С новыми крылышками на груди — знаком лётного состава ВВС, тоненькой полоской па́йлот о́фиса на рукаве, то бишь младшего офицера, я отправляюсь на авиабазу Тангмер. Откровенно говоря, еду в Сассекс без малейшей радости. Германская армия вторглась во Францию, основные бои — там. А указанная в предписании одиннадцатая авиагруппа находится на прикрытии Лондона и южного побережья. Вдобавок, месяц отлетал на «Харрикейне», назначение на «Спитфайры». Вряд ли они хуже, но снова предстоит переучиваться. Надоело!

В Лондоне встретился с другим новобранцем эскадрильи — Джеймсом Джонсоном. Тангмеру выделены какие‑то запчасти для «Спитов», поэтому командование решило вдруг сэкономить, закинув нас на попутке. Мы забились в кабину, не слишком предназначенную для троих, считая водителя.

— Ничего, в «Спите» будет ещё теснее, — я попытался как‑то сгладить неловкость от неудобства, но Джонсон не поддержал шутку.

Он происходит из кадровых британских офицеров довоенной выпечки, именно таких, о которых Брехэм отзывался как о «джентльменах из клуба». Похоже, авиация его не интересует ни в коей мере. По дороге сплошь разговоры о регби, гольфе, крикете, охоте, конном поло. Я осторожно спросил его: почему про самолёты не актуально? И тут же пожалел об этом. Коллега презрительно скривился и заявил, что британские ВВС — это кучка оружия, возле неё толкается толпа людей в форме. Её кто‑то, неудачно пошутив, назвал армией (11).

Мы отмахали около шестидесяти миль на юг от Лондона, когда опустился мерзкий и типичный в этих местах туман, вдобавок начало темнеть. Для неудобств немецкой разведки дорожные указатели сняты. Фары в кисельном мареве высветили въезд в какой‑то город, водитель разложил карту, и мы дружно решили, что перед нами Чичестер. Хотя в тумане все провинциальные британские городки одинаковы.

Сержант свернул налево, прокатившись пару миль на восток. С водительской стороны проступило следующее скопление домов, по прикидкам — оно и есть Тангмер. Там нагнали и остановили велосипедиста, едва не сбив его передком грузовика.

— Добрый вечер, сэр! — обратился водитель. — Не будете ли вы так любезны, подскажите — где аэродром?

Абориген, больше похожий на персонажей Диккенса, нежели на современников, сварливо заметил:

— Откуда я знаю, что вы — британские военные? А может, вы — германские шпионы! Нет здесь никакого аэродрома.

Вредный дед растворился во мгле, а я завладел картой.

— Если мы не сбились с пути, сейчас будет правый поворот за последними домами, потом сразу налево и авиабаза.

— А если нет? — проворчал джентльмен из клуба.

— Тогда ищем ночлег, а утром высматриваем в небе самолёты. Народная примета, не знаете? Где они взлетают и садятся, там может обнаружиться аэродром.

Через три минуты фары нащупали шлагбаум и караулку.

— Но как, чёрт побери?..

— Нет проблем, Джонсон. В воздухе, тем более над морем, труднее ориентироваться.

11. Он и после войны это повторял. См.: Дж. Джонсон. Лучший английский ас. Лётчики его величества: — М., ACT, 2002.

Облегчение было не долгим.

— Пароль! — рявкнул часовой, демонстративно хватаясь за затвор винтовки.

— О" кей, послушайте, — я попробовал увещевать его. — Мы только прибыли, вот наши предписания. Вызовите, пожалуйста, начальника караула.

— Не имею права. Уезжайте! — винтовка начала клониться в нашу сторону.

Возвратились в машину.

— Джонсон, где у него граница поста?

— Полагаю, в тридцати ярдах.

Сержант припарковал грузовик с включёнными фарами в тридцати пяти метрах от шлагбаума, надеясь, что хотя бы это неприятное соседство принудит дуболома вызвать начальство. Ничуть не бывало. Начкар в чине старшего сержанта обратил на нас высочайшее внимание только при смене часовых. Когда я выговорил ему по поводу караульного, тот лишь пожал плечами.

— Что вы хотите от осси, сэр? Среди выходцев из колоний не встречаются более сообразительные солдаты.

Ночь в новой казарме привычна, с зимы в испанских горах нигде и ни разу не задерживался надолго. На следующий день состоялось знакомство с командирами звена и эскадрильи, механиком, оружейником… а главное — со "Спитфайром". Кто не летал, тому не понять.

В эту машину я влюбился как в девушку, ещё на подходе к стоянке. Самому смешно, живу или, в крайнем случае, существую без малого две тысячи лет, а тут — романтические чувства, словно у юнца. И Ванятка ахнул при виде нашей птички.

Я слышал, в тридцать девятом "Спитов" раскрашивали словно клоунов на манеже, в чёрный и белый цвет, чтобы враг офигел от такого цирка. Сейчас дурацкая мода прошла, верхней части крыла и фюзеляжа вернули защитный, а нижней — небесно — голубоватый колер. И даже в скромном обличии без художественных излишеств истребитель удивляет грациозностью с первого взгляда. Без раздутого гаргрота и низкого зоба маслорадиатора, уродовавших "Харрикейн", тупых обрубленных крыльев "Мессершмитта", не говоря уж о кургузом туловище "Ишака", "Спитфайр" покоряет законченностью и плавностью линий, устремлённостью только вперёд и вверх!

На том же аэродроме располагается 43 эскадрилья знаменитого Табби Баджера (Толстяка) и две других, они на привычных "Харрикейнах", наверняка возможно перевестись. Но я решил не делать этого и не пожалел.

— Нравится, сэр? — ухмыльнулся Митч, мой механик. — Вы — везунчик. Мало кому из новеньких попадается сразу свежий, только облётанный аппарат.

Я смущённо убрал руку, которой погладил лопасть винта. Вскарабкался на левую плоскость и впервые заглянул в кокпит. В кабине тесно. Чтобы забраться в неё, приходится откидывать налево вниз маленькую дверку, на ней обнаружился обыкновенный ломик — фомка, инструмент ночного грабителя.

— На "Харри" не было? Это на случай, если фонарь кабины застрянет.

— А должен? — я почувствовал, что лом крепко сидит в кронштейне. Конструкторы решили, что вырывать его будут в панике, когда у подбитого лётчика силы утраиваются.

Митч пожал плечами.

— Нет. Но мало ли. Вдруг у немцев приземлитесь. Будете отмахиваться.

Может, это английский юмор такой, но мне он не нравится, как и автор шутки, побитый оспой крепыш под шесть футов росту. Посмотрим, умеет ли он работать гаечным ключом, а не только языком.

Сев на пилотское сиденье, я словно сунул руку в перчатку. Лишнего места нет, при этом удобно. Ручка управления выполнена в виде баранки, с мягкой кнопкой гашетки. Наверно, овал этой баранки смотрится единственным предметом в кабине, напоминающим интерьер первой "Чайки". Русскому лётчику непривычно двумя руками браться, в советских истребителях левая постоянно что‑то дёргает: шаг винта, угол заслонок радиатора, это помимо газа. Здесь рычаг управления шагом двухпозиционный. Переднее положение взлётное, когда винт разгружен, после уборки шасси его нужно потянуть на себя и забыть.

Приборов много, но особых трудностей не ощущаю. Главные — в центре, через каких‑то пару минут глаза послушно опускаются к нужному, на долю мгновения отрываясь от наблюдения за окружающим пространством. Главное для истребителя оптическое устройство — коллиматорный прицел — нацелилось мне в лоб, прошу простить игру слов. От имени обоих душ надеюсь, что не буду головой испытывать его прочность при вынужденной посадке.

Очень необычна конфигурация фонаря, он выпуклый не только вверх, но и в стороны, слева прорезана форточка. Впереди поблёскивает бронестекло, над ним установлено зеркало. Даже маленькие прозрачные бобышки на фонаре для сдвигания его назад куда приятнее на вид и на ощупь, нежели здоровые рукояти в "Харри", пусть и более удобные при поспешном оставлении самолёта.

Неважный обзор вниз, потому что центроплан сдвинут вперёд относительно кабины. Последнюю критическую реплику выдавил Ванятка, сражённый "буржуйским роскошеством" самолёта. Я его успокоил. "Во — первых, достижение высокого качества обусловлено жестокой эксплуатацией английского пролетариата. Во — вторых, если тебе требуется хороший нижний обзор, поспрошаю, вдруг польский PZL-11 где завалялся". Шиза подумала и отказалась от PZL.

В КВВС не принято рисовать бортовые номера. На моём "Спите" появились большие белые буквы WDH, между ними втиснулся британский трёхцветный символ, очень напоминающий по дизайну мишень с концентрическими кругами.

А через пару дней я поднимаюсь в воздух, следуя за комэском. Потрясающе! Нет слов, чтобы описать восторг от владения этой машиной.

В пяти или шести милях к югу мы пересекаем побережье Сассекса и удаляемся в сторону французского Бреста. Флайт — лейтенант не требует плотного построения, позволяет отстать на сотню ярдов и познакомиться с норовом машины.

Освоившись, я радирую, что почувствовал "Спит". Мы возвращаемся к земле, и комэск понемногу начинает крутить виражи, заставляет выписать прямой и обратный боевой разворот, петлю, бочки на восходящей и нисходящей части петли. На скорости чуть туговато управление элеронами… Чушь! Глупо придираться.

Единственный намёк на трудность пилотирования выползает на посадке. У "Спита" ноги шасси убираются, расходясь в стороны. У "Харрикейна" и большинства машин наоборот, колёса прячутся в центроплан. Оттого с выпущенными стойками мой WDH имеет очень узкую колею и норовит опрокинуться на пробежке. Но я давно уже не студент, справился. Тем более подобная конструкция наличествует на "Мессершмитте-109", и ничего — пилоты Люфтваффе приспособились.

"Дашь порулить?"

"В следующий раз. Поверь, сам не наигрался".

Кажется, в нервной системе прорезались новые узлы. Частью тела ощущаются консоли крыла с идеальными овальными законцовками, флаттер причиняет резкую боль. Амортизаторы стоек где‑то под пятой точкой, ноги срослись с килем, мотор с красивым названием "Мерлин" соединился с дыханием, его ровный ритм не знает отдышки.

Совершенно не хочется отстёгивать ремни, снимать парашют… Я невольно вспомнил испанского солдата, который обгорел, перед операцией был накачан морфием. После, отойдя от наркоты, шепнул только одно слово: "ещё!"

Полёт на "Спите" сильнее любых наркотиков в мире. Именно единственное слово "ещё!" я сказал комэску вместо уставного рапорта, и он, англичанин до мозга костей, не взгрел меня за нарушение каких‑то там параграфов, рождённых Истребительным Командованием маршала Дауна, а просто похлопал по плечу.

— Закройте рот, офицер. Придёте в себя, разберём ошибки. Но в целом — неплохо. Разок выведу, потом Мюррей вас отшлифует. Далее сможете самостоятельно.

— Спасибо, сэр!

В совершенно ином свете предстают разглагольствования МакГрегори и Брехэма. Конечно, они критикуют КВВС со знанием дела, но не имеют возможности сравнить британский подход с организацией лётной работы в Войске Польском и армии Испанской Республики. Может, у нацистов лучше; чего не видел вблизи, о том судить не берусь. Не хочу бередить ваняткины чувства относительно авиации Советов, только нет в Красной Армии истребителя, сравнимого со "Спитфайром". По крайней мере — сейчас.

Заодно зарёкся обзывать Дауном сэра Даудинга. Пусть он и наделал ошибок в инструкциях, осчастливил ВВС шедеврами типа "Дефианта", но отличные основные истребители, шикарные аэродромы, несравненная система радарного оповещения входят в число его несомненных заслуг. А что касается директив, мы же в Англии, где чтят адмирала Нельсона. Однажды в бою при виде глупых флажковых сигналов от вышесидячего адмирала он приставивил подзорную трубу к незрячему глазу и проигнорировал приказ. Нельсону простительно — он победил. Нам тоже предстоит победить гуннов, и мелкие нарушения сойдут с рук… Может быть, если на пути не встретится комендант аэродрома, подобный нашему капитану Ричардсону.

— Пилот — офицер, ко мне!

Я поспешно натянул на голову лётный шлем, который нёс в руках, наслаждаясь порывами ветра, шевелившего взмокшие в полёте волосы, приблизился на полусогнутых, как полагается неоперившемуся молокососу, и отдал честь.

— Пилот — офицер, как вы смеете расхаживать по авиабазе без головного убора?

— Сожалею, господин винд — коммандер.

— Третий день на службе и распоясались? Авиация не любит неаккуратность, молодой человек. Я сообщу о вашем проступке командиру эскадрильи, пусть меру наказания определяет он.

— Да, сэр! Разрешите идти?

Даже это не портит настроения, хоть и напоминает об очередной странности КВВС. В отличие от нормальных государств, в Великобритании флот важнее любых иных вооружённых сил. Кстати, именно здесь появились первые полноценные авианосцы. Поэтому любая авиабаза представляется лондонским лордам авианесущим кораблём на вечном якоре, а комендант — его капитан. Соответственно, винд — лидер, командующий двумя — тремя эскадрильями, образующими крыло, подчиняется заведующему аэродромом. Если на флоте подобная иерархия имеет смысл, то на суше является чистым анахронизмом. Или "традицией", как любят подчёркивать местные.

Для полной неразберихи лётному начальнику полагается иметь воинское звание винд — коммандер (подполковник), абсолютно совпадающее по звучанию с наименованием должности коменданта, Ричардсон у нас лишь флайт — лейтенант, эквивалент армейского капитана. Повторяю, потому что сам не сразу разобрался в британской премудрости: капитанский пост коменданта выше в авиационной системе, чем подполковничий винд — лидера. Посему Ричардсона мы зовём в лицо исключительно по должности, которая звучит на две нашивки лучше, чем его звание.

Нельзя не упомянуть о непривычном составе британских лётных частей, особенно выходцу из истребительной авиации РККА, где принцип "пусть безобразно, но единообразно" главенствует. Подразделения КВВС настолько различаются по численности, что диву даёшься. Аналог советского звена насчитывает от трёх до восьми машин, три — четыре таких коллектива образуют squadron. Слово досталось в наследство от конницы, но это не эскадрон, ибо лошадей, стремян и нагаек здесь я не узрел. Скорее — эскадрилья, число самолётов в ней колеблется в весьма широких пределах, от двенадцати штук и более, хотя в период боёв по понятной причине оно может сократиться. Воздушные "эскадроны" стараются объединять в wind (крыло), иногда напрямую подчиняют вышестоящему коневоду. В Тангмере четыре эскадрильи в крыле, это довольно много. Как заявил Иван, воспроизводя лётный бобруйский фольклор, где начинается авиация — там заканчивается порядок.

Всё это можно терпеть, потому что летать позволяют от пуза — в одиночку, в звене "А" под командованием флаинг — офицера Мюррея, иногда в составе эскадрильи. Никаких ограничений на высший пилотаж и продолжительность полётов! В течение недели один пилот разбился насмерть, второй сильно повредил машину. Комэск огорчился, но никому и в голову не приходит его наказывать за аварийность. Как можно научиться летать, не летая? На фоне этого любые трудности и мелкие неприятности кажутся ерундой.

Кроме главного. Английская армия спешно эвакуировалась от Дюнкерка, "Спиты" и "Харри" 10–й авиагруппы ежедневно сбивают гуннов и сами падают в Канал, а мы загораем под летним солнцем или тренируемся.

"Марк, а ты можешь сгонять туда… к себе? Узнать что и как".

"Не могу".

"А в Испании?"

"Была чрезвычайная ситуация, вмешательство Анэнербе, идущее вразрез с интересами загробного мира. По тамошним меркам считается, что в твоём теле отбываю наказание. Появление в преисподней сочтут уклонением от него".

"Не люди, а звери у вас. Одно слово — покойники".

"Все там будем. Ты — тоже".

"Да знаю! Вон, Митч птичку заправил. Цепляй парашют, и полезли в кабину… вкушать заслуженную кару".

Смеётся. Не понимает, что полученной мной восторг не засчитывается в отбытие наказания. Где‑то наверху или за горизонтом щёлкает невидимый счётчик, на котором учтены наши грехи, заслуги, мучения, а также неплановые бонусы. Очень странно приплюсованы и отминусованы, обычной грешной душе не понять — я давно бросил попытки разобраться в деталях.

Кстати, неплохой механик попался. После каждого вылета не ленится машину раскрыть, сняв капоты и распахнув лючки. Неисправностей до смешного мало. Не истребитель — песня.

Жизнь круто изменилась с появлением нового командира крыла, хоть мы и на прежнего не жаловались. Офицеры эскадрильи гурьбой повалили к административному зданию базы. На пороге кабинета винд — лидера я споткнулся, чуть не спикировал носом в пол. Выправив тангаж, зашипел от боли и потёр ушибленную ногу. Хоть и регенерация особенная, но саднит‑то как у всех.

Сцена знакомства с новым лидером не выветрится из моей памяти никогда. Услышав грохот вынужденной посадки, командир оторвался от комэсков и повернулся ко мне, достав изо рта чёрную трубку. В промежутках между кольцами дыма выпустил пару едких фраз.

— Разве нам нужны пилоты, не способне попасть даже в дверь? Ногу сильно побили, офицер?

— Нет проблем. Извините, сэр. Сейчас пройдёт.

— Если не заживёт, могу рекомендовать проверенный метод, — он выпустил очередной клуб дыма. — Нога гарантированно перестанет болеть.

Наш новый командир поднял штанину и продемонстрировал блестящий металлический протез до колена вместо ноги. Лётчики превратились в соляные столбы. Довольный эффектом, тот поддёрнул другую брючину. Вторая конечность тоже из металла.

"И дымит как паровоз. Может, внутри он железный, с паровым моторчиком?" — схохмил Ванятка.

Меня же зацепило другое. Крыло периодически летает вместе, когда два или три десятка истребителей выполняют одну задачу. Что, наш винд — коммандер будет руководить только с земли по радио?

Но он развеял сомнения.

— Джентльмены, завтра летим всем крылом. Кстати, не успел представиться. Моё имя — Даглас Бадер (12). И чтобы выжить со мной, вам понадобятся такие же стальные нервы, как мои ноги, — он, тяжело ступая на негнущихся конечностях, шагнул к столу и пихнул пальцем гору бумаг, заполнивших его подобно горной гряде; предшественник не любил бумажную возню, накапливая завалы неделями. — Что это за дерьмо? Нахер оно нужно?

— Извините, сэр! — прогнулся сержант Николс. — На столе документы, требующие вашего внимания.

Бадер ухмыльнулся и смахнул бумаги в мусорную корзину.

— Я уделил им достаточное внимание. Больше не отвлекайте меня хернёй!

Впервые после Бобруйска надо мной поставлен командир, по частоте употребления мата не уступающий сталинскому соколу.