Я потерял две машины и одного человека. Об этом заявил на разборе полётов у Бадера в присутствии других лётчиков крыла.

— Не вижу причин для посыпания головы пеплом, — пресёк самобичевание наш лидер. — Во — первых, два или три звена должен вести в бой командир эскадрильи, его отсутствие у самолётов в момент объявления тревоги — издержки организации, а не ваша вина. Во — вторых, гунны не досчитались двух "Мессершмиттов" и двух лётчиков, один убит, другой спасся с парашютом и попал в плен. Наконец, вы связали боем прикрытие, задержали "Юнкерсы", позже потрёпанные "Харрикейнами" 601 эскадрильи.

— Разрешите, сэр? — поднялся Джонсон, мой спутник по памятному прибытию в Тангмер. — Мы сделали главное, когда увели прикрытие. Обстреливали "Юнкерсов", нанесли повреждения. Сбиты три пикировщика, они все засчитаны в актив эскадрильи Толстого Баджера. Не справедливо!

Любитель крикета и поло взволнован результатами боя? Что‑то новое в британском клубе джентльменов КВВС.

— Да, Джеймс. Правила едины — кто стреляет и попадает, тому и баллы. Не переживай, на твой век войны хватит. Тем более "Харри" тоже потеряли машину от огня хвостового стрелка. "Юнкерсы" умеют огрызаться.

Джонсон сел, крайне недовольный. Коммандер прямо намекает на его не лучшие в эскадрильи лётные успехи. Как знать, остался ли бы он живой после атаки на "Юнкерс". Думаю — да. В каше с "Мессершмиттами" он не сбежал из боя и не привёз ни единой дырки. Мне бы так… Зато наш мальчик из золотой молодёжи уязвлён. Пусть выплеснет злость на врага.

Тот налёт был пробным и достаточно удачным для немцев — "Штуки" отбомбились по промышленным объектам к юго — востоку от Лондона. Что происходит после хорошего удара пикировщиков, я видел в Испании и не хочу созерцать это вновь.

Теперь они налетают часто, используя каждый погожий день, иногда по два — три раза. Бомбы несут "Юнкерсы-87", "Юнкерсы-88", "Хейнкели" и "Доренье", прикрываемые "сто девятыми". Говорят, что "Мессершмитт-110" может бомбить, а потом работать полноценным истребителем, на первых порах с бомбами я его не увидел.

У нас произошли изменения. Теперь Бадер не руководит по рации с командного пункта, а летает с нами. Указания — кого увидел радар, куда лететь и с кем бороться — дают дежурные офицеры из секторов командования, каждый в среднем управляет четырьмя эскадрильями. Главное, что большая часть лётного состава проводит дни непосредственно у диспетчерского пункта, развалившись в креслах и обтекая каплями пота под летним солнцем. По уставу запрещено снимать сбрую спасательного жилета, и мы несём службу на пятой точке, надев на шею жёлтый хомут, невероятно похожий на лошадиный. Команда на взлёт приходит достаточно рано — гунны ещё висят над побережьем Франции, а мы уже запускаем моторы.

Построение в воздухе, то самое — идиотская шеренга, не предусмотренная письменами сэра Даудинга, обычно объединяет и "Спитти", и "Харри". В первые секунды особой разницы нет — у нас по восемь пулемётов. Открывая огонь, британский истребитель похож на нитку ёлочной гирлянды, а рыжие нити трассеров на мишуру.

Мы выдерживаем первую атаку "Мессеров", не нарушая шеренги, и, словно рыцари Камелота, единой линией несёмся прямо в лоб бомберам, одновременно стреляя из сотен стволов. Кроме пикировщиков, у германских самолётов в носу — прозрачные небронированные фонари. Даже представить трудно, какая радость накатывается на немецких летунов, защищённых от пуль лишь тканью комбинезона! Атакуя в лоб, мы стремимся убивать именно пилотов и штурманов. Как показывают осмотры обломков, это частенько удаётся.

В последний миг перед столкновением — баранку управления резко от себя, чтобы "Спит" нырнул вниз и выскочил ниже оперения бомбера, в мёртвой зоне для хвостового стрелка. Взгляд назад — насколько сломался их плотный строй от тёплой британской встречи, крутой разворот, сразу же разбираясь по четвёркам и парам. "Харрикейны" толпой устремляются в погоню за бомбардировщиками, выходя на атаку сзади — снизу, а Бадер вздёргивает нас вверх, ближе к объятиям "Мессершмиттов". Некоторые гунны ввязываются с нами в свалку и развлекают боем, где довольно часто никто не погибает, отделываясь дырками в фюзеляже и крыле, а другие начинают охоту на наших деревянных коллег, настигая их в пикировании, пока "Харрикейны" долбят по бомбардировщикам. И так — каждый день, иногда по нескольку раз.

В какие‑то минуты я вижу в пределах пары миль не менее полусотни самолётов, снующих среди оранжевых пулемётных трасс и солидных "апельсинов" из 20–миллиметровых немецких пушек. Машины исторгают густой светлый выхлоп форсажа или чёрный дым пожаров. Пейзаж украшают непременно валящиеся откуда‑то сверху консоли крыла, фрагменты фюзеляжей и прочий падучий мусор, парашюты, а когда мы забираемся слишком близко к Лондону или нижнему течению Темзы, под нами обильно вспухают тёмные цветы зенитных разрывов. Влетев в облако в запале погони за гунном, я теряю из виду батальное великолепие и созерцаю только серую муть, ежесекундно рискуя напороться на немецкий или британский самолёт.

Однажды вынесся из облаков и внезапно ощутил, что абсолютно один в бескрайнем небе, под ярким июльским светилом. В двух сотнях футов под крылом — обманчивое серое покрытие облачного аэродрома. Вообще больше никого — небо, солнце и мой одинокий "Спитфайр"… На минуту я невольно дезертировал с войны.

Окликнул ведомого, ответил на запрос Салаги и снова провалился под облака, где внезапно всё кончилось. Дымы рассеялись, парашюты опустились к земле, самолётов — ни своих, ни чужих, только "Спит" Майкла Питти, потерявшего меня в тучах.

Внезапно в шлемофоне зазвучал голос офицера из сектора управления. Так как я забрался далеко на восток, вне зоны обычного командного поста, этот парень совсем не знаком, как и его манера управления. Он предпочитал дирижировать истребителями в воздухе, считая себя главным героем, а мы лишь кончики его умелых пальцев. Этот самодовольный артистичный голос изрядно надоел, чтобы не сказать резче, но выключить приёмник в современном бою никому в голову не придёт.

"Бандит в шести милях к востоку, скорость сто двадцать узлов, высота семь с половиной тысяч футов. Преследуйте!"

Подранок — мечта любителя набирать баллы за победу. Я тревожно глянул на датчик топлива и понял: у меня в запасе считанные минуты, чтобы дотянуть обратно хотя бы до побережья, если ввязываться в преследование, о возвращении в Тангмер и речи нет.

"Марк, дай мне попробовать!"

Честно говоря, о шизофрении совершенно забываю в бою, и Ваня под руку не тявкает. Поэтому придётся поощрить.

"Только не гони быстрее крейсерской. Иначе искупаемся".

Я превратился в пассажира, наблюдая, как мои руки сами двигают баранку управления. Строго говоря — его руки, которые привык считать своими с тридцать шестого года. Только по рации отвечаю, ибо ваняткин бобруйский акцент введёт в смятение всю британскую ПВО, а нас спишут из авиации.

В разрывах облаков промелькнул "Мессершмитт-109", дымящий отнюдь не форсажом. Удивительно, почему никто его не сопровождает. Может, радио разбито? Обычно фрицы пасут и охраняют подранков до последнего.

Иван приблизился справа, и вражеский самолёт стал хорошо виден. Фонарь кабины густо залеплен моторным маслом, и в зеркальце фиг что увидишь, а рыскать и качать крылом, чтобы рассмотреть пейзаж над Ла — Маншем, уже здоровья нет. Пилот по приборам тянет к берегу, надеясь прыгнуть с парашютом или рискнуть на вынужденную. Да и у побережья германская спасательная служба с катерами организована на хорошем уровне, не чета нашей.

Ваня не дал ему шанса, прочертив борт от капота до хвостового оперения всеми остатками боекомплекта. Разрисованный картинками пятнистый бок "Мессершмитта" превратился в швейцарский сыр, жёлтый кок опустился вниз… Зная, что никого вокруг нет, я по спирали и с убранным газом проводил гунна вниз, забрав управление у сталинского сокола, который разве что клювом не щёлкает от счастья. У самой воды нажал на кнопку, услышав свист воздуха в пневматике пулемётов. Зато сработал фотоаппарат в крыле, отметив приводнение врага.

Мы с Майком приземлились в Дувре на последних каплях бензина и оттуда вылетели в Тангмер. Пока проявляется плёнка, я утащил Бадера в сторону.

— Даг! Родилась идея. Подранки или, на худой конец, замыкающие есть всегда, когда враг уходит во Францию. Достаточно паре, а лучше — звену взлететь минут на пять позже и, не форсируя мотор, спокойно отсидеться до конца боя на высоте…

— … Когда ты нужен мне в "собачьей свалке" с "Мессерами". Четвёрку точно не дам.

— Готов один лететь.

— Тоже нехорошо. Поступим так. Вечером посмотрим фильмы, что вы наснимали, — босс сделал классическую паузу, обдав меня табачным дымом, словно выкуривал из подчинённого тараканов. — Там объявлю решение.

Наше с Ваняткой кино, где шквальная очередь "Спита" расковыряла раскрашенный борт, а потом истребитель спрятался от нас под морскими волнами, стало весьма популярным. Её с агитационными целями показали в кинотеатрах страны, говорят, самому Черчиллю понравилось. Так трогательно… А через формально нейтральных американцев мы узнали, что в германских газетах промелькнуло сообщение — из вылета в Англию не вернулся командир эскадры майор Вернер Мёльдерс, лучший ас, герой Испании и лауреат какого‑то безумного соцветия нацистских орденов. Когда слух о моём кинодебюте на больших экранах достиг Рейха, обтекаемая формула "пропал без вести" сменилась некрологами.

"Тот самый?"

"Судя по фото — он. А у нас новая проблема, второй пилот: куда теперь вселилась грешная душа Красного Барона? Будем следить за сообщениями о самых результативных преемниках товарища Вернера".

"Этого дважды сбили, и остальных завалим", — пообещал вошедший в раж Ванятка.

Я не разделяю уверенность партнёра. Майор тянул к Франции на убитом истребителе, его грохнул бы любой новичок. Встреться с ним в обычном бою — не дам гарантии, что на базу вернулся бы именно "Спит". Очевидно, мой небесный покровитель куда влиятельнее, чем колдуны Анэнербе, которые фон Рихтгофена к Мёльдерсу подсадили. Нам натурально повезло.

Коммандер разрешил охоту, поставив условие начинать в "идиотской шеренге", а дальше уклониться об боя с прикрытием и набрать высоту для засады. Стоит ли говорить, что в первом же бою я непременно воспользовался шансом и утянул Майка вверх.

"Демон, ты где?" — тут же прорезался Даг.

"В четырёх тысячах над вами, Салага!"

Там мы загорали минут десять, не больше. С виду целый "Юнкерс-88", но наверняка с пошатнувшимся здоровьем, взял курс на юго — восток, прикрытый парой "Мессеров". То, что доктор прописал. Я свалился на ведомого в излюбленной нацистами манере — со снижением из задней полусферы, отчего он с готовностью пустил дым.

"Пит, добивай!"

Провалился за подбитого ведомого, получил очередь вдогонку от наглеца и обстрелял ведущего, ротенфюрера по — ихнему. Тот не соизволил загореться и ринулся в разворот, надеясь зайти к нам в хвост, тем секунд на десять открыл мне "Юнкерса". Его стрелок вздумал одним пулемётом посоревноваться с моей батареей. Нет уж, при соотношении восемь к одному в нашу пользу мы умеем побеждать! Но не всегда. Ганмен умолк, бомбардировщик окутался дымом, но остался в воздухе, а я вынужден был уклоняться от "Мессершмитта", о котором проорал Майк. Что вопить, лучше бы его пристрелил…

Есть масса способов бегства с линии огня истребителя, выходящего в хвост. Любой резкий манёвр сильно увеличивает сопротивление воздуха и заставляет машину терять скорость, преследователь проскакивает вперёд, роли меняются. Но и тот владеет приёмами уклонения не хуже. Тут главное — не уйти слишком рано, успеть подготовить гунну сюрприз. И не слишком поздно, иначе выпишешь высший пилотаж уже в мёртвом виде, что не есть гут. В общем, дёргаться нужно, когда враг менее чем в трёхстах метрах — вилять и сбивать прицел. А если он приблизиться настолько, что рассмотрит мою потную рожу в моём же зеркале заднего вида, надо тормозить. Преувеличиваю, конечно. Это рассказывается долго, в воздухе всё заканчивается за считанные секунды, а то и быстрее.

"Пит, бей бомбера!"

Я резко дёрнул ручку влево, дал педаль, потянул баранку на себя, ощутив, что на грудь наступил слон. Затем, когда перед глазами восстановилась хоть какая‑то видимость, рванул в вираж в противоположную сторону, всё ещё находясь на снижении. Немец, ясное дело, не удержался. Теоретически, "Мессер" быстрее разгоняется на пикировании. Но кто же будет с ним тягаться до воды, рискуя разрушением крыла и оперения? Вот я и прыгнул в сторону, украсив небо белыми струями предельно уплотнённого воздуха. Потом вернулся и пальнул вслед немцу, точно соли ему на хвост насыпал. Ушёл, гад, оставив подбитого напарника и повреждённый бомбардировщик.

А наверху Питти продолжил разбирать "Юнкерса". Я поднялся к нему, присоединил свой голос, окончательно испортив второй двигатель. У "восемьдесят восьмого" моторы вынесены далеко вперёд и хорошо видны с пилотского кресла. Наверно, лётчик огорчился, заметив, что оба остановились.

Мы уже давно выскочили за береговую черту. Из люка в днище выпал тёмный продолговатый объект, словно маленькая бомба без стабилизатора. Я не расстрелял парашют, хотя и руки зачесались, думал было повернуть к базе, как увидел, что из того же люка среди клубов дыма надулось такое же белое полотнище, дёрнулось к хвосту и плотно облепило киль. Его обладатель выпрыгнул на мгновение позже. Немец так и отправился вниз, болтающийся на привязи и увлекаемый парашютными стропами за обречённым самолётом.

Бадер вначале не поверил, что пара "Спитфайров" в одном бою уничтожила два самолёта врага, а третий "вероятно повредила". Майк, молодчина, дал короткую очередь по падающему "Юнкерсу" с человечком на буксире, засняв крушение на память потомкам. Благодаря этому вопросы снялись, мы получили по медали "За лётные заслуги", а на моём рукаве появились полоски флаинг — офицера, знаменующие следующую ступеньку роста, нечто среднее между лейтенантом и старлеем в Красной Армии.

Изменение звания имело одно смешное последствие. В разгар боёв, когда я буквально рухнул в возмущённо скрипнувшее кресло у диспетчерской, начисто вымотанный боем, сержант вручил мне письмо, пересланное из одиннадцатой авиашколы в Шоубери. Истребительное Командование КВВС с подачи разведки милостиво разрешило пайлот — офицеру Ханту окончить курс обучения полётам и отправиться в Даксфорд к месту несения службы на могучем "Дефианте" в 264 эскадрилью 12 авиагруппы, это к северу от Лондона, с условием не вылетать за пределы береговой линии — всё же остаюсь подозрительной личностью. Я показал письмо Мюррею, тот отправил к Бадеру. Солидный документ, надо заметить, даже железнодорожный билет прикреплён.

Коммандер прочитал, пыхнул трубкой. Рука по обыкновению отправила бумагу в корзину. Вдруг он подхватил листки на пути в мусор и сунул капралу из канцелярии крыла.

— Отправь обратно в авиашколу с припиской: нет у нас никакого пайлот — офицера Ханта, — он обернулся ко мне и подмигнул. — Задал работу их бюрократии ещё месяца на три. Пусть ищут пайлота.

Лидеру крыла виднее… Но, откровенно говоря, немного тревожно. Если Истребительное Командование и разведка забеспокоятся о моём местонахождении, могу и в дезертиры записать. Ангелу наверняка не понравится.