоялся возразить Сулле и первым вернул из небытия имя Гая Мария. Такие смелость и упрямство достойны уважения, но примени их с пользой для государства и на ином поприще.

Вечером того же дня консулы, многие из сенаторов и преторы в сопровождении сотни легионеров направились к тюрьме. В подземелье вошли палачи и при свете факелов задушили Лентула, Цетега, Габиния и Статилия. Кое-кто из сенаторов, в том числе и Катон, спустились в подземелье, чтобы убедиться, что дело, стоившее сенату стольких нервов, наконец завершено.

Цицерон с чувством выполненного долга покинул тюрьму. И с удивлением обнаружил, что, несмотря на поздний час, форум заполнен народом, и взоры граждан обращены на него. Сенат решил держать в тайне время и место казни, но, увы, известное всего двум людям часто перестает быть тайной: знает один – знает один, знают два – знают двадцать два.

Цицерон, окруженный ликторами и стражей, приблизился к толпе и громко крикнул: "Они прожили!" Так римляне говорят об умерших людях, когда не хотят произносить слово "смерть".

Толпа принялась рукоплескать консулу, раздались крики: "Спаситель отечества! Отец отечества!" Так как Цицерон продолжил путь, толпа расступилась, образуя живой коридор. Под ноги консула полетели цветы, а женщины выставили у дверей светильники и факелы, таким образом осветив всю дорогу от форума до дома Цицерона. Тысячи людей вышли поблагодарить консула за спасение города и избавление граждан от великой и страшной опасности.

С казнью одних вождей заговора и бегством других в Риме воцарился порядок, но оставался еще Катилина с весьма внушительным войском. Против Катилины было решено послать консула Гая Антония, который впал в полное отчаяние от такого поручения. Едва легионы вышли из Рима, консул объявил, что заболел подагрой и передает командование своему легату Марку Петрею.

Катилина собрал около десяти тысяч воинов и ожидал известий о восстании в Риме. Бежавшие в его лагерь Луций Кассий и Публий Пет вместо этого сообщили об аресте главных заговорщиков. Вслед за ними разведка донесла Катилине, что встретиться с мятежниками жаждет отважный и весьма способный легат Марк Петрей. Петрей еще только выступил из Рима, а войско Луция Сергия начало таять с каждым днем. Все, кто не успел обагрить руки кровью и не участвовал в грабежах, почли за лучшее вернуться домой.

Катилина не осмелился вести свою поредевшую армию против Петрея и решил перебраться в Галлию. Он надеялся склонить к мятежу жадные до добычи галльские племена. Мятежное войско подошло к Апеннинам возле Пистории, чтобы через находящиеся там проходы перейти горы. И тут Катилину постигла неудача: северную сторону Апеннин уже занял Квинт Метелл, который привел свои легионы из лагерей близ Равенны и Аримина.

Путь вперед был закрыт, сзади подходила консульская армия под началом Марка Петрея (самого консула никак не отпускала внезапная болезнь). Катилина с верными ему сторонниками оказался зажат между двумя армиями в узкой долине. Подходило к концу продовольствие, и мятежникам ничего не оставалось, как напасть на какую-нибудь из армий или сдаться. О Катилине рассказывали много ужасных вещей, но трусом самозванного консула назвать было никак нельзя, и потому никто не посмел предложить ему сложить оружие.

Перед боем Катилина надел на себя консульские знаки отличия. Его сопровождали двенадцать ликторов, а впереди несли серебряного орла. Катилина отослал своего коня в лагерь, желая показать, что будет сражаться до победы или до смерти.

Бесстрашный авантюрист первым напал на консульскую армию. Борьба долго шла на равных, ибо узкая долина не позволяла Петрею воспользоваться численным превосходством. Лишь, когда легату Гая Антония удалось сменить часть уставших воинов на свежих и отдохнувших, центр мятежного войска попятился назад. Легионеры шли по трупам, их ноги редко касались земли. То была битва на уничтожение: никто не помышлял о бегстве и не просил пощады. Катилина, увидев, что надежды на победу нет, бросился в самую гущу неприятелей. Как и подобает римлянину, он принял достойную смерть, хотя и боролся за дело презренное, имея своими союзниками людей подлых и ничтожных.

В долине близ Пистории пало три тысячи приверженцев Катилины. Лишь немногим удалось бежать в горы. Среди павших заговорщиков опознали и Публия Автрония Пета – друга и товарища Красса еще со времен первого военного успеха Марка Лициния в Испании. Участник гражданской войны на стороне Суллы, сражавшийся с Крассом бок о бок в войне со Спартаком, сейчас из-за своей склонности к авантюризму принял сторону Катилины и поплатился за это головой.

После битвы неожиданно выздоровел консул Гай Антоний; он отстранил от командования Марка Петрея и повел войско обратно в Рим. Сенат наградил консула за успешное уничтожение мятежников лавровым венком.

Наибольших почестей удостоился, конечно же, Марк Туллий Цицерон. В его честь в Риме готовились празднества, а сенат объявил консула "отцом отечества". Речи Цицерона против Катилины переписывались молодежью и служили образцом ораторского искусства. Спаситель отечества достиг вершины своей популярности. За вершиной, как известно, начинается спуск. Для Цицерона он стал таким же головокружительным, как и подъем.