Овсиенко медленно приходил в себя. Сначала он почувствовал голову, которая нестерпимо болела. Она казалась чужой и набитой ватой.

Иван со стоном разлепил веки. Прямо перед глазами расстилалась мутная, глинистая жижа. Хорошо, что он не попал в нее лицом, иначе бы захлебнулся.

Боец лежал на дне канавы, вырытой ОМОНовцами вокруг территории учебного лагеря. Рядом валялись деревянные мостки.

Боль начала вливаться и в тело. Горло пересохло и казалось выстланным изнутри наждачной бумагой. Иван с трудом повернул голову и принялся пить грязную воду. Пил, отдыхал и пил снова, пока не утолил жажду.

Сразу стало полегче. Теперь он припомнил все. Издали, от здания школы, доносились выстрелы и яростные гортанные выкрики. ОМОНовцы били метко, и боевикам крепко доставалось.

Иван подполз к краю канавы и с трудом приподнялся, увидев полную картину боя. Его никто не заметил.

Ноги бойца тоже были ватными и подгибались, но теперь им владела одна мысль: прорваться в здание, к своим, чтобы участвовать в сражении. Сначала Овсиенко решил было ударить по боевикам отсюда, с тыла, но он тут же понял, что этот маневр принесет мало пользы, хотя автомат — вот рядом валяется. Ничем не защищенный, он, едва начав стрельбу, будет тут же обнаружен и уничтожен.

Припав к стенке канавы, Иван дышал тяжело и медленно. Старался набраться сил перед главным броском. Бронежилет казался тяжелым и невыносимо давил — снайперская пуля, хотя и была почти на излете, деформировала его. Овсиенко бронежилет сбросил, сразу почувствовав себя легче и увереннее. А вот автомат необходимо взять с собой — без оружия ему в здание точно не прорваться…

Но сначала нужно выбраться из канавы, которая на какое-то время служила ему укрытием, а теперь казалась западней. Он, пригибаясь, сделал несколько шагов, пока не нашел наиболее пологий склон. Руки сжимали автомат, и это придавало уверенность. Пусть по пути в здание прикончат, но он прихватит с собой на тот свет хотя бы одного бандита, решил Овсиенко.

Карабкаясь и оскользаясь, Иван вылез из канавы. Странно, никто не обратил на него внимания. Боевики были заняты сражением. Им и в голову не могло прийти, что сзади, в тылу, мог остаться в живых кто-то из русских.

Это давало Овсиенко определенный шанс. Замерев, он выжидал, наблюдая за боем. Неподалеку располагался вражеский гранатомет, который бил по окнам здания прямой наводкой. Подле него суетились чеченцы, поднося снаряды. Вот это оружие, пожалуй, и наносит наибольший вред. Ружейные и автоматные выстрелы не так опасны для бойцов, находящихся в укрытии.

Издали ОМОНовец увидел, что вход в школу забаррикадирован. Яростная перестрелка велась с двух сторон, и чеченцы пока не отваживались идти на штурм.

Пройдя с десяток шагов, Иван тяжело опустился за валун.

Уже почти совсем рассвело. Луна успела побледнеть и растаять в сером небе. Одна за другой гасли и звезды, а восток наливался розовым светом.

Иван положил ствол автомата на округлую макушку валуна и направил его в сторону непрерывно плюющегося смертью гранатомета. Прислуга суетилась вокруг орудия, подбрасывая в ненасытную пасть все новые и новые снаряды.

Выбрав подходящий момент, Иван плавно, словно на учениях, нажал гашетку. Фигуры вокруг гранатомета попадали, как подкошенные. В пылу боя, впрочем, никто из чеченцев не обратил поначалу внимания на этот эпизод, и это тоже было на руку ОМОНовцу.

Переходя от укрытия к укрытию — бежать не было сил — он двинулся в сторону школы. Чеченцы его заметили, когда до крыльца оставалось не более полусотни шагов.

— Русский! — завопил один, указывая на пошатывающегося Овсиенко, который продолжал идти из последних сил.

В стане врага произошла суета. Подстрелить милиционера было не так-то просто — он находился в гуще чеченцев, со всех сторон окружавших его, в таких условиях легко было подстрелить своего. А броситься к нему тоже не находилось желающих — в руках русского солдата был автомат.

Чеченский командир крикнул:

— Взять живым!

Двое боевиков ринулись исполнять приказ. Овсиенко повел автоматом и одной очередью снял обоих.

Своего заметили и из-за баррикады.

— Эй, Иван!

— Овсиенко!

— Давай сюда.

— Мы проход освободим! — перекрывая друг друга, во всю мочь, чтобы пересилить звуки выстрелов, закричали милиционеры.

Увидел своего бойца и Геращенко, подошедший к самому опасному и уязвимому пункту обороны — баррикаде, перекрывавшей вход в здание.

— Прикрыть огнем! — скомандовал майор нескольким солдатам. — Чтобы ни одна сволочь не смогла к нему приблизиться. Приготовить проход, — велел он остальным.

— Давай быстрей.

— Дуй до горы!

— Что ты ползешь, как неживой?

Еще один чеченец бросился к медленно бредущему русскому, но тут же свалился наземь: и среди ОМОНовцев были снайперы, не уступавшие вражеским.

Минута, другая — и Иван очутился перед школьным крыльцом. Его чуть не на руках втащили за баррикаду, которая тут же ощетинилась огнем.

Чеченцы, приблизившиеся было к крыльцу, снова отхлынули назад, за спасительные укрытия.

В школе полно раненых.

Сражение продолжается, кажется, уже целую вечность. Но вражеский гранатомет, стрелявший кумулятивными снарядами, умолк, задохнулся, и это позволяет перевести дыхание.

День давно наступил, светило подбиралось к зениту, а ярость битвы не затихала.

Закончились медикаменты и бинты, раненых наскоро перевязывали разорванными на полосы исподними рубашками.

…Еще во время посещения Матейченковым учебного лагеря ОМОНа майор Геращенко слышал от него о кумулятивных зарядах и о гранатометах нового типа, которые должны поступить у нас на вооружение. По результатам взрывов в классах он догадался, что чеченцы и здесь нас опередили — наверняка не без помощи «дружественных» России стран, снабжающих соединения боевиков.

Генерал рассказывал, что чем меньше помещение, в котором взрывается кумулятивная граната, тем больший эффект по уничтожению людей она производит. Теперь, быстро сообразив, что к чему, майор распорядился всем ОМОНовцам перейти из учебных классов в спортивный зал.

Число бойцов продолжало таять, но и бандиты несли значительный урон.

Начало темнеть, но бой не затихал.

Майор, как и его бойцы, был измотан сверх всякой меры. Помимо физической нагрузки, на него ложилась и моральная — чувство ответственности за отряд.

Ведь именно он отвечал за жизнь всех и каждого, от его решений зависела жизнь этих ребят, остервенело отстреливающихся из окон. А ситуация критическая. Один неверный шаг — и погибнут все.

По крайней мере, ясно одно: пассивная — да и активная — защита ни к чему хорошему не приведет: рано или поздно наступит полное истощение, и здание школы станет для них братской могилой.

Надо идти на прорыв.

Ждать помощи извне не приходится — связь со своими восстановить невозможно.

Геращенко вошел в бывший спортивный зал, сел на чью-то постель, расстелил перед собой подробную штабную карту — ему оставил ее генерал Матейченков.

Прорываться наобум — тоже смерти подобно: чеченцы в горах чувствуют себя как дома, они здесь выросли. А ОМОНовцам горный рельеф, несмотря на все учения, все еще в диковинку. Значит, необходимо изобрести маневр, который поставит бандитов в тупик и выбьет у них инициативу, пусть на первое время.

И он углубился в карту, хотя и знал ее практически наизусть.

По действиям бандитов майор понимал, что в лице командира боевиков ему противостоит хитрый и коварный, а главное — сильный противник.

Школа окружена, она находится в кольце врагов. Значит, при попытке вырваться первая задача — прорвать это кольцо. В каком месте оно наиболее слабое?

Прикинув по интенсивности огня, который вели боевики, майор Геращенко пришел к выводу, что узкая лощина, ведущая на запад, считается ими наиболее безопасной в смысле прорыва ОМОНовцев, а потому здесь должно быть и меньше всего горцев. Ну, в самом деле, не полезут же русские прямо в звериное логово?!

А вот он и ударит в это место и прорвется в лощину! Надо, правда, еще подготовить добровольцев и сформировать группу прикрытия, но это уже детали. Главное — продумать дальнейший маршрут.

Свернуть в сторону, пройдя лощину, не удастся — бандиты наверняка перекроют все тропинки. Подниматься вверх, в горы, — бессмысленно, это означает самих себя загнать в ловушку, похуже этого здания. Ловушку, из которой нет выхода.

Они не раз бывали в лощине во время учебного поиска, это знакомство может сейчас очень пригодиться.

Майор на несколько мгновений прикрыл глаза, стараясь отрешиться от звуков стрельбы и взрывов, выкриков и ожесточенного мата бойцов. В памяти всплыла узкая каменистая лощина, ведущая в горы. Правая сторона ее упиралась в почти отвесную стену, на которой даже цепкая трава и кустарник не могли удержаться.

А вот слева…

В одном месте слева был обрыв.

Бойцы, поглядывая вниз, называли это место пропастью. И, конечно, никому не приходило в голову сделать попытку спускаться туда, даже в порядке тренировки.

Чем больше думал майор Геращенко об оптимальном направлении прорыва, тем более утверждался в мысли, что путь из лощины вниз — единственная возможность вырваться из смертельных тисков, в которые они попали.

Он аккуратно сложил карту, спрятал ее на груди. Теперь необходимо заняться группой заслона. Практически все они — смертники, но он знал своих ребят и не сомневался, что желающих найдется немало — больше, чем необходимо.

Майор не ошибся.

Первым, кто выразил согласие занять рубежи прикрытия, был Иван Овсиенко…

— А страшно было? — спросил в этом месте внимательно слушавший рассказ Матейченков.

Иван на несколько мгновений прикрыл глаза, словно припоминая последние минуты сражения в осажденной школе, и негромко произнес:

— Страшно, товарищ генерал.

— Рассказывай дальше.

К этому моменту совсем стемнело.

Небо, в отличие о прошлой ночи, было затянуто облаками, луна показывалась лишь изредка.

План майора был таков: по его сигналу, неожиданно для противника они разрушают импровизированную баррикаду, преграждавшую вход в школу, и прорываются по территории лагеря в сторону лощины. Добираются до рва и колючки.

С собой берут доски от баррикады, чтобы как можно быстрее, без помех перебраться через ров.

— Боевики были ошеломлены, — рассказывал Овсиенко генералу, дожевывая очередной бутерброд. — Они, видимо, сами готовились к очередному и последнему штурму здания и собирались с силами. Огонь немного затих, бандиты перестраивали боевые порядки… А тут мы мигом разобрали баррикаду и ринулись на них, как скаженные…

— Все вместе?

— Нет, товарищ генерал. Нам майор заранее растолковал, где чье место, кто какую боевую задачу выполняет. И направление общее определил, чтобы не разбежались, как овцы по загону.

— Ты на каком месте был?

— В первой пятерке.

— Почему? Ты ведь в группе прикрытия?

— Все верно. Но мы тащили доски от баррикады, чтобы сразу положить их через канаву.

— Бежали кучно?

— Упаси бог. Рассеялись, чтобы нас одной пулеметной очередью не покосили. И потом, снайперы у чеченцев больно зловредные. Метко стреляют, паразиты.

— Знаю, — кивнул генерал.

— Моего лучшего друга убило, когда рядом бежал со мной… Он тоже входил в группу прикрытия… Пуля снесла ему полчерепа — разрывная, что ли… Я прихватил и его доски.

— Не перехватили вас по пути?

— Несколько рукопашных схваток было. Но задержать нас не смогли. Пробились мы ко рву, навели на живую нитку переправу. Основной отряд перебрался на ту сторону…

— А вы где организовали рубеж?

— Да здесь же, во рву. Как только ребята перешли, сбросили доски на дно — там уже лежали старые мостки — и приладили автоматы к краю…

— Готовый окоп.

— Точно! Тут чеченцы пришли в себя и сгоряча ринулись вдогонку за нами. Темнотища — хоть глаз выколи, луна спряталась. Я различал бандитов только по вспышкам выстрелов. Как увижу вспышку перед собой — туда и палю. А нас, извиняюсь, хрен достанешь — мы же в окопе сидим! Пока то да се — отряд наш успел скрыться из виду, растворился в ночи.

— Но ты, стреляя, ведь тоже обнаруживал себя вспышкой? — произнес Матейченков.

— Я делал выстрел и тут же перебегал на другое место. Как и остальные ребята из прикрытия. Не могли бандиты никак к нам приноровиться, нескольких мы подшибли… И тут нам начали стрелять в спины. Как говорится, редко, да метко. Наверно, это были снайперы боевиков. Они засекали вспышки выстрелов и тут же били наверняка. Вроде место было ими заранее пристреляно… Уж не знаю, как это получилось. Наших становилось все меньше. Я-то быстро перебегать с места на место не мог из-за контузии, которую перед этим получил. Но пули меня миловали — и с той, и с другой стороны. Хотя к святым не отношусь, — слабая улыбка впервые тронула губы Овсиенко.

— Сколько атак отбили?

— Не считал, товарищ генерал. Бандиты накатывались волнами, на потери внимания не обращали.

— Они же обойти вас могли.

— Могли, вне зоны действия наших автоматов, — согласился Овсиенко.

— В чем же дело?

— Вот тут у них хваленой смекалки не хватило. Думаю озверели они, что наши сумели пробиться, вот и рвались за ними.

— Дальше рассказывай.

— Ну, отбиваемся мы изо всех сил. А уже развиднелось, солнышко из-за горы вылезает. Мы продолжаем держать оборону. Когда короткая передышка — обсуждаем, как догонять своих: майор перед началом прорыва объяснил всем, каков будет примерный маршрут движения, — сказал Овсиенко.

— Ешь еще.

— Спасибо, товарищ генерал.

— Спасибо — да?

— Спасибо — нет, — снова улыбнулся Иван. Похоже, он начал понемногу оттаивать, зажатость исчезла.

— Ну а когда рассвело?

— Когда рассвело, стало совсем худо, — понурил голову Овсиенко. — И даже не из-за боевиков. Они, похоже, все-таки догадались обойти группу прикрытия, а нас просто держали в засаде, которая превратились в ловушку.

— Дожать и уничтожить?

— Ну да. Больше всего нам досаждали редкие выстрелы со стороны невидимых снайперов. Когда вышло солнце, мы стали для них хорошей мишенью. Сверху, с горы все хорошо видно, и они начали нас отстреливать за милую душу. Мы же им ответить ничем не могли.

— Могу тебе сказать, Овсиенко, что мы всерьез возьмемся за чеченских снайперов, — сказал полпред президента. — Создана уже особая группа, которая прижмет их к ногтю.

— Вот это было бы славно, товарищ генерал. Один такой гад может нанести урона больше, чем целая рота боевиков. Мы чувствовали себя перед ними совершенно беззащитными: ни спрятаться, ни скрыться, ни убежать. Ни сдачи дать, как следует. Солнце толком еще не взошло, а из всего прикрытия я остался в единственном числе. То слева, то справа пали наземь мои товарищи, сраженные меткой пулей.

— Вот и расскажи, как ты вырвался из этого ада.

— Какое-то время еще продолжал отстреливаться. Поскольку после каждого выстрела я, превозмогая боль, переходил с места на место, чеченцы, по всей видимости, полагали, что нас в канаве по-прежнему несколько человек.

Однако они короткими перебежками все ближе приближались к нашей позиции. Сначала я решил было вылезти из канавы и двинуться вслед за нашими, но потом понял, что погибну, не сделав и нескольких шагов. Тогда я свалился прямо в дождевую жижу, которая хлюпала под ногами, закрыл глаза и постарался лежать неподвижно.

— Имитировал смерть?

— Да. И по иронии судьбы — почти на том же месте, где валялся несколько часов назад. И тут же выяснилось, что сделал это вовремя: через минуту-другую я услышал у самой головы шаги боевиков. Они ходили по дну канавы, добивая раненых. Близ меня шаги остановились.

«Этого оставь», — услышал я.

«Почему?»

«Он мертв».

«С чего ты взял?»

«Я запомнил: он еще вчера здесь валялся, когда мы прорвались к зданию школы».

— И что дальше? — спросил Матейченков.

— Шаги удалились.

— Долго пролежал?

— До вечера. Вода на дне канавы была холодной, я весь закоченел. Но боль во всем теле, которая мучила меня после контузии, немного утихла.

— Чеченцы покинули лагерь?

— Основная часть. Видимо, они бросились догонять отряд. Остальные остались на территории лагеря. Они собирали, как я понял из обрывков разговоров, которые доносились до меня, трофейное оружие, искали какие-то документы. Здесь же, в лагере, остался и командир боевиков.

— Как ты узнал?

— К нему бандюки обращались с особым почтением и называли его старшим и начальником. Он почему-то решил, что русские пришлют попавшим в осаду милиционерам подкрепление, и устроил для него засаду.

— Ты же говоришь, рация была разбита?

— Он понял так, что наш командир самолично испортил ее перед тем, как пойти на прорыв.

— Дальше.

— Едва стемнело, я решил: будь что будет. Нужно вылезать из рва и догонять своих. Общее направление я примерно представлял, в долине, как и близлежащих горах, у нас проходили учебные тренировки. Приоткрыв глаза, я увидел, что с наружной стороны канавы стоит рослый пожилой чеченец и рассматривает в бинокль дорогу, которая вела в долину. Между прочим, когда мы прибыли в лагерь, этой дороги не было: ее протоптали наши солдаты, когда ходили на занятия и с занятий.

— Были уже сумерки?

— Чеченец, видимо, видел в темноте, как кошка. Он переговаривался с другими, которые стояли на противоположной стороне канавы.

— Кто же он был?

— Из разговоров я понял, что именно он является начальником террористической банды. И тут же планы мои переменились. Я решил: пусть погибну, но уничтожу этого гада.

— Смело. Да, кстати, ты что, чеченский знаешь?

— Немного. У нас соседи чеченцы были. Из тех, Сталиным выселенных.

— Ясно. Что дальше?

Пользуясь тем, что на дне канавы царила уже полная темнота, Овсиенко стараясь не производить шума, медленно, пядь за пядью, подполз к ее наружному краю.

— Вроде хлюпнуло что-то? — сказал один из боевиков.

— Тебе показалось, — откликнулся другой.

Иван молил бога только об одном: чтобы этот мерзавец в последний момент не ушел. ОМОНовец выбрался из канавы чуть в стороне, прополз несколько метров и вдруг вырос перед боевиком, словно привидение.

— Это ты? — спросил командир чеченцев и произнес какое-то слово — Овсиенко его не запомнил.

— Ошибся, сволочь. Я — Иван, — произнес он и ударил боевика так, что от неожиданности тот выронил бинокль.

— Между нами завязалась отчаянная схватка, — рассказывал Овсиенко.

— Ты был контужен.

— Да, но от этого, как я с радостью понял, сила в руках не уменьшилась, и ловкость осталась при мне.

— А что остальные чеченцы?

— Они никак не могли поначалу понять, что с их командиром. Несколько раз спрашивали через канаву, что с ним происходит, но чеченец был слишком занят борьбой за собственную жизнь, чтобы вдаваться в объяснения.

— Никто ему не помог?

— Я начал одолевать…

Чеченец двинул Ивана коленом в пах, но ОМОНовец схватил его за горло и сдавил изо всей силы. Боевик еле слышно прохрипел:

— Откуда ты взялся, шайтан?

— Из преисподней, — ответил Овсиенко и еще сильнее сдавил его горло.

— Отпусти меня, и я спасу тебе жизнь.

— Скорее поверю дикому зверю.

Чеченцы, стоявшие по ту сторону канавы, уловили в темноте шепот и какую-то возню и почуяли неладное.

— Командир, тебе нужна помощь? — спросили они.

— Если из них хоть кто-то сделает шаг, я тебя задушу, — пообещал Иван. — А на мое слово можешь положиться.

— Ничего не нужно! — крикнул сдавленным голосом боевик. — Если что-нибудь понадобится, я вас позову.

— Вот так ситуация, — покачал головой генерал.

— Смешней не придумаешь, — согласился Иван Овсиенко. — Кругом чеченские головорезы, наш лагерь захвачен бандой, а их командир у меня в руках, и я одним движением могу перервать ему глотку!..

— И на чем вы порешили?

Я сказал:

— Веди меня к нашим.

— Дурак! — тихо рассмеялся чеченец. — И сын дурака.

Иван сильнее сдавил ему горло.

— Твои собратья добровольно отправились в пропасть, — торопливо прошептал боевик. — Так мне сообщил мой связной.

— Отведи меня на то место, — сказал Иван.

Честно сказать, ОМОНовец не думал, что чеченец согласится, и в душе решил, что обоим суждено сейчас отправиться на тот свет: сначала бандиту, а ему чуть погодя: одному из этого осиного гнезда, конечно, не вырваться.

Однако чеченец, видимо, прочтя мысли бойца, неожиданно легко согласился.

— Ладно, идем рядом, шайтан, — прошипел он. — Что бы ты не слышал, не отвечай, говорить буду я.

— Хорошо.

— Горло отпусти.

— Только когда придем на место…

И они двинулись в путь.

Дорога была Ивану знакома. Лагерь остался позади, они углубились в горы. Когда командир боевиков скользил или оступался, Овсиенко сжимал его горло сильнее.

Наконец они вошли в долину. Здесь было свежо. Справа угадывалась возвышающаяся до небес почти вертикальная скальная стена, слева появилась впадина, которая все больше углублялась. По сути, это было нечто вроде узкой террасы естественного происхождения, которая опоясывала гору.

— Твои собратья совершили коллективный акт самоубийства, — произнес чеченец. — Они все гикнулись в пропасть!

Иван промолчал.

— Если бы нас не задержали несколько самоубийц из русских солдат, — продолжал боевик, — нам бы удалось их догнать. Мы бы их скосили из автоматов, как сорную траву на наших полях, и им не пришлось бы прыгать в пропасть. Но тебе я предлагаю другую судьбу.

— Какую же?

— Перейди в мусульманство, и я сделаю тебя со временем, если хорошо покажешь себя в бою, своим заместителем. Мы, чеченцы, ценим храбрых людей, кто бы они ни были по национальности. А в твоей храбрости я убедился.

— Что верно, то верно…

— Некоторые твои собратья, да будет тебе известно, перешли в нашу веру и ничуть не жалеют об этом. Не будешь жалеть и ты. Ты станешь так богат, как тебе и не снилось. У тебя будут самые красивые женщины и самые ловкие рабы. Ты увидишь мир: у моей республики много друзей по всему белу свету.

— Пой, ласточка, пой…

Видимо, боевик не понял этого выражения и решил, что Иван начал поддаваться на его уговоры.

— Ты ведь из Забайкалья? — спросил он.

Овсиенко поразился его осведомленности.

— Весь ваш отряд из Забайкалья, — ответил он.

— Ну сам подумай: стоило ехать так далеко, чтобы найти здесь смерть? Но тебе единственному Аллах послал шанс, и ты будешь круглым дураком, если не воспользуешься им.

Иван снова промолчал.

— Твои родители живут бедно? Можешь не отвечать, и сам знаю, что они небогаты. В России все простые люди живут бедно.

— С чего ты взял?

— Знаю. Я бывал там много раз.

— А сам с чего ты взял, что мои родители — простые люди? — спросил Овсиенко. — Может, мой отец — банкир?

— Сыновья банкиров не идут служить в милицию. Для них находится работа поинтереснее. Ну, что скажешь?

Иван пожал плечами.

— Подумай, подумай, — продолжал боевик. — Перейдя к нам, ты и родителям поможешь. Они переедут сюда, в Ичкерию. Или в любую другую страну, в какую захотят. Ведь рано или поздно моя страна станет независимой. Такова воля Аллаха.

Терраса круто вела вверх. ОМОНовцы проходили здесь много раз, когда шли на учения.

Наконец подошли к обрыву.

— До сих пор меня никто не мог одолеть в единоборстве, — сказал чеченец. — Тебе это удалось.

— Значит, мой бог сильнее твоего Аллаха.

— Не надо так шутить, — строго сказал боевик. — Это кощунство.

— Мне оставалось победить или умереть. У меня не было выбора, — пояснил Иван.

В это время в просвет между тучами выглянула луна. Передо ОМОНовцем стоял плечистый чеченец, привыкший повелевать. Оба стояли на краю пропасти, и их гигантские тени падали туда.

— А вот тут ты прав, — согласился боевик. — У тебя не было выбора. Но у тебя и сейчас его нет, неужели ты до сих пор не понял? Прыгнуть в пропасть либо остаться здесь, среди гор, посреди ненавидящих тебя людей, — это все равно верная гибель.

— Посмотрим.

— Я же делаю тебе предложение, от которого ты не имеешь права отказаться. Хотя бы ради твоих родителей.

— Хватит болтать, — грубо оборвал его Иван. — Уж лучше ты прими христианскую веру, и тогда мы, может быть, тебя пощадим.

Учитывая отчаянное положение бойца, ответ прозвучал издевательски, но чеченец и бровью не повел: выдержки ему было не занимать.

— Я еще не все сказал тебе, милиционер, — произнес он вкрадчиво. — У нас есть свои люди в ваших военных структурах.

Овсиенко пожал плечами:

— Мне это известно.

— Они служат нам за деньги. За большие деньги.

— Мы выведем их на чистую воду.

— Не получится.

— Получится!

— Не о том речь, русский, — махнул рукой боевик. — Речь в данном случае идет о тебе: так или сяк ты скоро погибнешь, но память твоя будет осквернена, за это я тебе ручаюсь. Мы сфабрикуем необходимые бумаги и через наших людей, которых я упомянул, доведем их до сведения вашего командования. И тогда все узнают и здесь, и у тебя на родине, что ты перешел в нашу веру и в нашу армию, что ты добровольно воюешь против своих.

— Ничего не выйдет.

— Почему?

— Тебе не поверят.

— Ты глуп, как теленок, — коротко рассмеялся чеченец, и его оскал при лунном свете был страшен, словно у скелета. — Неужели ты думаешь, что для нас проблема — состряпать нужные документы, которым невозможно не поверить? Неужели ты не знаешь, что мы, когда нам было необходимо, делали фальшивые авизо, по которым получали десятки и сотни миллиардов рублей у ваших идиотов-банкиров?

Это была правда.

Однако чеченец, стоявший перед Иваном, несмотря на всю свою информированность, не знал главного секрета, которым владел старший сержант ОМОНа Овсиенко. Это был козырный туз бойца, которым он и намеревался воспользоваться.

— Я все сказал, — произнес чеченец.

— Ну и ладно.

— Последнее слово за тобой.

— Пошел к черту, — молвил Иван. Сказать правду, ему изрядно надоел этот самоуверенный фрайер.

— Ну что ж! — крикнул боевик. — Тогда я облегчу тебе дорогу в преисподнюю…

С этими словами он изо всей силы толкнул ОМОНовца в грудь, пытаясь свалить в пропасть. Однако Иван угадал его маневр и увернулся. В следующее мгновение они сцепились в смертельной схватке. Боец рывком отбросил автомат, которым все равно не сумел бы воспользоваться в рукопашной.

Они пытались столкнуть друг друга в черное жерло провала, борясь за каждый миллиметр пространства.

Быстро передвигаться после контузии Иван не мог, но в драке они едва ли уступали друг другу.

Говорят, в последние мгновения жизни, например, когда человек тонет, в его памяти может промелькнуть вся жизнь. Ничего такого с Овсиенко не произошло. А вспомнил он произведение Лермонтова, которое учил еще в школе. Там два героя ведут поединок на такой же вот горной площадке, высоко в горах. И тот, кто окажется побежденным, тут же свалится к чертовой бабушке в пропасть, где упадет на острые скалы и неминуемо погибнет…

Все-таки силенок и выносливости у противника оказалось побольше. Он понемногу оттеснял Ивана к краю пропасти, из которой веяло прохладной сыростью. Это придало ОМОНовцу сил, и он рванулся в сторону от опасной черты. Чеченец схватил бойца за руку и попытался вывернуть ее назад — точно так, как Овсиенко проделал недавно с ним там, внизу, близ рва, опоясывающего учебный лагерь.

Иван опять увернулся, однако силы его были на исходе. Сказались и контузия, и бессонная ночь, и неподвижное лежание в грязной жиже на дне рва, когда каждую минуту его «для профилактики» могла прошить бандитская пуля.

Видимо, его состояние почувствовал и боевик. Он все решительнее прижимал ОМОНовца к краю.

Тогда Иван решился на отчаянный маневр: обхватил его и изо всей силы толкнул в провал. Пусть хоть одним недругом меньше на земле будет…

Оба покачнулись, и чеченец отчаянным усилием оттолкнул бойца, пытаясь освободиться. Овсиенко успел упасть на четвереньки и остался на краю, а тот с диким воплем, разбудившим настороженную тишину, полетел в провал.

Иван хотел подняться, но не было сил. Руки и ноги дрожали от напряжения, голова кружилась. Тогда он распластался на каменистой почве, перевернулся на спину и уставился в небо, которое к этому времени начало понемногу очищаться от облаков. Силы покинули ОМОНовца, он не мог пошевелиться. Разглядывал звезды, которые проглядывали сквозь проредившиеся тучи, и в голову лезли дурацкие мысли вроде того, что в Забайкалье звезды совсем не такие, как здесь, в Чечне.

— Ну а что же это за страшная тайна, которую не сумел пронюхать даже начальник чеченского отряда? — спросил генерал Матейченков, когда Овсиенко сделал паузу.

— Тайна совсем простая, — произнес ОМОНовец. — Ходили мы на учениях мимо этой пропасти каждый день, то туда, то обратно, и только косились, когда обходили опасное место. А Игорь, извиняюсь, наш командир, однажды возьми и скажи: «Нам надо эту пропасть освоить…»

— Как освоить? — спросил кто-то.

— Ну, не совсем приватизировать, — пояснил майор, — хотя бы чуток поучиться подъему и спуску по крутому склону. А то все мы, друзья, гор практически и не нюхали.

Стоят бойцы у края, сгрудились, заглядывают вниз. Дело было ясным днем, солнышко светило, птицы пели в кустарнике. И чем больше заглядывали, тем менее страшной казалась им эта самая пропасть. Склон, правда, крутой, но не отвесный же! И кустарником весь пророс, корни у него жилистые, крепкие, есть за что в случае чего ухватиться.

— Будем тут учения проводить, — решил майор. — С завтрашнего дня. Каждому взять с собой необходимое снаряжение.

Кто-то пошутил:

— Парашют?

— Парашют бы не помешал, — ответил майор без тени улыбки, — но у нас его нет. Посему возьмите саперные лопатки, кирки, тросы, чтобы страховать друг друга. Попробуем освоить спуск.

— На самое дно?

— Да здесь до дна всего ничего, — ответил Геращенко. — Посмотрите, вон оно просвечивает сквозь зелень.

— Точно.

— Даже ручеек маленький виден.

— Вон он, петляет…

— …Так вот и начали мы осваивать этот спуск, товарищ генерал, — продолжил свой рассказ Овсиенко. — Убили на это дело около недели.

— Трудно было?

— Ужас! Пока ступеньку вырубишь, пока закрепишься на ней, — семь потов сойдет. Мой приятель — это который погиб потом, когда был рядом со мной, во рву, — едва не сорвался. Ступенька под ним обвалилась.

— Как же он спасся?

— Успел за куст ухватиться, который рядом рос. Ладони в кровь ободрал чуть не до самой кости. А майор еще изругал его, на чем свет стоит: не получится, говорит, из тебя классного альпиниста!..

— Ну, и довели вы эту лесенку до конца?

Овсиенко пожал плечами:

— А куда денешься?

— Вот это и есть ваша тайна?

— Ну да. Она нам жизнь спасла. Потом я узнал, что несколько бойцов при спуске разбились насмерть… Дело-то ночью было. Но большинство дна достигло.

— А с тобой как дело было?

— …Сколько времени я пролежал без движения на земле — не знаю. Часы, что были на руке, остановились. Потом я увидел, что небо начинает явственно бледнеть, и испугался, что рассвет может застать меня на дороге, где я стану добычей любого случайного чеченца. Мирные люди здесь не ходят, а для вооруженного бандита я представлял бы собой отличную мишень…

Иван подполз к краю пропасти, отыскал первую ступеньку спуска, который они соорудили, перевалился через край и, придерживаясь за выступающие корни кустарника, приступил к рискованной операции по спуску…

Далее в своем рассказе старший сержант опустил ряд подробностей. Он все же, едва несколько раз не сорвавшись, достиг дна. На камнях лежали несколько разбившихся ОМОНовцев. Трупы успели закоченеть.

Живых здесь не было.

По еле заметным следам Иван определил направление, в котором пошли друзья, и двинулся следом. Но сначала напился из ручейка, вода в котором была чистая, как слеза. Он поднимал голову, переводил дыхание и снова припадал к воде. Пил, пил и никак не мог напиться. Внутренности горели.

Дно пропасти постепенно расширялось, искать следы прошедшего отряда становилось все труднее. Голод Овсиенко утолял дикими ягодами, черемшой, однажды удалось поймать ящерку.

Ближе к вечеру, когда он продирался сквозь купу вездесущего дикого орешника, неподалеку прозвучала грозная команда:

— Стой! Стрелять буду.

Русская речь музыкой отозвалась в ушах.

— Эй! — крикнул он. — Это отряд Геращенко?

— А ты кто такой?

— Да свой я, свой!

— Я те дам свой. Ни с места.

— Стою.

— Бросай оружие.

— Нет у меня оружия.

— А это мы сейчас проверим.

Из кустов, доселе невидимый, вылез здоровенный детина и вдруг радостно возопил:

— Ванька, едреный лапоть! Ты откуда здесь взялся, черт паршивый!

Они по-братски обнялись.

— А я уже было шлепнуть тебя решил, — радостно сообщил часовой.

— С какой радости?

— Командир наказал: «Стреляй всякого, кто приблизится. Русских здесь быть не может, только враги». А я смотрю — уж больно складно ты по-русски чешешь!..

Потом было всякое: сражения с летучими отрядами боевиков, помощь мирного чеченского населения, захват в качестве трофеев вражеского оружия.

По мере продвижения по горам отряд ОМОНовцев обрастал легендами. Мол, появилась группа бесстрашных русских, они не трогают крестьян, не грабят, а местным бандитам дают прикурить, и те ничего с ними поделать не могут… хотя и стараются.

Через десяток дней майор Геращенко со своей группой вышел к дороге, которая, судя по карте, пролегала неподалеку от главного штаба объединенной группировки российских войск.

Метрах в ста пятидесяти впереди виднелись приземистые строения КПП.

— Подойдем к нашим? — предложил кто-то.

Майор критически оглядел свое воинство: загорелые дочерна лица, жуткие лохмотья, едва прикрывавшие тело. Обувь, давно просившую каши, из которой вылезали пальцы…

— Постреляют, — произнес майор.

Он и сам выглядел не лучше.

— Мы крикнем, что свои!

— Да кто нам, таким оборванцам, поверит? — покачал головой Геращенко. — Ребята решат, что мы переодетые чеченцы.

— Поверят, товарищ майор!

— Ты-то Ивану шибко поверил? — возразил Геращенко. — Чуть не подстрелил. А ведь он выглядел куда пристойнее, чем ты сейчас.

Аргумент был железный, и говоривший умолк.

— Сделаем так, — решил майор после непродолжительного раздумья, еще раз изучив карту, оставленную ему генералом Матейченковым. — Мы пойдем во-он в тот лесок и займем там оборону. А ты, — обратился он к Овсиенко, — ступай в главный штаб. Отыщи там генерала Матейченкова и все расскажи, как есть. Он пришлет людей, которые нас вызволят.

— Через КПП идти?

— Ни в коем разе! В лучшем случае — задержат неизвестно насколько, для выяснения личности. А в худшем — сам понимаешь…

— Понимаю.

— Документы первым делом потребуют… Есть у тебя документы, Овсиенко?

— Нету.

— То-то и оно. Пойдешь задами. Обойди КПП подальше. И любой ценой найди Матейченкова, только его, — заключил майор.

— И вот я здесь, товарищ генерал-полковник, — закончил свой рассказ старший сержант Овсиенко.

— Ты заслужил, Иван, самую высокую награду, — сказал полпред. — По правде сказать, вы все его заслужили! — и он потянулся к трубке экстренной связи.