Путь «Каравеллы»

Михановский Владимир Наумович

 

СЛЕДЫ

Чтобы попасть на Синее озеро, нужно пересечь поле гречихи и пройти рощу, где в мирном содружестве обитают представители чуть ли не всей земной флоры – от сибирского кедрача до южноамериканской секвойи, где можно – в соответствующее время года, конечно, – встретить и подмосковный подснежник, и киргизский тюльпан. Такая «широта диапазона» достигается тем, что каждое растение отсека обитает в собственном микроклимате, который поддерживается скрытыми в почве системами.

Либун шагал уверенно: он знал путь на озеро как свои пять пальцев.

Синее озеро было любимым уголком кока, и он торопился сюда, едва выдавалось свободное время.

Сейчас в оранжерейном только-только завязывалась осень. Листва деревьев, по происхождению принадлежащих умеренной полосе Земли, начинала кое-где блекнуть, желтеть, «опаленная кротким огнем увяданья».

Ночью прошла гроза. Возможно, последняя из летних гроз, с легкой грустью подумал Либун.

…Экипаж «Каравеллы» давно уже успел сжиться с тем, что климатическая установка оранжерейного отсека время от времени дарит им сюрпризы, совсем так, как это происходило на далекой старушке Земле. Климат на корабле был в известной степени самостоятельным, «необъезженным», как именовали его остряки-программисты, и иногда во всей красе проявлял свой строптивый нрав.

Времена года в оранжерейном сменялись в той же неторопливой последовательности, что и на невообразимо далекой, с каждой секундой все более удаляющейся от корабля Земле. Поломать эту последовательность, впаянную в нейронную память климатической системы, было невозможно.

В воздухе стоял тонкий, какой-то грустноватый запах меда. «Отрада пчел – созревшая гречиха к обочине дороги подошла», – мелькнуло в голове у Либуна.

Впрочем, какая же это дорога? Тропинка, по которой шел кок, отягощенный немудрящей рыболовной снастью, была еле приметна. Ее и тропинкой-то, собственно, можно было назвать с большой натяжкой, не то что дорогой. Это были едва приметные следы, выдаваемые то чуть примятой травой, то сломанной веточкой, то вдавленным в землю листком. Иногда попадалась глубокая, резкая вмятина – это был след щупальца Тобора.

Некоторые следы были старыми, почти смытыми дождем. Однако следы Тобора, которые не спутаешь ни с чьими другими на корабле, показались Либуну совсем свежими. «Тобор недавно был здесь», – подумал кок.

Еще один поворот, отмеченный кряжистым, раскидистым дубом – гордостью отсека, – и сразу же за деревом, вдали, в лощине, глубоко внизу блеснут сизой сталью воды Синего озера. «Почему, кстати, синего? Вода в нем чиста и прозрачна как слеза».

А там, за озером, на крутом противоположном берегу притулился низкий дощатый домик, почти скрытый разросшимся терновником: на него повышенная тяжесть на корабле оказала удивительно благотворное воздействие.

За все время полета Либун был в избушке только раз, в прошлом году, тоже осенью. Побродил и ушел, а в записной книжке, тщательно охраняемой от постороннего глаза, остался набросок осеннего пейзажа: «Смыкает веки предвечерний сон, ползет по круче ветхая ограда. Водой озерной четко отражен забытый уголок пустого сада. Смотрю на дно, в простую синеву, на бег привычный облачных скорлупок. Осенний мир, в котором я живу, – он так же позабыт и так же хрупок».

Кок обошел заячий след, поежился от утреннего холодка: зря не надел куртку. Пожалуй, слишком рано в этом году наступила осень. Подкралась как-то незаметно, робко, а теперь все в отсеке прибирает по-хозяйски к рукам.

Либун перепрыгнул лужу, едва подернувшуюся первым ледком. Ну да ничего. Солнце поднимется – потеплеет! Не беда, что оно кварцевое, питаемое управляемой термоядерной реакцией: лучи его столь же ласковы и живительны, как и щедрого земного Солнца.

Он ускорил шаг и замурлыкал под нос любимую песенку собственного сочинения:

Сны весны ясны и сини, Гроз угрозы далеки, По утрам ложится иней, Ветки волглые легки.

Хорошо начался день! Обед и ужин для экипажа выбраны и запрограммированы, а кухонные автоматы накануне не капризничали и не барахлили, что, увы, иногда случалось. В урочный час они подадут в кают-компанию, как положено, первое, второе и третье.

В композиции блюд Либун проявил изобретательность и в глубине души надеялся, что она будет по достоинству оценена экипажем. Сам он взял еду с собой, рассчитывая целый день провести на озере. Кок был неприхотлив в пище. Парочка бутербродов, термос с кофе – что еще надо человеку? Был бы клев хороший!

Выйдет солнце, напророчит Свет и радость навсегда, Сладко-сладко забормочет Пробужденная вода…

Эх, побывать бы хоть разок под настоящим солнцем, а не под этим, кварцевым! По причине высокой скорости «Каравеллы» время на борту корабля и на Земле течет по-разному, здесь оно по сравнению с земным замедляется, словно река перед тем, как замерзнуть по-зимнему.

И пока еще никому не известно, сколько веков, сколько тысячелетий пройдет на Земле за те годы, которые будет продолжаться полет «Каравеллы»…

Кок замедлил шаг, остановился, пораженный. Выронил от неожиданности пакет с завтраком.

Там, поодаль, над холмом должна возвышаться раскидистая крона дуба.

Кроны не было.

Либун подобрал пакет и медленно подошел к холму. Дуб был срезан почти у самого основания. Кок обошел вокруг рухнувшего, навзничь поверженного великана, зачем-то сорвал желтый, зрелый желудь и внимательно осмотрел его, словно желудь мог ему что-то объяснить.

Затем опустился на корточки и потрогал пень. Тот был гладким на ощупь, словно отполированным.

Как свалили дуб? Спилили? Но вокруг не было и следа опилок. И потом, кто мог учинить это варварство? «Тобор!» – обожгла Либуна мысль. Для Тобора, конечно, свалить дуб было бы пустяком. Но зачем он мог это сделать?..

Рядом с пнем возвышался маленький дубок, поднявшийся уже здесь, на корабле, во время полета.

Настроение у кока было испорчено.

Он поднялся, отряхнул с колен комья влажной земли. Кажется, встреться ему сейчас Тобор – разорвал бы его в клочки.

– Разорвал бы его в клочки! – вслух повторил негромко Либун и против воли усмехнулся. Разорвал бы в клочки! Это Тобора-то! Ведь истинного предела его силы и выносливости, пожалуй, не знает никто, даже всезнающий капитан: Тобор и в полете продолжает совершенствоваться и набирать мощь, как вот этот молодой дубок.

Еще в зеленом городке, задолго до старта «Каравеллы», о Тоборе ходили легенды. Его имя – Тобор Первый – было, наверно, популярнее самой известной звезды стерео. С универсальным роботом пришлось в свое время немало повозиться биоинженерам Зеленого. Чего стоит, например, тот случай, ставший с тех пор хрестоматийным в роботехнике, когда Тобор едва не провалил заключительные испытания! Фильм об этом легендарном событии был в стереотеке «Каравеллы», и люди время от времени обращались к нему, как обращаются к томику любимых стихов, которые и так помнишь наизусть. Тобор, правда, смотреть этот фильм не любил.

Много после того драматического эпизода пришлось повозиться ученым Зеленого городка, чтобы устранить у Тобора явление, аналогичное усталости, добиться того, чтобы его клетки, выращенные в камерах синтеза, в Башне безмолвия, работали бесперебойно, на манер отлично отлаженного механизма.

Ясно, что для Тобора, продолжал размышлять Либун, медленно спускаясь к озеру, свалить дерево, даже такое крепкое, как старый дуб, не составляло никакого труда. Но почему таким идеально гладким получился срез? А главное – именно ли Тобор виновник? 

 

ВСТРЕЧА

Либун не спеша шел прибрежной полосой, наблюдая за стайками серебристой плотвы. Мелкие рыбки резвились, привлеченные теплыми солнечными лучами. Либун упер руки в колени и стал присматриваться повнимательнее. Там, поодаль, где песчаное дно начинало резко понижаться, он заметил какое-то вздутие вроде пологого бугра. Тысячу раз он тут купался, но бугра что-то не замечал.

Больше всего, однако, кока поразило то, что плотва, резвящаяся в воде, избегала подплывать к этому вздутию на дне, словно оно таило для рыбок неведомую опасность.

Либун вытащил из кармана пестрый шарик биосвязи. Оставалось сжать его в кулаке, назвать соответствующий шифр и вызвать аварийный отсек. Но кок медлил. И так он пользуется на корабле репутацией человека чрезмерно осторожного и мнительного. А может, это небольшое вздутие на дне – просто груда песка, намытая волнами. Что же касается поведения плотвы, то это, возможно, просто плод его разгоряченного воображения. Мало ли что может привидеться! Да и вообще поведение рыбешки ни о чем, в сущности, не говорит.

Либун представил себе желчное лицо начальника аварийного отсека, с недоверчивой ухмылкой выслушивающего неубедительный рассказ кока о прихотливом поведении стаек плотвы, и решительно спрятал шарик биосвязи в карман. Известно ведь, что биосвязью по корабельной инструкции можно пользоваться только в экстренных случаях, о чем в данном случае речи нет.

Вот варварски загубленное дерево – дело другое! Тут, как говорится, факт налицо, и от этого не отвертеться. Пусть виновник отвечает!

Почти бегом кок добрался до выхода из отсека. Люк за ним закрылся с глухим вздохом.

Дойдя до ленты транспортера, поджарый Либун легко прыгнул на нее и покачнулся, едва удержав равновесие.

Коридорные отсеки, по которым пролегал путь Либуна, в этот час были пустынны. Коку вдруг представилось, что весь экипаж погиб, вымер, исчез, и он единственный из людей, который остался в живых на весь большой, словно город, корабль…

Для всех корабельный кок был желчный, не без определенной дозы ехидцы человек. Но едва ли кто-нибудь на «Каравелле» догадывался, что ехидца кока не более чем мимикрия, защитная броня, под которой скрыта чувствительная и чуточку сентиментальная душа. Либун даже стихи писал, о чем не ведал никто, если не считать Тобора.

Нужно сказать, что кока и Тобора связывали прочные узы взаимной симпатии. Конечно, Тобора на корабле любили все без исключения, если можно говорить о любви человека к огромному искусственному белковому созданию, машине, наделенной разумом и недюжинной силой. А впрочем, почему бы и не говорить в данном случае о любви? Говорим же мы о любви человека к родному дому, городу, стране… Наконец, ведь может же человек любить свой гоночный мотоцикл, аэросани, самолет?

Когда коку до обсерватории оставался пяток шагов, из-за угла коридорного отсека вынырнул Тобор. Он перемещался легко, как на учебном полигоне Зеленого городка.

– Тобор! – крикнул Либун, и эхо гулко прокатилось по коридорному отсеку и замерло в дальних закоулках.

Черная молния отделилась от пола и метнулась к коку, мягко опустившись на пружинящие щупальца в нескольких сантиметрах от неподвижной человеческой фигуры. Либуну даже показалось, что под огромной массой Тобора дрогнул нейтритовый пол, но это, конечно, было игрой воображения.

– Доброе утро, Феликс, – сказал Тобор.

Длинная фигура Тобора в ожидании распласталась на светящемся полу. Либун оглядел ее так, будто видел впервые.

– Почему ты не на Синем озере? – спросил Тобор, первым нарушая затянувшуюся паузу.

– Беда случилась, Тоб, – сказал кок.

Робот неуловимо быстрым движением приподнялся на передних щупальцах, сразу же став выше собеседника на добрых полтора метра.

– Беда? – повторил он.

– Неприятность, скажем так, – поправился Либун, глядя снизу вверх в поблескивающие блюдца-фотоэлементы насторожившегося Тобора. Что-то скрывается там, в гибком и сложном счетно-решающем устройстве робота, которое совершенствовалось с каждым годом полета? Какие мысли зреют в нем? Определи попробуй!

– Почему ты так смотришь на меня, Феликс? – спросил медленно Тобор.

– Как – так?

– Необычно.

– Скажи, Тобор, ты был в оранжерейном отсеке? – негромко произнес Либун.

– Я бываю там регулярно. Как и в прочих отсеках «Каравеллы», – сказал Тобор.

– Когда ты был там в последний раз?

– Вчера.

– И не заметил чего-либо необычного?

– Заметил.

Либун оживился.

– Что это было?

– Поваленное дерево.

– Расскажи подробней.

– Дерево, надо полагать, повалила осенняя буря. Я наткнулся на него случайно. Поднимался вдоль русла ручья. – Тобор говорил короткими, рублеными фразами, отделяя одну от другой малыми, еле уловимыми паузами.

– Что ты сделал с деревом?

– Убрал.

– Как же ты убрал его?

– Ствол перегородил ручей, – продолжал Тобор. – Вода разлилась, образовалась запруда. Я ликвидировал непорядок: разделил ствол на куски и сбросил их в аннигилятор.

– Так-так… Дерево ты лазером резал?

– К чему лазером? Это ведь не сталь и не алмаз, а обычная древесина. Я просто щупальцами разломал ствол на части.

– И ты сообщил об этом?

– Сообщил.

– Когда?

– Вчера же, – сказал Тобор. – И заодно посоветовал климатологам немного поумерить мощность грозовой установки. Бури, которые валят на корабле большие деревья, – это уж слишком.

– Что же климатологи?

– Согласились со мной.

Либун стоял перед Тобором, лихорадочно соображая: с каких пор робот говорит неправду? И каким образом оказалась способной на это его, казалось, безупречная логическая схема? Неужели в чем-то просчитались создатели Тобора, инженеры и ученые Зеленого городка? Если так, то Тобор из верного и могучего помощника превратился в злейшего врага, способного загубить полет, уничтожить «Каравеллу».

– Ты лжешь, Тобор! – воскликнул кок. – Никуда ты ствол не убирал. И я догадываюсь, чья это работа. Дуб валяется у озера. Хоть бы следы замести потрудился!

– Дуб ни при чем, Феликс! – рявкнул Тобор так, что Либун попятился. – Я говорю про березу, что росла над ручьем, в восточном секторе отсека.

– Странно, очень странно… – пробормотал Либун и опустил голову. Перед глазами все еще стояло могучее семисотлетнее дерево, словно срезанное под корень гигантской бритвой.

Знаменитый дуб пересадили в оранжерейный отсек «Каравеллы» из Коломенского заповедника, как дар работников исторического музея под Москвой.

Дуб погиб, причем в этом едва ли виноваты слепые стихии. Если это дело не Тобора, то чье же тогда?..

– Послушай, Тобор, – спросил Либун. – Ты не обнаружил в поваленной березе ничего необычного?

– Необычное было.

– Излом?! – воскликнул кок.

– Излом, – подтвердил Тобор.

– Ровный?

– Как Евклидова плоскость.

– Ты об этом доложил Луговской?

– Нет.

– Дуб и береза срезаны одинаково, – сказал Либун. – Нужно подробно рассказать обо всем астробиологам. У меня тоже есть для них кое-что. Пусть возьмут манипуляторы и прочешут весь оранжерейный отсек.

– Что предпринять – это уж дело капитана, – бросил реплику Тобор.

Либун, вздохнув, посмотрел на свой термос, где булькал так и не выпитый кофе, и сделал несколько шагов к струящейся ленте, с которой соскочил несколько минут назад.

– Прыгай на меня! – предложил Тобор, нагибаясь. – Со мной быстрее.

Кок замешкался.

– Боишься, Феликс, шишки набить?

– Боюсь, – улыбнулся кок.

– Зря!

Либун вскочил на Тобора, после чего робот огромным, точно рассчитанным прыжком преодолел весь коридорный отсек до самого поворота. 

 

НЕВЕДОМОЕ

К взволнованному рассказу Либуна капитан отнесся весьма серьезно.

В звездном поиске не бывает мелочей. Ничтожное на первый взгляд происшествие может перерасти в трагедию, если вовремя не обратить на него должного внимания.

– Мир и ладонью можно закрыть, если близко к глазам поднести, – заметил капитан, когда кок умолк.

Особый интерес капитана вызвал рассказ Либуна о выпуклости на дне Синего озера, выпуклости, которой прежде не было и которую обминают рыбьи стайки. Живые существа – чуткие барометры, они способны первыми почувствовать приближение бури…

Прочесывание оранжереи отсека, однако, мало что дало. Действительно, оба необычно гладких пня были на месте, и возле второго лежал могучий патриарх лесов, протягивая узловатые ветви к прозрачной воде озера.

– Бедняга! – сказала Александра Ромуальдовна, словно о живом существе, и положила руку на шероховатый ствол поверженного исполина.

Володя энергично протянул руку к пню.

Старпом отвел его руку.

– Не нужно, Володя, трогать срез, – сказал он. – Сделаем сначала бактериологический анализ.

Либун, казалось, едва не приплясывал от нетерпения, наблюдая, как астробиологи готовятся к анализу живой древесной раны. Он попробовал было давать советы, но кто-то из биологов осадил его, заметив, что здесь не камбуз. После этого Либун на время прикусил язык и лишь молча наблюдал, как, руководимая людьми, ловко стыкуется друг с другом гирлянда биоманипуляторов.

Луговская отдавала короткие и энергичные команды, которые тут же выполнялись: старший астробиолог пользовалась на корабле заслуженным уважением.

Тобор стоял чуть поодаль, на холме, неподвижный, словно изваяние, и казался безучастным ко всему происходящему. Но люди знали, что он всеми своими анализаторами чутко и трепетно впитывает каждый бит информации.

Пока биологи делали экспресс-анализ среза, другие группы продолжали осмотр отсека. Чуть отдохнув, и Ольховатский примкнул к одной из рабочих групп.

Когда люди отошли от поваленного дерева уже на порядочное расстояние, над ними со свистом пронеслась огромная темная масса: это Тобор, что-то решив для себя, определил очередное направление поиска.

Несмотря на тщательные и продолжительные поиски, срезанных и погибших деревьев в оранжерейном отсеке больше не нашли. Правда, дотошный Тобор приволок из каких-то дальних уголков несколько веток орешника и боярышника, срезанных все тем же странным манером, но это было все.

А вот у озера Либуна ждал афронт.

Дело в том, что никаких таинственных возвышенностей на озерном дне обнаружено не было.

– Вот, вот это место! – повторял кок, волнуясь так, что на щеках его выступили красные пятна.

– А вы не ошиблись, Феликс Анемподистович? – поинтересовался старпом.

– Исключено! Совершенно исключено, Георгий Георгиевич! – воскликнул Либун и добавил: – Я ведь всегда купаюсь здесь и знаю это место как свои пять пальцев.

– В таком случае куда же подевалась эта возвышенность, голуба душа? – спросил старший врач корабля.

– Понятия не имею, Дмитрий Анатольевич, – ответил растерянно Либун и развел руками.

Ольховатский начал было что-то говорить о чрезмерно буйных фантазиях, которые могут заслонить действительность, но умолк под жалобным взглядом кока.

Голенастые цапли-манипуляторы, повинуясь нетерпеливым командам поисковиков, сновавших на берегу, исследовали обширный участок дна. Взбаламученный манипуляторами песок быстро, повинуясь повышенной силе тяжести, оседал на дно.

Ничего!

На кока смотреть было неловко.

– Не мог, никак не мог я ошибиться! – повторял он все время, словно в бреду.

– А если и ошиблись, то слава богу, Феликс Анемподистович! – заключил капитан, когда последний манипулятор, отряхивая капли воды, вылез из озера.

К песчаной кромке спустилась Луговская.

Молодая женщина, бледная от волнения, подошла к капитану. Тот смотрел на нее выжидающе.

– Докладываю результаты экспресс-анализа, – сказала она. – Никаких следов микроорганизмов на обоих срезах не обнаружено.

– А на срезанных ветвях?

– То же самое.

– Возьмите срезы со стволов и ветвей с собой, – распорядился капитан. Исследования продолжат как астробиологи, так и астрофизики, – обернулся он в сторону Ранчеса.

Игуальдо кивнул.

– Что скажете, Георгий Георгиевич? – спросил капитан у старпома.

– Думаю, все это серьезно, – ответил Суровцев. – Пока мы действуем с завязанными глазами.

Штурман добавил:

– И со связанными руками!

Капитан обвел всех взглядом.

– Команда – по местам! – сказал он. – А за оранжерейным нужно установить постоянное наблюдение. – Это уже относилось главным образом к Тобору, под командой которого находилась самая большая на корабле группа подсобных манипуляторов.

Подавленные, покидали члены экипажа оранжерейный отсек. Каждый без слов понимал, что – впервые с памятного старта – Неведомое властно вторгалось в жизнь «Каравеллы».

– Знаешь, Володя, – сказал старпом, беря Ольховатского под руку, когда они подходили к черному ручью ленты, – у меня такое ощущение, что с каждой ничтожной секундой мы погружаемся в какую-то пучину…

– В пасть зверя, – мрачно добавил кок.

– В ловушку, – вздохнула Луговская.

– С каждой ничтожной секундой… – повторил Владимир слова приятеля. – А знаешь, Жора, секунда вовсе не такой уж ничтожный срок. За одну секунду мы удаляемся от Земли на…

– Довольно, довольно цифр! – оборвала его Луговская.

– Интересно, который теперь год на Земле? – вздохнул кто-то за его спиной, прерывая тяжелое молчание.

У Ольховатского до дежурства в энергетическом отсеке остался еще часок свободного времени, и он решил провести его как всегда.

– Сыграем партию. Валя? – обратился он к штурману.

– Только не сегодня, Володя, – ответил Орленко и почему-то отвел глаза.

– Ты занят?

– Да, дельце одно есть, – торопливо согласился штурман. – И устал я…

Настаивать Владимир не стал: Валентин и впрямь выглядел усталым. Честно говоря, и сам энергетик почувствовал вдруг приступ непонятной сонливости, хотя накануне неплохо выспался.

«Пришлось нам всем повозиться с оранжерейным отсеком, – подумал он, идя к себе. – И, увы, пока без толку».

Несколько дней два погубленных дерева из оранжерейного отсека были главной темой всех разговоров на «Каравелле».

Срезы с пней и веток исследовались и так и этак, вслед за манипуляторами водолазы вкупе с Тобором обследовали каждую пядь озерного дна. Попробовали с разных глубин брать пробу на радиоактивность, однако последняя не превышала обычного уровня.

…После утренней поверки отсеков капитан задержался у пульта внутренней связи. Необъясненное до сих пор происшествие в оранжерейном беспокоило его больше других. Беспокоило по двум причинам. Во-первых, своей таинственностью. Капитан не представлял себе ни того, кто мог бы это сделать, ни – в равной мере – того, как можно срезать два огромных дерева, словно соломинки.

Была и вторая причина. Она состояла в том, что оранжерейный отсек был едва ли не главным звеном в системе жизнеобеспечения корабля. Поступающий из всех отсеков воздух регенерировался здесь, и именно из оранжерейного он по трубам растекался живительным потоком, питая все прочие отсеки «Каравеллы».

На имеющихся запасах кислорода, как бы ни были они велики, в космосе долго не продержишься. Ну, неделю. Ну, месяц. Ну, полгода. Но ведь полет «Каравеллы» продлится не один десяток лет – это в самом благоприятном случае… Ясно поэтому, что на корабле должен существовать замкнутый жизненный цикл, когда необходимые для жизни экипажа вещества постоянно обновляются, восстанавливаются, регенерируются.

Капитан понимал лучше всех: если работа оранжерейного отсека разладится – экипаж будет обречен на мучительную смерть от удушья. Химические методы регенерации дела не спасут – они только смогут продлить агонию корабля на некоторое время.

Каждый из руководителей отсеков высказывал свое мнение по поводу происшедшего. Зазвучали разгоряченные голоса, мелькали, сменяя друг друга, лица на переговорном экране.

Первым слово взял Игуальдо Ранчес, старший астрофизик «Каравеллы».

– Во всем виноваты космические лучи, – сказал он твердо. – Это они проникли сквозь обшивку оранжерейного отсека и срезали по пути два дерева, а заодно и несколько веток.

Сразу же вспыхнул хор несогласных голосов, из других отсеков посыпались реплики.

Атмосфера накалялась.

Ранчес обвел всех глазами.

– Суть во вторичном излучении, только и всего? – произнес он. – Напомню, что по теории относительности при возрастании скорости возрастает и масса движущегося тела. А это означает, что – при определенных условиях – переполох в оранжерейном отсеке мог вызвать один электрон.

– Один-единственный электрон? – переспросила недоверчиво Луговская.

– Именно один-единственный, Александра Ромуальдовна! – блеснул Ранчес черными, чуточку цыгановатыми глазами. – Для этого достаточно, чтобы он двигался с субсветовой скоростью.

– Это вы того, голуба душа, – усомнился корабельный врач Логвиненко, который не был силен в физике. – Хватили, голуба душа, как говорится.

– Постарайтесь понять одну простую штуку, Дмитрий Анатольевич! – живо перевел на него взгляд Игуальдо. – У любой летящей частицы масса, как бы ни была она мала сама по себе, может возрастать неограниченно. Все зависит только от ее скорости!

– Секундочку! – не выдержал кок. – Выходит, масса летящего электрона может превзойти, например, массу «Каравеллы»?..

– Не то что массу корабля, но даже массу целой планеты, целой звезды, дорогой кок, – ответил Ранчес. – На наше счастье, этого не произошло, иначе от корабля осталось бы мокрое место.

– Вернемся к началу: что же все-таки, по-вашему, произошло? – охладил страсти капитан.

– Произошло событие меньшего масштаба, – сказал Игуальдо. – Нам встретилась частица гораздо более «медленная». Но все же ее импульса хватило на то, чтобы преодолеть защитные поля корабля и достичь обшивки. Этот экзотический космический снаряд самую обшивку не пробил, завяз в ней: силенок не хватило. Потому-то и смолчала сигнальная система корабля.

– Остроумно, – заметил капитан. – А дальше?

– А дальше просто. Затормозившись в обшивке корабля, дерзкая частица сумела где-то на полпути расщепить несколько ядер защитного вещества, что и вызвало в оранжерейном отсеке один или несколько направленных пучков вторичного излучения.

– Вроде струйки пара из чайника? – уточнил Либун, чрезвычайно довольный тем, что сумел разобраться в сложной физической теории, изложенной Ранчесом.

– В твоей теории не все ладно, Игуальдо, – сказал Дмитрий Анатольевич, – хотя я и неспециалист в астрофизике!

– Не спорю, – съязвил Ранчес.

– Но зато всегда был в ладах с обычной логикой, голуба душа, – продолжал невозмутимо Дмитрий Анатольевич, игнорируя шпильку. – И, кроме того, знаю свое врачебное ремесло. Если в тело человека попадает осколок, то он на своем пути повреждает все ткани…

– Слово астробиологам, – сказал капитан, жестом устанавливая тишину.

Ольховатский посмотрел на Алю: она, видимо, волновалась. Впрочем, румянец шел ей – она показалась ему еще более красивой, чем всегда.

– Мы считаем, что все дело в бактериях, – сказала она. – В гибели деревьев повинны споры, неизвестным путем проникшие на корабль из космоса.

– Час от часу не легче! – воскликнул Ранчес. – Но ведь вы же сами проводили бактериологический анализ срезов, Александра Ромуальдовна!

– Проводила.

– И не обнаружили никаких бактерий!

– Это говорит только о несовершенстве нашей аппаратуры, – спокойно парировала Луговская.

…И было еще одно обстоятельство, самое неприятное и тягостное. То, что проскальзывало в недоговоренных фразах, в том, как члены экипажа внезапно отводили глаза друг от друга.

Это было то, к чему приводила самая что ни на есть непритязательная логика.

Уж коль скоро считать аксиомой, что ни Тобор, ни корабельные манипуляторы не повинны в гибели старых деревьев.

Коль скоро рухнула гипотеза о том, что деревья срезали космические лучи, либо вторичное излучение, либо еще что-то в этом роде.

Коль скоро не подтвердилось предположение о том, что деревья погубили неведомые бактерии, проникшие на «Каравеллу» из открытого пространства…

Что же остается? Остается только одно: деревья срезал кто-то из членов экипажа.

Но опять-таки: кто, каким способом и для чего?.. Корабль погубить?

К концу обсуждения оранжерейных дел каравелляне во весь голос заговорили об этой версии. «Если болезнь обнаружена, ее надо лечить, голуба душа, – выразил Дмитрий Анатольевич общую мысль. – Попытаться загнать ее внутрь – значит погубить организм».

Каждый понимал, что срезать дерево, даже такое мощное, как четырехобхватный дуб, лазерным лучом не представляет труда.

Правда, лучевой инструмент, необходимый как для ремонтных работ на корабле, так и при выходе на новые планеты, держали в отдельном отсеке. Но отсек-то не охранялся! Да и кому такое могло прийти в голову – охранять на корабле что бы то ни было?!

Сразу после всеобщего совета корабля капитан решил посетить штурманскую рубку. Что-то тут его беспокоило, хотя что именно, он и сам едва ли сумел бы объяснить. Быть может, странное выражение лица старшего штурмана?

На первый взгляд все в штурманском отсеке выглядело по-обычному. Ровно мерцали щитовые панели. Весело перепрыгивали от одной логической ячейки к другой разноцветные огоньки, отчего счетно-решающее устройство казалось живым. Пол впитывал звуки шагов.

Старший штурман сидел в кресле, запрокинув голову и прикрыв глаза. Он не слышал, как в рубку вошел капитан.

Капитан остановился посреди отсека, оценивая обстановку. На навигационном пульте горит зеленый глазок – это значит, что все в порядке, орбита «Каравеллы» не отличается от расчетной, нос ее по-прежнему строго нацелен на невидимую точку эфира в созвездии беты Лиры – цели полета корабля.

– Валентин Степанович! – позвал негромко капитан, подойдя к креслу.

Валентин открыл глаза. Увидев капитана, он смутился, хотел было вскочить, но вместо этого вдруг сладко потянулся, что повергло его в окончательное смущение.

В одурманенной голове штурмана еще роились остатки видений, только что покинувших его, – одно диковиннее другого. Никогда у него не было столь многокрасочных снов. Не лезть же, в самом деле, со своими снами к капитану.

– Давно в последний раз были в оранжерейном отсеке, Валентин Степанович?

Штурман побледнел.

– По… понимаю… – пробормотал он, заикаясь. Посмотрел в упор на собеседника и продолжал: – В последний раз я был там неделю назад. Ничего подозрительного не заметил. Могу поклясться, что находился, как это говорится, в здравом уме и твердой памяти…

Капитан покачал головой и вышел. Какое-то саднящее чувство продолжало беспокоить его. Он торопился в медицинский отсек, чтобы обсудить с Дмитрием Анатольевичем то, что только что произошло в штурманском.

Человек уснул на посту! Само по себе это было беспрецедентно.

«Переутомились люди. Тут нужно что-то придумать», – думал, нахмурясь, капитан, в то время как лента несла его вдоль бесконечных коридорных отсеков. 

 

НЕПРИЯТНОСТИ

Для отопления, освещения и миллиона прочих нужд экипажа установку давал «Катеноид» – система, внутри которой непрерывно шла управляемая термоядерная реакция. За непроницаемыми стенками, за магнитными перегородками бушевала укрощенная плазма, день и ночь пылало и плавилось маленькое ручное солнце.

«Каравелла» выполняла корректировку курса, как вдруг раздался вой аварийной сирены. Тобор мигом сориентировался и рявкнул в переговорное устройство.

– В камбузе включена аварийная энергоустановка!

Взбешенный капитан сжал биопередатчик так, что тот хрустнул.

– Либун! Почему аварийку включили?

– Потому что основная подача отключилась.

У капитана голос перехватило.

– Вы что же, Феликс Анемподистович, – произнес он негромко, – не знаете разве, что аварийна включается, только когда грозит катастрофа?..

И тут кок ответил фразой, которая впоследствии прочно вошла в корабельный фольклор.

– А разве это не катастрофа, когда не на чем борщ сварить?

Капитан ограничился тем, что чертыхнулся, правда, весьма основательно и витиевато, и велел Либуну немедленно отключить аварийку.

Но оказалось, что кока не ругать, а хвалить надо: он первый заметил аварию. Произошло это спустя несколько суток после загадочного происшествия в оранжерейном отсеке «Каравеллы».

Через минуту Тобор нашел место аварии: возле штурманского отсека был перерезан энергопровод.

Но перехватить нейтритовый кабель, к тому же снабженный тройной изоляционной оболочкой, не так-то просто, как срезать дерево. Ольховатский с помощью Тобора быстро заменил поврежденный участок кабеля.

До этого Ольховатский внимательно осмотрел срез: он был ровный, как поверхность зеркала. Знакомый почерк!

Только тут энергетик обратил внимание, что все еще жив, хотя касается рукой кабельного среза. Почему его до сих пор не убил чудовищный поток энергии, который должен был хлынуть через тело?

Оставалось выяснить, почему не сработала аварийная система. Они с Тобором быстро докопались до сути: она оказалась отключенной…

Ольховатский доложил о случившемся капитану.

У его дублера все энерговоды были в порядке – он проверил их перед тем, как сдать Владимиру дежурство. С того момента, как Ольховатский заступил на дежурство, прошли считанные минуты. Следовательно, несчастный случай (или авария, или диверсия – можно называть как угодно) мог произойти только в этом коротком промежутке времени.

В энергоотсек за это время никто не заходил. Что же, выходит, он сам перерезал кабель?!

Капитан внимательно выслушал Ольховатского. Когда тот кончил, он задал вопрос:

– Владимир Николаевич, у вас в отсеке имеется лучевой инструмент?

Энергетик смешался.

Дело в том, что некоторое время назад ему пришлось брать из подсобного отсека лучевой сшиватель по какой-то надобности. По инструкции он должен был сразу же вернуть сшиватель на место, однако не сделал этого. Грех небольшой, и обычно на «Каравелле» смотрели на подобные вещи сквозь пальцы. Однако теперь-то наступали другие времена!

– Имеется… – сказал Ольховатский.

– Какого действия?

Он опустил голову.

– Веерного.

Лицо капитана рывком приблизилось, вынырнув из глубины экрана.

– Больше повреждений в отсеке нет? – спросил он.

– Нет.

– Так… Пока нити тянутся к штурманскому… – протянул капитан. – Ну а как ваше самочувствие, Владимир Николаевич?

Ольховатский пожал плечами, уже догадываясь, куда клонит капитан. И следующая его фраза подтвердила догадку.

– Езжайте к Логвиненко.

– Гипноз?..

– Да. Пусть всесторонне обследует вас на этот предмет, Владимир Николаевич.

 

ПОИСК

Медицинский отсек, обычно пустынный, поразил Ольховатского обилием народа.

Логвиненко встретил его у входного люка, словно поджидал.

– Проходи, проходи, голуба душа! – пропел он.

Никто не обращал на вошедших внимания: у каждого хватало собственных забот.

– Вот сюда, сюда, на стульчик садись, – продолжал Дмитрий Анатольевич, втискивая его в глубину импровизированной диагностической машины, призванной определить, подвергся, ли данный индивидуум гипнозу.

Ольховатский сел. Со всех сторон к нему потянулись щупальца-датчики разного калибра. Ему почему-то вспомнился чудовищный спрут из «Тружеников моря» – он недавно перечитывал роман Виктора Гюго. Сходство показалось настолько живым, что он невольно поморщился.

– Зря, зря дуешься, голуба душа, – покачал головой Дмитрий Анатольевич, уловивший гримасу. – Обижаться не надо. Не надо, голуба.

– Я не обижаюсь.

– Капитан отвечает за все, понимать нужно.

– Да гипноз-то при чем?

– А гипноз, доложу тебе, голуба душа Володя, штука препаскудная. С помощью гипноза, то есть стороннего воздействия на волю и психику человека, можно заставить его сделать против воли многое, очень многое…

– Допустим, можно заставить, – согласился Ольховатский, без всякого удовольствия наблюдая, как Дмитрий Анатольевич набирает в шприц какую-то розовую жидкость. – Допустим, против воли человека. Но ведь я же запомнил бы все, что делал в состоянии гипноза?..

– Ошибаешься, голуба, – покачал головой Логвиненко. – В том-то и закавычка, что сознание загипнотизированного на это время полностью отключается!

– Так я бы потом вспомнил, что делал. После окончания действия гипноза!

– И опять пальцем в небо, голуба, – меланхолически произнес Дмитрий Анатольевич и закатал рукав куртки энергетика. – Гипнотизер при желании может стереть из твоей памяти все, что ты делал в состоянии гипноза.

– Это как?

– А с помощью простой команды, голуба: «Когда вы проснетесь, то забудете все, что делали!» Усваиваешь?

– Гм… когда проснетесь! Но, черт возьми, до гипноза-то я ведь должен был увидеть его, мерзавца, который меня загипнотизировал? – взорвался Ольховатский. – До гипноза я же был в нормальном состоянии, правда?..

– Правда.

– Почему ж я его не запомнил?

– Спроси у меня что-нибудь полегче, Володя, – попросил Дмитрий Анатольевич.

– Я-то думал, медицина всесильна.

Безвозвратно канули в прошлое беспечные деньки, когда жизнь на корабле текла спокойно, словно равнинная река, которая движется медлительно, отражая в себе весь окрестный мир и словно боясь не то что расплескать всколыхнуть его.

Каждый день теперь люди ждали подвоха.

Во всех бедах – впрочем, пока не очень большого калибра, – которые случались на «Каравелле», начала прощупываться одна закономерность, которую первым угадал капитан: все эти несчастья, словно деревья в бурю, склонялись в одну сторону, и этой стороной был штурманский отсек корабля.

Особняком стоял случай в оранжерее, с которого, собственно, все и началось. Но это было то исключение, которое подтверждает общее правило. Кстати, в оранжерейном отсеке после того памятного случая, когда Либун обнаружил срезанный дуб, а Тобор – березу, больше никаких неприятностей не происходило.

Что же касается штурманского отсека, то на него неприятности посыпались как из рога изобилия. Захворал Валя, и серьезно, недомогали его сотрудники. То и дело разлаживалась следящая система, до сих пор в течение многих лет работавшая безупречно, и каждый раз приходилось «приводить ее в чувство», по выражению Георгия Георгиевича.

А в один прекрасный день выяснилось, что на координатной сетке двойная звезда беты Лиры – цель полета – смещена. Это обстоятельство обнаружил дотошный Тобор. Не сделай он этого – и очередной сеанс коррекции курса увел бы «Каравеллу» далеко в сторону.

Что или кто повинен в этом смещении? Причин можно было надумать немало, но когда много причин – это значит, что нет ни одной достоверной.

Штурманский отсек по приказу капитана был взят под усиленный контроль, и отныне вездесущего Тобора можно было встретить там чаще, чем в любой другой точке «Каравеллы».

Постоянными беспорядками в штурманском отсеке, конечно, больше всех был расстроен старший штурман Орленко. Но держался он стойко.

Между тем жизнь на корабле шла своим чередом.

Осень – грибная пора, и Ольховатский вздумал как-то в воскресенье пойти по грибы. Оранжерейный был пустынен. Холодно в нем показалось, промозгло. Сентябрь хозяйничал вовсю. Тропические и субтропические растения, заботливо укутанные невидимыми защитными полями, были погружены в спячку.

С грибами ему не повезло. Для «грибной охоты» нужны терпение и сноровка, а он был начисто лишен этих качеств.

На «Каравелле» наступал вечер. Начинали светиться стенные изогнутые поверхности, глуше и тише шумели озонаторы. Неведомо где возникавшая музыка струилась волнами, то усиливаясь, то пропадая. За все годы полета он так и не удосужился спросить кибернетика Марата, где вмонтированы звуковые источники.

Музыка всякий раз была другая. Сколько помнил Владимир, она никогда не повторялась. Игуальдо как-то раз всерьез уверял его, что музыка на корабле родится «из ничего»: она, мол, вызывается настроением человека, который в эту минуту пересекает коридорный отсек.

Всем, впрочем, давно было известно, что Ранчес – человек, любящий мистифицировать. Его хлебом не корми, а дай разыграть кого-нибудь.

Ольховатский изготовился перепрыгнуть на ленту, ведущую к Вале, но его перехватил невесть откуда вынырнувший Либун.

– Заскочи на минутку, Володя, – попросил кок. И что-то в его голосе было такое, что энергетик сдержал готовый сорваться с языка отказ и двинулся за Либуном.

В каюте у Либуна было чистенько, каждая вещь лежала на своем месте. Характер хозяина наложил отпечаток на обстановку. Ольховатский с интересом оглядывался, поскольку попал сюда впервые.

– Что выпьешь, Володя? – захлопотал кок.

– Безразлично.

– Тогда выпьем «бессмертник», – решил Либун.

Ольховатский присел на стул и принялся потягивать «бессмертник» – смесь апельсинового и грушевого сока, сдобренную соком трабо. Когда шел сюда ноги гудели: видно, здорово находился сегодня. А теперь вот с каждым глотком усталость проходила, таяла, словно ледышка, брошенная в теплую воду.

– Одиноко мне, – пожаловался Либун. – Когда делом занят – хоть как-то забываешься. А так… мысли всякие одолевают.

Когда допили коктейль, Либун достал из кармана потрепанную записную книжку и сказал:

– Хочу прочитать тебе одну вещь.

Владимир улыбнулся.

– Новый рецепт для приготовления блинчиков?

Кок смутился.

– Это стихи.

– Стихи?

– Да так… одного приятеля…

И сколько мне еще сквозь хаос, Не зная ни ночи, ни дня, Шагать вселенной, опираясь На столб высокого огня? Как утром первого творенья Здесь тьма темна и свет слепящ. Кто разгадает сновиденья От века непробудных чащ?

Стихи Владимиру понравились, однако он раскритиковал их.

– Он все перепутал, твой приятель, – сказал Ольховатский. – Почему это: «не зная ни ночи, ни дня»? На «Каравелле» день сменяется ночью в точности так, как на Земле.

– У тебя нет поэтического воображения, – разозлился Либун.

С тяжелым сердцем, кое-как простившись с Либуном, Владимир отправился-к Валентину.

Но, видно, в этот день ему не суждено было добраться до штурмана – и очень жаль… Заглянув в кают-компанию, он наткнулся на Георгия Георгиевича, который просматривал пачку перфокарт.

 

ЗАГАДКА

…Это случилось четыре дня назад.

Штурман Орленко проснулся среди ночи, словно от толчка. Когда глаза привыкли к темноте, он заметил на стене, прямо перед собой, пятно. Оно слабо светилось. Это был какой-то необычный свет. Во всяком случае, прежде такого штурману видеть не приходилось.

«Что за чепуха», – пробормотал штурман и протер глаза. Пятно на стене не исчезало.

Он спрыгнул с гамака, подошел к стене. Включить свет позабыл. От непонятного волнения перехватило дыхание. Штурман осторожно дотронулся до пятна: это был упругий нарост.

Нечто постороннее проникло на корабль. Срочно бить в набат!

Валентин сжал шарик биосвязи, но неведомая сила пронзила его, словно током, пальцы разжались и шарик мягко скользнул на пол. Глухой стук немного привел его в себя.

Он бросился к выходному люку, но упругая волна отбросила его назад.

– Останься! – одновременно прозвучала отчетливо в мозгу властная команда.

Усталость, которая донимала его все последнее время, исчезла, уступив место непонятному возбуждению.

Валентин попытался пальцами отодрать нарост. Когда это не удалось, включил наконец свет и вооружился скальпелем. Через несколько минут у него на ладони лежал бесформенный комок какого-то светлого вещества. Тут же на глазах комок начал темнеть, пока не приобрел фиолетовый оттенок.

Бросив комок на стол, штурман поднес к нему счетчик Гейгера. Однако чуткий прибор молчал – вещество не было радиоактивным.

Валентин сел за стол и принялся внимательно рассматривать свою находку. Фиолетовая масса в его руках вдруг превратилась в твердый ромбовидный кристалл, мерцающий синим пламенем. Валентин вертел его так и этак, рассматривал на свет, трогал лезвием скальпеля. Но острая сталь не оставляла на поверхности кристалла ни малейшей царапины.

В бездонной бездне кристалла штурману вдруг почудились непрерывно меняющиеся, невиданные картины, словно это была щель в иной, неведомый мир. Он различал какие-то пульсирующие жилки и разноцветные точки, сферы, переливающиеся всеми цветами радуги, подвижные фигурки, похожие на запятые…

Из глубины кристалла выплыла точка. Маленькая, еле заметная точка в невообразимой темно-фиолетовой глубине. Она быстро приближалась, вырастая в размерах. Скоро можно было уже различить ее контуры.

Это было очень сложное образование: шаровидные и эллипсоидальные отсеки, соединенные бесконечной паутиной переходов… Нос корабля, украшенный стреловидной ракетой – шлюпкой для высадки на новую планету… Зеркальная чаша – отражатель, из которого изливается бесконечная река слепящего пламени…

Стоп, да это же «Каравелла»! Валентин провел рукой по лицу. Конечно, «Каравелла»! Именно так выглядит она из космоса, со стороны. Нечто, отдаленно напоминающее гроздь винограда, поставленную в плоскую чашу, из днища которой изливается пламя… Сколько раз наблюдал он общий вид корабля и на своем штурманском, и на капитанском обзорном экране.

Но при чем здесь кристалл, чужеродное тело?!

Немедленно связаться с капитаном!

И снова дурманная волна удушья, словно тяжелой подушкой, ударила в лицо, руки безвольно ослабли, не дотянувшись до аппарата биосвязи, и вкрадчивый голос прозвучал в мозгу, парализуя, подавляя волю:

– Не связывайся ни с кем из экипажа… Не связывайся ни с кем… Они могут помешать тебе в том, что ты обязан предпринять… Вникни в новую информацию… Если не выполнишь предначертанного – корабль погибнет… И мир наш тоже…

Корабль внутри кристалла начал таять, уменьшаться в размерах. Контуры его стали зыбкими, расплывчатыми, будто подернулись туманом. Река пламени превратилась в ручеек, затем в огненную ниточку, а потом и вовсе пропала. Одновременно с нею канула в небытие и «Каравелла»…

Захваченный необъяснимым видением, позабыв обо всем на свете, Валентин продолжал жадно всматриваться в кристалл. Но глубина его оставалась пустой – в ней ничего не нарождалось.

Бросив случайный взгляд на часы, штурман ужаснулся: близился рассвет, а ему казалось, что он всматривался в кристалл всего несколько минут.

Можно было подумать, что кристалл обладает способностью сминать, сжимать время, как рука сминает в комок лист бумаги.

В хрупкой тишине прозвучал мелодичный гонг, призывавший всех, кто свободен, на зарядку. На «Каравелле» наступало утро.

Брать с собой на дежурство кристалл штурман не стал, хотя ему и хотелось этого. Он аккуратно завернул свою находку в листок, вырванный из блокнота, и засунул пакетик в самый дальний угол ящика письменного стола.

Вернувшись, он кинулся к столу, вытащил пакет и развернул его – тот был пуст! Кристалл исчез.

Предчувствие беды охватило Валентина. Ему невыносимо хотелось рассказать обо всем происшедшем капитану, и в то же время прежняя властная сила удерживала его.

Штурман не думал теперь ни о том, откуда мог появиться на корабле загадочный кристалл, ни о том, чем объясняются его чудесные свойства. Ему хотелось только одного: найти кристалл и смотреть, смотреть в него, не отрываясь!

Валентин сел к столу, вытащил ящик и принялся перебирать всякую ненужную мелочь, которая всегда накапливается, когда человек долгие годы живет на одном месте.

Внезапно Валентин насторожился: ему показалось, что дно ящика, которое было выложено серебристым пластиком, приобрело необычный зеленоватый оттенок. Он потыкал в дно скальпелем. Так и есть! Кристалл растекся по дну ящика, приняв цвет и форму дна.

– Словно он спрятался от тех, кто мог бы заглянуть в отсек в мое отсутствие!.. – пробормотал Валентин, отковыривая тонкий слой вещества от днища.

Полупрозрачный слой вещества – Валентин вытащил его из ящика и положил на стол – казался живым. Пластинка медленно шевелилась, по ее поверхности пробегали волны. И еще одно: когда штурман вынимал пластинку из ящика, она показалась ему значительно тяжелее, чем утром.

Рядом с пластинкой лежала горка вещей, небрежно и торопливо выложенных из ящика: носовой платок, дневник с оторванным куском обложки, старинная платиновая ручка, подаренная ему приятелем, постоянным партнером по шахматам.

Валентин не отрываясь смотрел на пластинку, и давешнее состояние, испытанное прошлой ночью, постепенно возвращалось к нему.

Между тем пластинка, медленно изгибаясь, начала миллиметр за миллиметром приближаться к кучке предметов. Вдруг, подскочив, она коснулась авторучки. Послышался легкий треск, и ручка исчезла. Живая пластинка помутнела, но через несколько мгновений стала полупрозрачной, как прежде. Правда, структура ее несколько изменилась: посреди пластинки появилась тонкая разделительная линия…

Что это было? Взрыв? Но Валентин не почувствовал ни малейшего сотрясения воздуха, ни какого бы то ни было выделения тепла. Стол на месте вспышки также остался цел и невредим.

«Подарок Володи… Что я ему скажу?» – мелькнуло у штурмана, как будто это сейчас было самым главным.

Он потрогал пластинку, которая между тем начала стягиваться в комок. Температура вещества, как и прежде, была невысокой.

«Градусов тридцать», – определил штурман.

Ну и ну! Взрыв, при котором исчезла пластинка! И это при температуре более низкой, чем температура человеческого тела. Тут было над чем задуматься, но задуматься над чем бы то ни было в эти секунды Валентин был неспособен. Он весь превратился во внимание, он мог только улавливать таинственные сигналы, испускаемые пластинкой.

Между тем комок начал быстро принимать знакомую Валентину форму ромбического кристалла. Грани его выравнивались, глубина наливалась фиолетовой синью.

 

КРИСТАЛЛ

Валентин почувствовал себя парализованным. Случись аварийный вызов – он не смог бы и рукой пошевелить. Только глаза его жили, впитывая то необычайное, что происходило внутри кристалла. Там жил по своим особым законам чужой мир, резко своеобразный и непонятно привлекательный. Как умещается он, однако, в таком ничтожном объеме?..

«В маленькое отверстие можно увидеть большой зал, – догадался Валентин. – Как знать, может быть, этот кристалл – щель в неведомый мир? Но что это за мир?»

Огненные шары прочерчивали пространство. Голубые шары медленно двигались, описывая замысловатые траектории. Время от времени некоторые из них лопались, образуя ослепительные маленькие солнца.

Одновременно в голове Валентина стали вспыхивать вопросы, словно задаваемые кем-то со стороны. И он – так же мысленно – принужден был отвечать на них.

– Тебя именуют штурманом. Что означает этот термин? – звучал в мозгу вкрадчивый голос.

– Я прокладываю курс корабля…

– Так мы и думали! – В голосе, звучавшем в его мозгу, Валентину почудилось удовлетворение.

Голос умолк.

В кристалле, постепенно разрастаясь, забушевала спиральная туманность. То попеременно, то одновременно освещалась она двумя разноцветными светилами.

Внезапно Валентин почувствовал, что летит в открытом космосе.

Ни закричать, ни изменить направление полета штурман не может, хотя и пытается. Он несется словно щепка в бурной реке, подчиняясь чужой воле.

…Это траектория, по земным понятиям, немыслимая. Невозможная не только с точки зрения человеческого разума, но и с точки зрения любого компьютера, созданного землянами. Траектория, в каждой точке которой кривизна меняется, судорожно пульсируя, в течение исчезающе малых долей секунды. Траектория, которую можно сравнить разве что с чудовищно искореженной спиралью, если предположить на миг, что у нее появилась способность самостоятельно перемещаться в пространстве.

Он летит и летит, с каждым витком, с каждым мгновеньем приближаясь к кораблю. Вот перед самыми глазами мелькнули литые изогнутые поверхности корабля, слабо и неравномерно светящиеся на фоне черного пространства. Краткий миг, похожий на обморок, – и штурман внутри «Каравеллы».

Самым тяжким было: ходить среди своих, выполнять обычные обязанности старшего штурмана и не надеть возможности крикнуть во весь голос о том странном и страшном, что с ним происходит.

Чужая воля требовала, чтобы штурман изменил курс корабля. Изменил тайком, никому об этом не сообщая, чтобы остальные не смогли помешать ему в этом.

Прошло еще несколько дней, и штурман вдруг явственно почувствовал, что сходит с ума. А чем иначе объяснить, что он ощутил себя в двух точках одновременно?..

Вот он, штурман Валентин Орленко, стоит в своем рабочем отсеке перед сумматором и ловит непослушными, трясущимися от последних переживаний руками узкую пластиковую ленту с выкладками, которая серой змейкой выползает из дешифратора.

И в тот же самый миг – оставаясь в штурманском! – Орленко ощутил себя столь же явственно в энергетическом отсеке.

Старшего энергетика Ольховатского в отсеке еще не было, но он должен появиться с минуты на минуту. Его дублер рисовал ежедневную диаграмму распределения энергии по отсекам «Каравеллы».

Штурман Орленко ощущает себя небольшим комочком серого вещества, который проник сюда, в энергетический.

И пока тот, первый штурман, находящийся на своем рабочем месте, штурман-1, всматривается в узкую перфоленту, пытаясь разобраться в калейдоскопе цифр, штурман-2 медленно проплывает над самым полом энергетического отсека.

В рубку вошел Ольховатский.

– Владимир Николаевич! Я уже заждался, – воскликнул дублер и ушел.

Тем временем невзрачный комок серого вещества перемещался в чаще энерговодов – разнокалиберных кабелей, которые наподобие щупалец морского чудища тянулись от главной энергетической установки корабля – «Катеноида» – в разные отсеки «Каравеллы».

– Этот энерговод куда ведет? – властно спрашивал, отдаваясь ломящей болью в висках, неслышимый голос. И штурман послушно отвечал – тоже, разумеется, мысленно:

– В оранжерейный.

– Этот?

– В астроотсек.

– Этот?

– В камбуз…

Владимир Николаевич продолжал заниматься пультом, ничего не подозревая.

– Этот? – отдалось в мозгу.

– В штурманский.

Комок всколыхнулся и замер у толстого, покрытого мохнатой изоляцией кабеля, похожего на лиану из оранжерейного отсека.

Валентин почувствовал – сейчас произойдет ужасное. Комок пережег поначалу нить, ведущую к аварийной системе. Затем коротко и беззвучно полыхнуло пламя, почти невидимое в свете источающих дневное освещение панелей, и энерговод, ведущий в штурманский отсек, оказался перерезанным.

Комок, скользя вдоль плинтуса, не спеша направился к люку, толкнул его и вылетел в коридорный отсек.

Ольховатский, который все еще занимался приборами, ничего не заметил.

 

ПРОПАЖА

Задержавшись, Ольховатский опоздал к обеду. Оставалось одно – пасть в ноги коку. Дело усугублялось тем, что Либун дулся на него с той поры, когда Владимир столь неудачно раскритиковал стихи «одного его приятеля».

Поев, Владимир поблагодарил кока и поднялся из-за стола.

– Погоди-ка, – сказал Либун. – Я должен сказать тебе кое-что.

– Слушаю.

– Ты обратил внимание на сегодняшний обед?

Ольховатский пожал плечами.

– Обед как обед. То есть, – поправился энергетик, – твой обед великолепен, как всегда.

– А ты ненаблюдателен, старший энергетик. – Грустная улыбка тронула губы кока.

Тут только он заметил, что тарелка, из которой ел, была пластмассовая.

– Все серебро исчезло, понимаешь? – доверительно сообщил кок, понизив голос. – Все ножи, вилки. И тарелки – несколько сотен штук.

– Гм… Странно. Кто мог взять столько серебра без спроса?

– Да и зачем? – откликнулся кок. – Серебро нужно разве для экспериментов. Но весь экипаж «Каравеллы» вот уже два месяца готовится к исследованию беты Лиры, к которой мы приближаемся. Экспериментами сейчас, по-моему, никто не занимается.

– Может, кто-то вздумал пошутить? – высказал Ольховатский предположение.

– Я и сам так решил, – оживился кок, – потому только тебе и сказал.

После обеда Владимир зашел к Валентину. Тот явно был чем-то расстроен. На столе громоздилась беспорядочная груда вещей, вываленных, видимо, из стенного шкафа. Известный всему экипажу сферический футляр был раскрыт и пуст.

– Сегодня день пропаж! – воскликнул Ольховатский. – У Либуна пропало столовое серебро.

– У Либуна пропало серебро? – тихо переспросил Валентин голосом, от которого у Владимира мороз прошел по коже.

– Кто-то из экипажа, видно, пошутить решил.

– Пропало серебро… Это ужасно!.. Значит, он на свободе и действует!

Коротко и толково он рассказал Ольховатскому обо всем, что происходило с ним в последние дни.

– Что же ты до сих пор молчал? – воскликнул Владимир. – Почему ничего не сказал капитану?

– Не мог… – выдавил Валентин. – Гипноз, что ли, это был, будь он неладен…

– Немедленно к капитану, – сказал Ольховатский и схватил Валентина за руку.

…Ровно в 17:15 низкий бас чрезвычайной сирены взбудоражил все отсеки «Каравеллы».

– …Мы должны во что бы ни стало найти и обезвредить этот комок, или пластинку, или кристалл, – заключил капитан свое короткое сообщение. – Возможно, именно с этим кристаллом связаны и неполадки в штурманском отсеке, и исчезновение серебра. Масштабы опасности неизвестны. Все силы нужно бросить на то, чтобы обнаружить неведомое вещество. О порядке действий сейчас сделает сообщение старпом. Есть вопросы?

– Разрешите? – прозвучал голос Ранчеса.

– Да, – кивнул капитан.

– Любые ли средства годятся для поимки кристалла? – спросил астрофизик, теребя острую бородку.

– Что вы имеете в виду?

– Я хочу сказать: можно ли уничтожить кристалл, если возникнет такая необходимость?

– Нет, нельзя, – покачал головой капитан. – Мы не знаем, с чем имеем дело. Поэтому наша задача – разыскать кристалл и изолировать его. Без крайней, я подчеркиваю – крайней, необходимости мы не должны причинять ему вреда. Ясно?

– Ясно, капитан, – сказал Ранчес.

– Есть еще вопросы?

Вопросов не было.

В течение нескольких суток корабль был прочесан самым тщательным образом. Таинственный кристалл найти не удалось. Впрочем, он ничем и не проявлял себя, и люди постепенно успокоились.

Однако обычное течение жизни на «Каравелле» было нарушено грозным событием: все из той же злосчастной штурманской рубки бесследно исчез металлический экран локатора – корабль ослеп. К счастью, кибернетики под руководством Марата Нурдагалиева быстро сумели смонтировать новый экран, но переволновались все изрядно.

Как только была обнаружена пропажа, штурманскую рубку окутали магнитостатическим полем.

– Ловушка захлопнулась, – обрадованно сказал Либун, который никак не мог забыть о своей потере: серебро так и не обнаружилось.

Восстановив локатор, возобновили поиски.

– Нашел! – крикнул Валентин.

Все бросились к нему. Штурман стоял близ гофрированной стенки компьютера, впившись взглядом в какую-то точку на уровне его груди.

– Где же она? – спросил Ольховатский. Ему не терпелось увидеть таинственную пластинку – возмутительницу спокойствия.

– Да вот, посмотри внимательней, – ткнул пальцем Валентин.

Только тщательно приглядевшись, Владимир увидел, что это место было чуть-чуть темнее, чем соседние участки. Правда, это могло быть игрой света.

– Я сам! – сказал Валентин, вырвал у кого-то из рук тесак и принялся ковыряться в стенке: что ни говори, а из всего экипажа только у него был опыт обращения с загадочным кристаллом.

Он отделил кристалл от стенки и отбросил в сторону тесак. Все сгрудились вокруг штурмана. На его ладони лежала медленно изгибающаяся волнообразно пластинка. Не верилось, что этот безобидный слой серого вещества принес столько беспокойства.

…Это был нелегкий день для лаборатории структурного анализа. Необычное вещество не желало укладываться в рамки обычных представлений. Рентгеновский анализ ничего не дал. Подвергать вещество воздействию сильных химических реактивов капитан запретил.

– Странно. Очень странно, – сказал он, вертя пластинку в руках. – Она не меняет обличья. А где же те превращения, о которых говорил Валентин Степанович?

Возникла новая проблема – где хранить пластинку.

– А что, если поместить кристалл в аннигиляционный бак? – предложил Георгий Георгиевич.

– Прекрасная мысль! – одобрил капитан. – Так и сделаем.

 

ГОСТИ

Аннигиляционный бак – это резервуар для хранения антивещества, которое использовалось как топливо для двигателей «Каравеллы». Чтобы уберечь антивещество от соприкосновения с обычным веществом, что грозило бы катастрофой, баки с антивеществом хранились в магнитном поле, в подвешенном состоянии.

Да, это и в самом деле было удачным решением проблемы: «убежать» из аннигиляционного бака невозможно. По крайней мере, все так считали.

Но недолго царил покой на «Каравелле»! Не прошло и суток, как вибрирующий бас чрезвычайно взбудоражил весь экипаж. Почти одновременно исчезли регулятор скорости и телескоп из шаровой обсерватории. Неведомый противник, который отнюдь не оказался обезвреженным, протягивал теперь щупальца не только к штурманскому, но и к другим отсекам «Каравеллы».

Снова дотошные поиски… И тут люди, к своему ужасу, обнаружили с десяток пластинок. Их находили в самых различных уголках корабля: в рубке управления, в обсерватории, в оранжерее, даже в отсеке для животных.

… А на обзорном экране день за днем вырастала бета Лиры. Эта двойная звезда долгое время оставалась в высшей степени загадочной для земных астрофизиков. Было известно, что главная звезда системы – это гигантское тело, которое почти в три раза жарче нашего Солнца. Меньшая звезда в три раза холоднее. Непонятно, почему вся система была окутана колоссальным газовым шлейфом – его размеры превышали всю Солнечную систему.

Какова природа этого шлейфа? Как возник он? Уж не искусственным ли образом?! Быть может, его – с неизвестными пока землянам целями – создали разумные существа? А иначе почему его колебания так странно закономерны, словно они подчиняются чьей-то воле, которая противоречит обычным законам космической динамики?.. На все эти вопросы предстояло ответить.

Борясь с пластинками, каравелляне постепенно изучили ряд закономерностей в их поведении. Выяснилось, что они могут практически принимать любую форму и цвет. Наиболее охотно они уничтожают изделия из серебра и вольфрама, а также детали из высокопрочных марок легированной стали. Изделия из более мягкого металла, например золота, оставляли их равнодушными. Казалось, пластинкам интересно «пробовать зубы» на твердых предметах.

И еще одна странная вещь. Пластинки ни разу не причинили существенного вреда никому из членов экипажа. Люди могли брать их в руки и свободно рассматривать.

Особенно наловчился разыскивать пластинки Тобор. Он ловил их десятками и тут же доставлял в аннигиляционный отсек. Пустые баки постепенно заполнялись, между тем количество пластинок на корабле все возрастало…

И хотя, собственно, людям пластинки не приносили вреда, это были их смертельные враги. Не было в те дни на «Каравелле» человека, который думал бы о чем-нибудь другом, а не о «гостях».

Жизнь на «Каравелле» стала тревожной. Нервы начали сдавать. Подвижные пластинки мерещились теперь всюду. Прежде чем сесть на стул, человек проводил несколько раз ладонью по сиденью: не притаилась ли тут проклятая пластинка?

То и дело продолжали исчезать металлические вещи и детали.

– Вот увидишь, они сожрут весь корабль и нас вместе с ним, – сказал однажды Валентин.

С того момента, как произошел взрыв в энергетическом отсеке, пластинки словно войну людям объявили. Поведение их резко изменилось. Если раньше пластинку брали в руки и она не приносила никому вреда, то теперь, коснувшись ее, человек получал сильный шоковый удар. Правда, многие переносили этот удар на ногах. Другие же надолго теряли сознание. Так случилось с Георгием Георгиевичем, и его пришлось отправить в медотсек.

В доброе старое время медотсек «Каравеллы» пустовал. Травмы у членов экипажа случались крайне редко, а болезнетворные вирусы на корабле не водились. Астрофизики шутили: «Наш медотсек – лучший образчик полного вакуума».

Теперь почти все гамаки в нем были заняты.

Ольховатский зашел проведать старпома. Тот усмехнулся, и это обрадовало энергетика: час назад, когда он заглядывал сюда, Георгий Георгиевич был без сознания. Владимир сел рядом на стул и спросил:

– Как дела?

– Анатольич грозит – завтра буду на ногах, – подмигнул ему старпом.

– А там?.. – понизив голос, кивнул Ольховатский на перегородку-времянку, которая пересекла палату. За перегородкой поместили Либуна.

– Подключили к искусственным легким.

– Диагноз есть?

– У него в альвеолах обнаружили налет серебра.

– Вроде моей седины?

– Вот-вот.

– Что сказал Логвиненко?

– Говорит, будет жить. Семьдесят шансов из ста. Только что Феликсу сделали пластическую операцию лица…

Из-за перегородки доносилось позвякивание инструментов и приглушенные голоса врачей. Через несколько минут оттуда вышел утомленный и хмурый Дмитрий Анатольевич.

– Долго разговаривать с ним нельзя, – обратился он к Ольховатскому, поправляя рукав халата.

– Мы немного, Митя, – попросил Георгий Георгиевич. – Несколько слов.

– Ладно, – смилостивился врач.

– Как там пластинки? – спросил старпом, когда Дмитрий Анатольевич отошел. – Лютуют?

– Отбиваемся.

– Хуже не стало?

Ольховатский покачал головой. Ему не хотелось огорчать больного старпома. На самом деле положение «Каравеллы» за это короткое время значительно ухудшилось.

В коридорах, в отсеках пластинки, изгибаясь, прыгали на людей. Никакие меры, предпринимаемые экипажем, не помогали. К шоковому состоянию, которое вызывали пластинки, добавились теперь еще и ожоги…

 

ЧУЖОЙ МИР

Дмитрий Анатольевич Логвиненко всем на «Каравелле» говорил, что в предчувствия не верит, и утверждал, что это просто сказки. Чаще всего в этом вопросе его оппонентом выступал Марат Нурдагалиев.

– Чушь! – горячился Логвиненко. – Кто-то поперхнулся глотком чая, а за тысячи километров другой почувствовал, что приятелю нехорошо.

– Есть факты, – отвечал Марат. – Они зарегистрированы в специальной литературе.

– Случайные совпадения.

– Все равно факты.

– Грош им цена, этим фактам, голуба душа, – махал рукой Дмитрий Анатольевич. – Для науки они не имеют никакого значения.

– Вы, медик, отрицаете факты?

– Серьезная наука обязана рассмотреть все факты, касающиеся данного вопроса. А тут? В девятистах девяноста девяти случаях из тысячи с человеком произойдет беда, а приятель, находящийся вдали, и ухом не поведет – такие случаи вы во внимание не принимаете. Достаточно, однако, произойти одному такому совпадению – и начинают бить во все колокола, трубить во все трубы…

– Во-первых, достаточно произойти и одному такому, как ты говоришь, совпадению, чтобы всерьез им заняться, – невозмутимо парировал Марат. – А, во-вторых, – выкладывал старший кибернетик свой главный козырь, – ты, Дима, на минуточку забыл о биосвязи. Когда-то ведь тоже считали, что это просто сказки. Теперь же биосвязь не только доказана: плодами ее ты пользуешься ежедневно… – Здесь Нурдагалиев с торжеством вытаскивал пестрый шарик всеобщей биосвязи и потрясал им перед носом врача.

Но того не так-то просто было сбить с позиций.

– Нужно еще доказать, что предчувствия и биосвязь – одно и то же, – не сдавался он.

Спорить они могли до бесконечности. Но в эти тревожные дни именно неясное предчувствие влекло Дмитрия Анатольевича к штурману. Ведь именно Орленко был первый, который вошел в соприкосновение с пластинками. Случайно ли это?

Достаточно тревожными были и симптомы, на которые жаловался Валентин: в иные моменты штурман чувствовал себя как бы одновременно в нескольких местах. Такое расщепление сознания давно известно медицине и имеет вполне определенное название…

Прежде чем отправиться к Орленко, старший врач отдал необходимые распоряжения по медотсеку. Затем наскоро пролистал старинный, но неплохо сохранившийся фолиант, на баллакроновой обложке которого красовалась тисненая надпись – «Шизофрения»…

В коридорном отсеке сновали озабоченные люди, проносились манипуляторы – работы хватало всем.

В одном из проходов врач носом к носу столкнулся со старпомом.

– Я искал вас, – сказал старпом. – Звонил по видео. Мне сказали, вы на вызове.

– Можно было по биосвязи… А что, вам хуже стало? Я говорил, рано выписали, – встревожился Логвиненко.

– Со мной все в порядке. Я хотел узнать, как проходит заживление ожогов у пострадавших.

Логвиненко махнул рукой.

– Неважно. Медленно очень. Никакие испытанные средства не действуют.

– Антибиотики?

– Не помогают.

– Попробуйте сок трабо.

– Думаете, это мне не приходило в голову? – вздохнул Логвиненко. – Да только проклятые пластинки продырявили контейнер, и весь сок вылился.

Старпом нахмурился.

– Почему не доложили мне или капитану?

– А что толку? Дела не поправишь.

– Попробуем поправить.

– Это как?

– Обратимся к экипажу. Пусть все, у кого сохранилось хоть несколько капель сока трабо, снесут его в медотсек.

– Дельно, – обрадовался Логвиненко, и они разъехались по разным лентам.

На стук врача никто не отозвался, хотя зеленый ромб на входном люке светился – значит, хозяин находился дома.

Слегка встревоженный Дмитрий Анатольевич толкнул люк и вошел в комнату. Штурман, откинувшись, сидел в кресле и, казалось, дремал. Опытный врач, однако, сразу определил, что дело неладно. Он подошел к Орленко. Тот был без сознания.

Вот и не верь после этого предчувствиям!

Штурман был бледен как мел. Правая рука, тянувшаяся к нагрудному карману, застыла на полпути. «Хотел вытащить шарик биосвязи, но не успел», – догадался врач.

По собственной биосвязи он связался с медотсеком и вызвал реанимационный манипулятор. Торпедовидная конструкция через несколько томительно долгих минут влетела в отсек, где обитал штурман, едва не вышибив люк.

– Полегче, полегче, голуба душа, – пробормотал Дмитрий Анатольевич и отошел в сторону, чтобы манипулятор случайно не задел его.

Агрегат тотчас сориентировался на месте и приблизился к Орленко, не дожидаясь команды врача: в своей области он накопил за годы полета уже достаточный опыт.

Панцирь аппарата раскрылся, словно бутон розы, и бесчисленные змеевидные датчики обвили тело штурмана, проникая сквозь одежду.

Дмитрий Анатольевич наблюдал за работой реаниматора, время от времени делая указания. В одной из гибких прозрачных трубок, прильнувших к вене штурмана, врач заметил золотистую жидкость, пронизанную пузырьками. Ни с какой другой жидкостью спутать ее было нельзя.

– Откуда у нас сок трабо? – удивился врач.

– Кок принес.

– Только что?

– Нет, час назад, когда ты был на вызове.

Валентин вздохнул и открыл глаза. Он что-то забормотал. Дмитрий Анатольевич прислушался.

– Оранжерейный… аннигиляционный… астроотсек… камбуз… – бормотал штурман.

– Валя, что с тобой? – сказал врач и взял его за руку.

Штурман вздрогнул, умолк на полуслове. Глаза его забегали по комнате, приобретая все более осмысленное выражение.

– Это вы, Дмитрий Анатольевич? – спросил он слабым голосом.

– Я, я, голуба душа, – обрадованно ответил врач.

Манипулятор подался немного назад. Теперь главную роль играл не он, а врач.

– Я… у себя?

– А где же еще, голуба? Дома ты.

– Я только что здесь появился?

– Как это – только что? – поднял брови Дмитрий Анатольевич. – Мы с ним, – кивнул он на манипулятор, – уже минут двадцать с тобой возимся.

– Неправда! – выкрикнул Валентин… – Зачем вы говорите неправду? Минуту назад меня здесь не было.

– Был, был ты здесь, голуба душа, – спокойно ответил Дмитрий Анатольевич: за свою долгую практику ему пришлось повидать всякое. – Где же тебе еще быть?

– Я… только что – был во всех отсеках «Каравеллы», – запинаясь, проговорил штурман.

– В каких, в каких отсеках?

– Во всех сразу!

– Рассуди сам, голуба. Чтобы объехать все отсеки корабля, тебе не хватит и недели.

– Говорю же – я был в них одновременно!

«Расщепление сознания. Типичная картина», – подумал Логвиненко и покачал головой.

– Что ты чувствовал при этом?

– Не могу я объяснить! – с отчаянием произнес штурман.

– А все-таки, все-таки, голуба, опиши свое состояние, – настаивал врач. – Это очень важно.

Глаза штурмана блеснули. В них снова заполыхал огонь недавно виденного.

– Я наблюдал все отсеки изнутри… одновременно… Они как бы накладывались друг на друга, но не мешались… И я смотрел на них, но как бы чужими глазами. Непонятно?

– Продолжай.

– Я был у астробиологов… Наблюдал Алю близко, как вас сейчас… Но странно – она показалась мне чужой, незнакомой. Как бы существом с другой планеты.

– А другие?

– И другие были чужими.

– Что скажешь, голуба? – обратился Дмитрий Анатольевич к манипулятору.

Однако машина безмолвствовала: в ее диагностической памяти, в ее картотеке подобных признаков болезни не значилось.

Врач прошелся по комнате.

– Ну а что же ты делал там, во всех отсеках… одновременно?

– Только одно. Меня интересовало, как работа каждого отсека влияет на курс «Каравеллы». Но, понимаете, Дмитрий Анатольевич, это интересовало не меня, а кого-то постороннего, который смотрел на окружающее моими глазами.

– Нет худа без добра. Выходит ты, голуба душа, побывал сразу во всех отсеках… – попытался обратить все в шутку врач.

– И не только в них.

– А где ж еще?

Рассказ штурмана врач выслушал с величайшим вниманием, а манипулятор по его знаку записал сбивчивую речь Орленко на магнитную пленку.

Штурман рассказывал, закрыв глаза.

…Стая быстрых капель приблизилась к роще. Закружила хороводом вокруг деревьев. Быстрее, быстрее, еще быстрее! В ритме вращения сонмища капель знаки на коре стали изменяться все быстрее. Теперь штурман мог бы поклясться, что эти знаки, за которыми он еле поспевал следить, напоминают ему цифры и математические символы, которыми пользуются земляне.

Внезапно с одной из веток сорвалась молния. Жало ее было нацелено в стремительно пролетающую мимо каплю. Валентин вскрикнул: ему показалось, что комочек живой плоти будет сейчас убит наповал, испепелен, повержен наземь. Но нет! Несмотря на то что острие молнии угодило прямо в каплю, та как ни в чем не бывало продолжала кружиться вокруг дерева.

С других ветвей стали срываться точно такие молнии, каждая ударяла в пролетающую каплю, и ни одна из них не погибла…

Штурман умолк.

– А потом? – спросил врач.

– А потом я потерял сознание, – сказал Валентин. – И очнулся только благодаря вам. И ему, – показал он на реаниматор.

– Ты пока успокойся, голуба душа, – сказал Дмитрий Анатольевич. – В твоем положении волноваться крайне вредно. А воображение у тебя живое. Тот случай, когда поэт сказал: «Как часто силой мысли в краткий час я жил века, и жизнию иной, и о земле позабывал…»

Штурман оживился:

– Кто это?

– Угадай! – сказал Дмитрий Анатольевич, обрадованный возможности как-то отвлечь Валентина.

– Сейчас попробую, – сосредоточился штурман. – Сначала нужно определить эпоху, в которую были написаны стихи. Хотя бы приблизительно. Ну, это несложно. «…И о земле позабывал…» – повторил он задумчиво.

– Ну, ну! – подзадорил врач.

– Речь идет о том, что автор мог позабыть землю, взятую в целом, как планету. Значит, стихи написаны уже в космическую эру, после полета Юрия Гагарина. Верно?

– Сначала тебя дослушаю.

– А, знаю. Это Либун написал!

– Либун? – Врач чуть не подпрыгнул от неожиданности.

– Вы что, кока нашего не знаете?

– А разве он пишет стихи?

– Откуда мне знать? – слукавил Валентин и пожал плечами. – Это только предположение.

– С тем же успехом ты бы мог предположить, что это сочинение Тобора, – проворчал Дмитрий Анатольевич.

– Значит, я не угадал, – подытожил Валентин. – Пойдем дальше. Судя по лексике, это вторая половина XX века, так мне кажется. Кто же это? – Орленко назвал несколько фамилий.

Врач развел руками.

– Промазал, голуба душа. Пальнул в белый свет, как в копеечку. Стихи написаны задолго до космической эры, до запуска первого искусственного спутника Земли.

– Они написаны…

– В первой половине XIX столетия. И стыдно тебе, голуба, не знать их. Автор – великий русский поэт Михаил Лермонтов.

– Не может быть!

– Почему?

– Потому что у автора чисто космическое мышление, – пояснил Валентин.

– И тем не менее это так… Ну, что, голуба, в медотсек поедем?

Штурман молитвенно сложил руки.

– Дмитрий Анатольевич, давайте, я здесь останусь. У вас ведь и так, наверно, нет ни одного свободного местечка.

– Гм… ладно. Только обещай: чуть почувствуешь себя хуже – вызывай врача по биосвязи.

– Обещаю.

Логвиненко отправился в медотсек, следом засеменил реаниматор.

 

СТЫЧКА

С некоторых пор членов экипажа больше беспокоила даже не борьба с пластинками, а еще одна напасть, поселившаяся на «Каравелле».

День за днем то один, то другой член экипажа погружался в сон. Правда, Дмитрий Анатольевич считал, что это не сон, а какое-то каталептическое состояние, когда человек вроде и бодрствует, но не может и пальцем пошевелить.

Одни это состояние переносили легче, другие тяжелее. Но общим у всех пораженных было одно: однажды, настигнув кого-либо, «сон» уже не покидал свою жертву. И тут усилия Логвиненко и его самоотверженных коллег, денно и нощно трудившихся, оставались тщетными. Если с ожогами и ранами, которые наносили непрошеные гости «Каравеллы», они с помощью живительного сока трабо, небольшой запас которого оставался, еще кое-как могли бороться, то невесть откуда свалившийся на людей «сон» был вне их власти.

«Сон» обладал еще одной особенностью. Человек, поначалу затронутый им словно бы слегка, чуть-чуть, постепенно все более погружался в обморочное состояние, увязал в нем. Так увязает неосторожный путник, провалившийся в болото.

В первое время тот, в котором поселился «сон», еще ходил, работал, но движения его становились все более медленными, неуверенными, а речь сбивчивой и невнятной. Голос начинал звучать глуше, память слабела, и наконец человек засыпал.

Только Тобор держался молодцом – пластинки ничего не могли с ним поделать. Трудно представить, что бы люди делали, если бы белковый не координировал и не направлял в единое русло усилия ослабленного экипажа.

Первым вышел целиком из строя штурманский отсек. Вышел, несмотря на героические усилия экипажа. Компьютеры и прочая аппаратура приходили в негодность быстрее, чем люди успевали восстановить их. Рубка буквально кишела пластинками, и ее по приказу капитана заклинили.

Однако все двигатели «Каравеллы» еще до этого печального события удалось вывести на полную мощность, и корабль шел, не рыская и не меняя курса.

После того как штурманский отсек вышел из строя, пластинки стали проявлять особый интерес к аннигиляционному отсеку. Чем это чревато для «Каравеллы» – понимал каждый: взрыв в отсеке уничтожил бы весь корабль.

Зря помещали пластинки в баки для антивещества: как оказалось, выбраться для них оттуда – пара пустяков. Но теперь дело обстояло наоборот: пластинки, словно подчиняясь незримой команде, стремились проникнуть к аннигиляторам.

С помощью Тобора и манипуляторов каравелляне на живую нитку соорудили защиту вокруг аннигиляционного отсека, но это была скорее проформа: пластинки проникали сквозь нее, как нож сквозь масло.

Наступил час, когда на огромной «Каравелле» из бодрствующих осталось только пятеро: Суровцев, Логвиненко, Луговская, Либун и Ольховатский.

Когда они собирались в огромной и теперь казавшейся пустынной кают-компании, то чаще всего слушали Логвиненко. Он снова и снова рассказывал о последних видениях штурмана, которые предшествовали его засыпанию.

Эти видения обсуждались и раньше всем экипажем, но единого мнения выработать не удалось.

Два светила – это двойная бета Лиры, как авторитетно подтвердили астрофизики. И это, как заметил Суровцев, – единственное, что было ясно. Все остальное ставило в тупик, давая пищу для разного рода догадок и предположений. Предположим, штурман мысленно, с помощью «магического кристалла», способного проецировать образы на мозг воздействуемого объекта, попал на планету двух солнц. Почему же он не мог коснуться ни почвы планеты, ни единого предмета на ней?

Что означала странная роща, лишенная листьев, и летающие над нею живые существа либо аппараты? И какой смысл заключен в молниях, которые не убивают, касаясь тех, кто летает?

Если во всем этом заключается предостережение или угроза, то в чем она состоит?

– Каюсь, я в первый раз ему не поверил, – рассказывал Логвиненко. – Не то чтобы не поверил, а решил, что Валя пересказывает мне свои галлюцинации. И попытался отвлечь его легким разговором. А потом понял: это никакие не галлюцинации, а картины, индуцированные пластинками…

Либун желчно сказал:

– Сожрали бы они уж весь корабль, и делу конец!

– Ах, Феликс, Феликс, – покачала головой Аля. – А я-то считала вас настоящим мужчиной!

Не было дня, чтобы Аля не навещала уснувшего Валентина. Их любовь, нежная и чистая, среди стольких несчастий не могла не трогать. И вот теперь он спит в своей рубке беспробудным сном.

По приказу старпома всех, кто уснул в коридорных отсеках, в переходах, на бегущих лентах, манипуляторы перенесли в отсеки и закрыли.

Теперь «Каравелла» напоминала пустыню.

Капитан сражался с недугом до последнего. Уже не будучи в силах шевельнуть пальцем, утратив способность говорить, он сумел еще в течение четырех суток управлять кораблем.

Ольховатский явился к капитану, чтобы доложить о работе энергоотсека. Весть о том, что его поразила сонная болезнь, уже разнеслась по «Каравелле». Тем не менее капитан не сделал себе никакой поблажки. Он требовал, чтобы руководители отсеков докладывали ему о ходе дел, как всегда.

В проеме входного люка Владимир столкнулся с явно расстроенным старпомом.

– Как капитан? – спросил энергетик.

Георгий Георгиевич только махнул рукой и вышел, ничего не ответив.

Рядом с гамаком, в котором лежал неподвижный капитан, стоял расстроенный Дмитрий Анатольевич.

– Дрянь дело, Володя, – сказал он.

– Не разговаривает?

– Уже и губы не шевелятся, язык онемел.

Ольховатский подошел к капитану.

Руки капитана лежали вдоль туловища, глаза по-прежнему устремлены в потолок. И он продолжал моргать. Продолжал, черт побери!..

Видимо, в лице Ольховатского было что-то необычное, потому что Дмитрий Анатольевич спросил с тревогой:

– Ты тоже, голуба?

Энергетик отмахнулся. Ослепительная догадка заполнила сознание. Так это же…

– Дмитрий Анатольевич, ради бога! – заорал он и схватил врача за руку. – Вы не помните азбуку Морзе?

– Азбуку?.. – переспросил добрейший эскулап и отобрал свою руку. Он явно решил, что Владимир спятил.

– Ну да, да! Азбуку Морзе. «А» – точка-тире, это я помню. А дальше?

– Закатывай рукав! – решительно потребовал Дмитрий Анатольевич. – Живо.

– Какой рукав?

– Сейчас укольчик, укольчик вкатаем, голуба, – приговаривал врач, ловко наполняя шприц из ампулы. – Думаю, у тебя ранняя стадия. На ранней стадии с этой проклятой хворью мы еще поборемся, голуба!..

Ольховатский оттолкнул руку врача. Объясняться с ним было некогда. Чтобы проверить важную догадку, необходимо было как можно скорее разыскать азбуку Морзе. Вещь вроде бы пустяковая, но как это сделать получше? Побежать в библиотеку? Прибегнуть к помощи информария? На это уйдет час, не меньше.

Счастливая мысль пришла ему в голову: он выхватил из кармана шарик биосвязи и вызвал Тобора. Белковый и тут оказался на высоте – память не подвела его. И неожиданный вопрос ничуть его не удивил.

– Диктую азбуку Морзе, – прозвучал у Ольховатского в мозгу рокочущий голос.

Энергетик вооружился листком пластика и карандашом, и через несколько минут перед ним был весь алфавит, расписанный по точкам и тире.

Дмитрий Анатольевич, похоже, начал догадываться о его замысле. Он спрятал шприц и с величайшим интересом наблюдал за действиями Ольховатского.

С листком в руках Владимир подошел к гамаку, в котором лежал капитан. Тот не в силах был даже взгляд на Ольховатского перевести – мог только, глядя прямо перед собой, моргать, что и начал делать с удвоенной энергией, едва энергетик подошел к нему…

С этой минуты Ольховатский неотлучно находился при капитане четверо суток, являясь чем-то вроде переводчика.

Пребывая в полной неподвижности, капитан продолжал отдавать команды по кораблю, и это было очень важно в условиях полной растерянности. О том, что творится в отсеках «Каравеллы», что происходит впереди по курсу, капитану докладывал каждый, кто к тому времени еще оставался на ногах.

Таких с каждым днем становилось все меньше.

К исходу четвертых суток энергетик почувствовал непреодолимую сонливость. Каждое движение стоило ему усилий.

Но вот и капитан уснул окончательно. Ресницы его дрогнули в последний раз и замерли, а взгляд остановился, как у всех, кто впал в состояние каталепсии.

Итак, наступил момент, когда всех бодрствующих осталось на корабле пятеро.

Кто следующий?

Большую часть времени люди общались теперь с помощью биосвязи, поскольку отсеки, требовавшие их внимания и забот, находились в разных частях огромной «Каравеллы».

Последними словами капитана, перед тем как он впал в забытье, были:

– Не оставляйте корабль на попечение манипуляторов… Следите за курсом.

И люди по мере сил выполняли последний приказ капитана.

Как-то вечером, чувствуя себя похуже, чем обычно, Ольховатский вздумал заглянуть в информарий: он пристрастился к старинной русской поэзии, в которой черпал равновесие и бодрость духа.

Усевшись с томиком в кресло, Ольховатский раскрыл книгу наугад. Гравюра старого художника изображала нищего пророка, ведущего за собой толпу оборванцев. Или, может быть, эти люди сами выбирали свой путь, а оракул только подделывался под их желания? Текст энергетик мог прочесть и с закрытыми глазами.

Неожиданно энергетик с ужасом почувствовал, как руки и ноги его наливаются свинцом. Он понял, что не избежал участи большинства. Вот и ответ на вопрос: кто следующий? Он помедлил сообщить по биосвязи оставшимся о том, что случилось с ним, а в следующую минуту было уже поздно: руки перестали повиноваться. Голова, однако, оставалась ясной. «Аппарат биосвязи несовершенен, – подумалось ему. – Он частенько подводил людей в полете. Биосвязь можно улучшить. Быть может, вживлять шарик в тело?..»

На мозг начала наплывать дурманящая волна, и не было сил ей противиться. Только теперь он оценил железную волю капитана, который в течение четырех долгих суток боролся с наваждением, руководя кораблем.

Ольховатский из другого теста… Последним усилием он откинул чугунную голову на спинку кресла.

Перед его внутренним взором начали проплывать отрывочные картины.

Готовясь опуститься на планету, чужой корабль приступил к маневрированию. Еще сбросил скорость, причем сделал это настолько четко и чисто, что Ольховатский восхитился. Затем занял положение, перпендикулярное к планете двух солнц, и начал медленно оседать на корму.

Из кормы выдвинулись четыре суставчатых присоска, от которых сходство корабля с живым существом еще более увеличилось.

Присоски коснулись почвы… И тут же взрыв адской силы потряс окрестность. Всепожирающее пламя скрыло и корабль, и рощу, и посадочный круг, и существа, которые его окружали.

После взрыва Ольховатский впал в небытие, и свет для него померк.

Последнее, что ему запомнилось, – это ровные стеллажи информария, забитые книгами, и пробивающееся сквозь них ослепительное пламя, пламя его видения…

 

ПРЫЖОК

«Каравелла» продолжала свой путь.

Курс корабля был задан, и устойчивость его обеспечивалась работой двигателей, действующих на полную мощность. Тем не менее каждые сутки накапливались коррективы, которые нужно было вносить в курс. Изменения вызывались воздействием электромагнитных и гравитационных полей, которые пронизывал корабль.

Поправки в курс вносил Тобор.

Дольше всех на корабле сохранял сознание Либун. Он бодрствовал, когда и Суровцев, и Логвиненко, и Луговская уже погрузились в каталепсию.

Тщетно сжимал кок миниатюрный аппаратик биосвязи, сзывая тех, кто мог передвигаться, на ужин. Никто не откликался на его отчаянный призыв.

Несколько одинаковых пластмассовых приборов сиротливо стояли на столе в кают-компании, и стол казался еще огромнее, чем обычно. Либун еще разок на всякий случай сжал шарик биосвязи, затем сунул его в карман и, чертыхнувшись, встал из-за стола.

Он не стал обращаться к помощи манипулятора-подсобника, а сам прихватил два крайних прибора и направился с ними к утилизатору, чей раструб торчал из стены отсека. Руки кока дрожали, и немного борща пролилось на пол.

По пути он с гадливостью откинул ногой пластинку, которая и не думала увертываться.

«Разве это не катастрофа, когда борщ не на чем сварить? Нет, катастрофа – это когда борщ есть некому», – подумалось Либуну.

Сделав несколько рейсов, Либун спустил в раструб все обеденные приборы, включая и свой собственный.

Есть ему не хотелось. Ему хотелось только одного – спать, спать, спать. В многотонной голове гудели колокола. Последним усилием он смахнул со стола крошки и, не добравшись до стула, рухнул на пол.

Он уже не слышал, как рывком отворился люк и в кают-компанию осторожно заглянул Тобор.

…Белковый, осторожно перебирая щупальцами, переходил из отсека в отсек и всюду видел одно и то же – членов экипажа, пораженных «сонной болезнью». Они застывали в разных позах, так, как настигал их обморочный сон. Общим у всех было только одно – широко, словно в изумлении, раскрытые невидящие глаза, устремленные в одну точку.

Дмитрия Анатольевича сон застиг в медицинском отсеке, когда он делал обход пострадавших, которые уснули еще раньше. Врач уснул, свалившись на койку, в которой неподвижно застыл Георгий Георгиевич. Могучие кулаки старпома были сжаты, словно он до последнего мгновения сражался с невидимым врагом. Логвиненко нагнулся, чтобы послушать его сердце, да так и застыл…

Тобор обозрел весь отсек, убедился, что никто из людей не подает признаков жизни, и двинулся дальше. Перед тем как выйти, он подоткнул край одеяла, свисавшего с гамака Суровцева.

Некоторых людей сон настиг в пути, между отсеками, в коридорных переходах, на бегущих лентах. Таких Тобор доставлял в ближайшие отсеки.

Автоматика на корабле работала своим чередом: бежали ленты, вспыхивали и гасли панели, в урочное время день сменялся ночью и ночь – рассветом.

Зрелище движущихся лент, на которых находились неподвижные человеческие фигуры, застывшие в самых различных позах, было тягостным. Но не было человеческих глаз, которые могли бы наблюдать это зрелище.

Тобор снова и снова возвращался мыслью к событиям на «Каравелле», начиная с момента появления первой пластинки, обнаруженной штурманом. Он пытался выстроить все случившееся в единую логическую цепь и понять, что же делать дальше.

Штурман Орленко был первым, кого поразила загадочная болезнь. По непонятной причине пластинки именно штурмана и его отсек выбрали главным объектом для своих действий.

Попав в штурманский отсек, Тобор замешкался подле неподвижного Валентина, будто хотел позаимствовать у него хоть крупицу опыта судовождения на случай, если потребуется изменить курс «Каравеллы». Сердце штурмана билось медленно, еле приметно, как и у остальных уснувших. Но не было, казалось, в мире силы, способной пробудить их.

Рядом с Валентином уснула Аля. Она пришла сюда, чтобы проведать его, да так и осталась. Они, не видя, смотрели друг на друга широко раскрытыми глазами.

Юный дублер Владимира Ольховатского застыл на боевом посту, в энергетической рубке, где вахту теперь, как и во всех прочих отсеках, нес манипулятор. Когда Тобор вошел сюда, на него пахнуло жаром: в отсеке было душно и сыро, как в тропиках. Из не до конца закрученного крана, булькая, лилась серебристая струйка воды. Капли конденсировались на потолке и время от времени срывались. Одна из них упала на щупальце Тобора, и белковый вздрогнул.

В энергетическом Тобору пришлось повозиться. Он отладил манипулятор, затем проверил, как работает «Катеноид». Установка работала нормально, гоня по кабелям энергию в безжизненные отсеки корабля. Все энерговоды были старые, потемневшие от времени: их собирали еще на стапелях. Только один блестел как новенький – тот, который вел в штурманский отсек. Рядом валялся старый, словно перехваченный поперек гигантской бритвой.

Так и не успели убрать…

Тобору стало жарко, он включил у себя внутреннее охлаждение. Попытался расправить пальцы дублера, сжавшие клавишу калькулятора. Это удалось ему после некоторого усилия.

Тишина давила. Тишина и духотища, которая продолжала усиливаться. Наладить застопорившийся кондиционер? А к чему?..

Помедлив несколько секунд, Тобор выпрыгнул из отсека, на ходу толкнув люк.

В секторе астробиологии особенно много было уснувших. Сюда приходило немало народу: ведь каждого волновали пластинки, невесть откуда явившиеся на борт корабля. Живые ли это образования? А если живые, то, может быть, чем черт не шутит, и разумные?..

В этом сонном царстве живыми оставались только установки, без устали сновавшие манипуляторы да еще Тобор, который один теперь отвечал за «Каравеллу».

Отвечал… Но что же за смысл в том, что «корабль спящих» летит точно по курсу к намеченной цели, избегая магнитных и гравитационных ям и встречных столкновений? Что, если людям не суждено проснуться? Быть может, тогда и дальнейший полет «Каравеллы» ни к чему?

Такие и подобные мысли не возникали у Тобора, ибо логика робота в чем-то очень существенном отлична от логики человека, хотя во многом и сходна с нею. А кроме того, в любых ситуациях Тобор превыше всего ставил выполнение поставленной задачи, достижение конечной цели – уж таким его выпестовали в далеком Зеленом городке.

После Тобор прошел в шаровую обсерваторию. Прильнул к окуляру и долго смотрел в телескоп, нацеленный на двойную бету Лиры. Казалось, до цели рукой подать. И надо же, беда настигла их за два шага, на пороге тайны, разгадать которую стремились лучшие умы Земли. Загадочные сигналы из этой системы долго не давали покоя земным астрофизикам. Потому и направила сюда свой бег «Каравелла»…

В мозгу Тобора оформилось четкое решение: пока есть хоть тень возможности – он продолжит путь «Каравеллы»!

Обвив щупальцами трубу телескопа, он смотрел в него, не отрываясь. Два солнца, два разноцветных солнца – зеленое и алое – совершали извечный свой путь, вращаясь вокруг общего центра тяжести. Если сигналы, полученные из этой системы, искусственного происхождения, то где-то там должна быть и планета – обиталище разумных существ. Но какое отношение могут иметь к ним загадочные пластинки, заполнившие корабль и наделавшие столько бед?

Когда все отсеки корабля были обойдены, Тобор решил заглянуть на «камбуз» – с легкой руки Володи Ольховатского он охотно усвоил это древнее словечко, которым энергетик именовал хозяйство Либуна.

Стол в кают-компании был прибран и аккуратно вытерт. На кухонном автомате сияла дата, под которой светилась надпись: «Отпущено пять порций ужина».

На всем пути Тобора во время обхода мертвого корабля тишина нарушалась лишь музыкой, к которой белковый привык. Повсюду кишели пластинки, но и к ним Тобор успел привыкнуть; он только отметил, что их количество продолжает возрастать.

…Шли дни. Тобор с помощью манипуляторов продолжал поддерживать порядок на корабле. Однако с некоторых пор он начал подмечать новое в поведении пластинок. Если прежде они перемещались по кораблю хаотически, в произвольных направлениях, то теперь у них во всех передвижениях появилась какая-то цель. Но куда они стремились, он определить не мог.

Любые непонятные и загадочные явления Тобор стремился раскрыть – в этом он, пожалуй, более всего походил на человека.

Один раз ему показалось, что пути пластинок фокусируются в аннигиляционном отсеке. Однако, поразмыслив, логический ум Тобора отверг ее. Каковы бы ни были пластинки по своей природе, они должны обладать чем-то вроде инстинкта самосохранения, хотя бы в самом зачаточном виде. Наличие такого инстинкта доказывается всем их поведением на борту «Каравеллы». Они ищут для себя подходящий «питательный» материал, размножаются, наткнувшись на опасность, стараются избежать ее… Так зачем же им мигрировать в аннигиляционный отсек, где хранится грозное антивещество, грозящее им мгновенной гибелью?

«… Желание забыться… Так вот оно каково, одно из чисто человеческих качеств, – размышлял Тобор, медленно бродя по пустынному коридорному отсеку. – Тяжкое это чувство».

Внезапно корабль дрогнул. Одновременно прогремел оглушительный взрыв, и тут же завыла аварийная сирена. От неожиданности Тобор вздрогнул. И это тоже было то новое, что появилось у него в последние дни, – никогда прежде Тобор не вздрагивал.

Мозг белкового заработал особенно четко, как и всегда в минуту смертельной опасности, пусть пока и не осознанной. В течение тысячной доли секунды он оценил общую ситуацию: такой аварийный сигнал мог включиться лишь в том случае, когда корабль перестает существовать как целое.

Впереди возникло черное пятно: это был провал, испещренный колючими точками. Звезды! Тобор сразу узнал их. Коридорный отсек переломился надвое, и половина его исчезла.

Воздух из коридорного отсека мигом улетучился. Легчайшие белые хлопья, образовавшиеся из сконденсированных паров, гирляндами осели на стенах. В пролом хлынул космический холод.

Корабль накренился, и Тобор едва не вылетел в открытое пространство. Он вовремя успел ухватиться щупальцами за штангу, опоясывающую коридорный отсек, – она была рассчитана на полет в условиях невесомости.

К безвоздушному пространству и низкой температуре Тобору было не привыкать.

Отломившаяся половина корабля вместе с умолкшими в результате взрыва двигателями уплывала вперед, повинуясь импульсу, полученному от страшной аннигиляционной вспышки.

Догнать уплывающую половину корабля, чтобы состыковаться с ней, Тобор был бессилен – все маневровые дюзы находились на оторвавшейся части «Каравеллы».

Расстояние между обеими половинами корабля медленно, но верно увеличивалось.

Тобор понимал, что решение ему нужно принимать сразу – для раздумий времени не оставалось.

И тут роботу по единственно необходимой в этот критический момент ассоциации вспомнилось давнее-давнее… Эта вспышка памяти была подготовлена всей предыдущей работой его мысли. Перед внутренним взором высветилась картина испытательного полигона Зеленого городка, заключительный цикл решающих испытаний и его отчаянный прыжок через вулкан, на дне которого клокотала огнедышащая лава. Именно тогда, в экстремальных условиях, Тобор прыгнул со вспомогательным грузом, хотя этому его не учил никто из воспитателей. Он зажал в щупальцах два увесистых обломка базальтовой скалы, повинуясь острому, как проблеск молнии, прозрению: недаром ведь по настоянию Акима Ксенофонтовича его напичкали всевозможной информацией о прыжках всех выдающихся легкоатлетов, начиная с легендарных времен первых древнегреческих Олимпиад!.. Тогда, в минуту смертельной опасности – а она была всамделишной, а не игровой, мыслительные способности Тобора резко обострились, и он понял, как именно нужно прыгать с грузом, чтобы прыгнуть далеко. Полученная драгоценная информация навсегда запечатлелась в его мозгу.

Воспоминание отхлынуло. Робот огляделся. Теперь он знал, как нужно действовать.

Тобор подскочил к отсеку, где хранилось снаряжение для высадки на новую планету, и мощным рывком отворил задраенный люк. Из отсека со свистом вырвался еще сохранившийся там воздух. Робот вихрем влетел в отсек. Он очень торопился – дело решали теперь мгновения. Вытащил из контейнера моток стального троса, испробовав его на разрыв, подумал секунду и отбросил в сторону: сталь может не выдержать необходимого напряжения. Он шарил и шарил глазищами, включил инфразор и все локаторы, но никак не мог обнаружить того, что ему требовалось. После поисков первых пластинок и последующих баталий с ними все в отсеке было перевернуто вверх дном. А потом уж было не до того, чтобы навести здесь, на складе, хотя бы относительный порядок.

Наконец Тобор нашел то, что искал, – бунт нейтритового троса. Он легко выкатил катушку четырехметрового диаметра в накренившийся коридор и поспешил к зияющему вдали пролому. По пути остановился и двумя рывками вырвал из-под потолка два тяжелых металлических куба – климатические установки «Каравеллы». Грани куба представляли собой густую решетку, из которой еще вырывалось теплое дыхание: установки честно, из последних сил старались восстановить в коридорном отсеке температуру и влажность, необходимые для поддержания жизнедеятельности людей.

Едва смолкли двигатели, на изувеченном корабле воцарилась невесомость, и Тобор включил магнитные присоски. Он подкатил к пролому гигантскую катушку, освободил конец троса и тщательно принайтовил его к одной из конструкций, выгнувшихся во время взрыва. Затем вернулся к двум оставленным кубам, пятясь и разматывая за собой трос. На переднее щупальце надел катушку и проверил, свободно ли она вращается.

В два свободных щупальца, правое и левое, Тобор взял по кубу. Необходимо как можно точнее рассчитать прыжок – от этого зависит все. До пролома сорок метров – дистанция, для разбега достаточная.

Робот разбежался и, резко оттолкнувшись от краев пролома, вылетел в открытое пространство. Далеко впереди мерцала перед ним отколовшаяся часть корабля. Треть неба закрывало гигантское блюдце фотонного отражателя. Еще не успевшее остыть от недавнего огня, оно напомнило Тобору кроваво-красный диск земного Солнца в тот момент, когда оно готово нырнуть под горизонт.

Позади тянулся трос. К счастью, катушка разматывалась легко. Сейчас согласно расчету траектории он обогнет блюдце и опустится на корабельную обшивку…

Отколовшаяся часть корабля приближалась. В нужный момент Тобор завел щупальца с грузом вперед и затем с силой отшвырнул прочь оба куба. Желанная цель рывком приблизилась.

Последний десяток метров…

Лишь через двое суток Тобору удалось кое-как состыковать разошедшиеся при взрыве части «Каравеллы». Затем он залатал проем – заварил швы, срезав и выбросив изуродованные края обшивки.

Включил оставшиеся климатизаторы, и через несколько часов атмосфера в коридорных отсеках восстановилась.

Корабль по инерции продолжал приближаться к бете Лиры, но что он там будет делать, робот не представлял.

 

РУКОПОЖАТИЕ

Бродя по безжизненному кораблю, Тобор вдруг с ужасающей ясностью понял, что такое одиночество. Прежде для него абстрактное, сугубо теоретическое понятие вдруг наполнилось плотью и кровью.

Он снова и снова обходил за отсеком отсек, вглядываясь в знакомые до мельчайшей черточки лица людей, с которыми так тесно сжился. Многие из них выросли и возмужали на его глазах. Теперь они были неподвижны, как мумии.

Встречая пластинку, Тобор безжалостно уничтожал ее, однако количество пришельцев от этого не убывало.

Однажды он сумел выследить пластинку, поразившую его размерами. Следуя за ней, белковый достиг штурманского отсека. Орленко лежал в гамаке, опущенный туда манипуляторами еще до взрыва. А на полу расположились нацеленные на него пластинки. Их было так много, что, казалось, по полу все время пробегают волны. Аля находилась поодаль. Взрыв вытряхнул ее из кресла, и теперь она стояла, чудом зацепившись за штангу невесомости.

В первый момент Тобор, грозно вытянув щупальца, решил уничтожить все пластинки, но смутный инстинкт удержал его: он решил выждать.

Через некоторое время ему показалось, что от пластинок исходит какая-то вибрация. Из каждой струился еле уловимый, на грани небытия луч, и все они сходились на штурмане. Он решил было, что пластинки задумали испепелить Валентина, но тут ему почудилось, что штурман пошевелился. Он удвоил внимание. Сомнений нет! Щеки штурмана порозовели, он двинул рукой, повернул голову.

– Аля! Любимая!..

Он захотел крикнуть, но из горла вырвался сдавленный хрип. Он бросился было к ней, но лишь бессильно забарахтался в гамаке, словно рыба в сети.

– Погоди, пока силы восстановятся, – сказал Тобор: объединенное поле мыслеграмм, которое излучали пластинки, начало оказывать действие и на него.

– Что с «Каравеллой»? – шепотом спросил штурман и откинул голову: силы покинули его.

Тобор коротко обрисовал ситуацию.

– Все эти дни я бодрствовал, Тобор, – продолжал штурман. – Я обменивался с ними мыслеграммами, – указал он на пластинки. – Ты говоришь, дюзы не действуют?

– Да, после взрыва…

– Значит, мы не погубим их мир… – облегченно прошептал Валентин.

– О чем ты, штурман?

– Погоди! – нетерпеливо отмахнулся Орленко. – Сообщи сначала скорость корабля, курс и расстояние до цели.

Робот выложил нужные цифры, и штурман, закрыв глаза, несколько минут занимался вычислением.

– «Каравелла» держит курс точно к планетам двух солнц, – сказал он. – Опасность нашей гибели миновала… Инопланетяне нас примут, но нам придется там жить в защитных оболочках… В невидимых скафандрах.

Сознание штурмана снова стало туманиться. Тобор вступил с ним в биоконтакт.

…Тобору припомнились яркие рассказы о физике, которые он слышал от академика Петрашевского. Память выложила перед ним главное, связанное с одной из величайших загадок астрофизики. Вселенную можно вообразить огромным зданием, которое состоит из мельчайших кирпичиков – элементарных частиц. В основном это электроны, протоны и нейтроны. Протоны и нейтроны образуют атомное ядро, которое окружает облако из электронов. Ядро заряжено положительно, электроны – отрицательно. Нейтрон электрического заряда не имеет. В целом атом электрически нейтрален. Дальше начинается интересное. Люди давно поняли, что разница между положительным и отрицательным электричеством относительна. Чем же в таком случае объяснить, что свойства носителей обоих зарядов совсем разные? Например, протон весит в 1840 раз больше, чем электрон. «Люди могли это измерить, но не могли объяснить», – говорил Петрашевский. В 30-х годах XX столетия физики сделали удивительное открытие, которое смогли оценить должным образом лишь четверть века спустя. «Двойники», которые до этого разгуливали лишь по страницам фантастических повестей Гофмана и других великих выдумщиков, триумфально вступили в точную науку – физику. Была открыта новая элементарная частица – «двойник» электрона. Да, именно двойник! Он отличался от электрона лишь знаком электрического заряда, совпадая во всем остальном. Постепенно обнаружились «двойники» и остальных элементарных частиц. Их назвали античастицами.

«И тогда возникла дерзкая гипотеза, – рассказывал Петрашевский. – Если есть атомы, имеющие положительное ядро из протонов и нейтронов и отрицательное облако из электронов, то почему не может быть наоборот? Ведь в принципе можно представить себе такое антивещество, состоящее из атомов, которые логично назвать антиатомами. Каждый такой антиатом должен иметь отрицательное ядро из антипротонов и антинейтронов и положительное облако из антиэлектронов. „Будет ли такой антиатом стабильным, Тобор?“ – спросил Петрашевский, и робот тут же ответил: „Будет, поскольку ядро и оболочка имеют противоположные заряды, а они притягиваются!“»

Затем между Тобором и Петрашевским произошел диалог, ныне вынырнувший из глубин бездонной памяти робота, одновременно наблюдающего трагедию чужой планеты.

– Как отличить вещество от антивещества? – спросил Тобор. – Как узнать, состоит ли звезда, которую мы наблюдаем в телескоп, из вещества или антивещества?

– Это невозможно.

Тобор в первый раз услышал из уст ученого слово «невозможно» в применении к могуществу науки, и был этим несколько обескуражен.

– Но ведь мы ловим свет самых далеких звезд, – сказал он.

– Ловим, – согласился академик.

– И, производя его спектральный анализ, определяем структуру звезд, продолжал Тобор.

– И это верно.

– Почему же?..

– А потому что свет – и в этом ты прав – единственное, что доходит до нас от звезд: это их визитная карточка, – сказал Петрашевский. – Беда же состоит в том, что эти визитные карточки у мира и антимира совпадают… Поэтому, только сблизив две частицы или два мира, можно определить, «кто есть кто»: в случае сближения атома и антиатома произойдет…

…Впрочем, что произойдет в этом случае, Тобор полностью представил себе лишь сейчас, наблюдая картины, которые вызывали в его мозгу пластинки – детища загадочного антимира.

После трагедии, унесшей миллиарды жизней, руководство планеты двух солнц приняло решение – соорудить искусственные «вестники» и разослать их во все концы, дабы они патрулировали в открытом космосе, пронизывая пространство в поисках чужих кораблей. Эти «вестники» решено было сконструировать из обычного вещества: ученые чужой планеты установили, что их мир – досадное исключение из общего правила и большинство миров во вселенной состоит из вещества обычного, а значит, и корабли, которые смогут к ним снова залететь, будут состоять из обычного вещества.

Равномерно рассеиваясь в пространстве, эти вестники, или пластинки, летали до тех пор, пока не встречали чужой корабль. Достаточно было, чтобы на корабль попала хотя бы одна такая пластинка – с помощью подходящего вещества, «пищи», имевшейся на корабле, – она могла «размножаться» с помощью готовой матрицы, если это требовалось, воспроизводя себе подобных.

Задача у пластинок была одна – объяснить существам на корабле положение дел и доказать, что садиться на планету нельзя… Пластинки, в сущности, были примитивны по устройству, потому они едва и не погубили «Каравеллу».

Прежде всего они принялись за счетные машины, помогающие прокладывать курс корабля… обычные деревья, произрастающие в оранжерейном отсеке.

Затем, убедившись в своей ошибке, пластинки сумели – в этом нужно отдать им должное – среди всех членов экипажа «вычислить» штурмана, на которого нужно воздействовать. И опять-таки воздействие оказалось малоэффективным. Контакт не получился. Почему? Трудно сказать. Возможно, потому, что «Каравелла» шла к цели слишком быстро и пластинки торопились. А второпях, как известно, чаще ошибаешься…

Убедившись, что штурман их разъяснений не понимает, пластинки сменили тактику. Чтобы предотвратить катастрофу, которая при посадке «Каравеллы» на их планету была бы неминуемой, они решили взорвать в аннигиляционном отсеке один контейнер с антивеществом и тем самым прервать бег корабля, уничтожив лишь его двигатели. Другого пути они не видели. Людей же, которые могли помешать выполнению их замысла, они решили просто усыпить с помощью направленного гипнотического излучения.

– Валентин, а ты представляешь себе, как они осуществили взрыв? – спросил Тобор.

– Да.

– Объясни: у меня тут имеется небольшой логический пробел, – попросил робот.

– Тут все просто, – сказал штурман. – Все пластинки ринулись в сторону аннигиляционного отсека, так они показывали мне в картинах…

– Так было и в натуре.

– Они очень торопились, двигались наперегонки. Первая, добравшись до контейнера, должна была погибнуть. Иначе быть не могло: вещество встречалось с антивеществом.

– Самоотверженность?

– Нет, – покачал головой Валентин, – отсутствие инстинкта самосохранения. Видимо, их конструкторы решили, что такой инстинкт только помешал бы им в выполнении основной задачи.

– Вот моя ошибка! – воскликнул Тобор. – Я моделировал поведение пластинок на корабле, исходя из наличия у них этого инстинкта.

После нескольких неудачных попыток штурман поднялся и, пошатываясь, пошел к Але.

Вокруг нее стояло несколько пластинок, устремив на голову девушки тонкие, как нити, лучи. Через несколько минут она пришла в сознание.

Остальные пластинки исчезли.

– Они пошли будить других! – сказал Тобор. – Мы выполним задание и приземлимся на одной из планет двух солнц. Мы сообщим об этом на Землю. Но до тех пор, пока инопланетяне найдут способ отправить нас в обратный путь, нам придется жить здесь как бы в оболочках, предохраняющих нас от взрывов при близком контакте с инопланетянами…