Англию исступлённо бомбили две недели подряд. Пленный пилот "Доренье" рассказал, что операция по уничтожению КВВС получила пышное наименование "День Орла".

На Тангмер больше не падали бомбы — вожди Люфтваффе явно списали нас в утиль. Но Ричардсон за считанные часы вернул аэродрому способность принимать и выпускать самолёты! Жили в палатках, лётчики наравне с техперсоналом в бочках и канистрах таскали топливо к "Спитфайрам", прямо на траве давились овсянкой или яичницей с беконом, чтобы при первой возможности бежать к истребителю и снова лететь щипать перья из того самого Орла. Его клюёт эскадрилья — всё, что осталось от крыла, несмотря на пополнение.

Мы с Бадером вылетаем до трёх раз на день. Он как‑то бросил, что устали даже его железные ноги.

"Интересно, если ему рассказать, что внутри тебя живёт второй пилот — красный сокол, который берёт управление, когда ты выдыхаешься?"

"Прозябаешь в безвестности, Ваня, и мучаешься? Бадер не отстранит меня — летать некому. После отправит в психушку".

Техники тоже падают с ног. Ресурса великолепного "Мерлина" не хватает надолго. Замена авиационного мотора превратилась в привычную операцию. Излишне говорить про дефицит двигателей. Поэтому летаем на честном слове, а механики постоянно скручивают агрегаты с убитых "Спитов", оживляя хотя бы один истребитель из двух.

Больше мы не атаковали бомберов в лоб — удар с высоты и уход. Даглас снял пятерых, я — троих. Как‑то раз не удержался и догнал "Мессера", проверив возможности мотора Mk2. Немцу явно не понравилось, но кого интересует мнение трупа?

Самолёты и новые лётчики прибывают чуть ли не каждый день. Нескольких истребителей с очень неплохой подготовкой выделил флот. Слава Богу, командующий 11–й авиагруппой вице — маршал Кит Парк, новозеландец по происхождению, добился у Даудинга разрешения привлекать без ограничений уроженцев колоний, американцев, поляков, чехов и прочих инородцев, не тянувших, с точки зрения коренных англичан, на почётное звание "настоящий джентльмен".

Командующий 12–й авиагруппой Ли Меллори, скептически относящийся к "обезьянам за штурвалом", получил в плечи 302–ю и 303–ю польские эскадрильи. Чуть забегая вперёд, скажу: в Битве за Англию они стали самыми результативными в КВВС! И это несмотря на то, что ничего страшнее "Харрикейна" полякам не доверили.

Приток новичков компенсировался страшной их смертностью. Результаты британских и немецких потерь от схваток в воздухе заявлены по Би — Би — Си в соотношении 2:1 в нашу пользу, в чём сомневаюсь, на такого аса, как Бадер, приходится несколько начинающих, не сбивших ни одного гунна и погибших в первых же вылетах. Статистика — страшная штука! Но я привык к похоронам, ибо единственный в Тангмере точно знаю, что посмертие существует. Ах да, комсомолец Ваня Бутаков тоже в курсе.

Радует, что Мардж в безопасности. После 15 августа командные пункты секторов и авиагрупп закопаны под землю. А при авианалётах девушек из Хора красоток всё равно заставляют одевать каски!

Воздушные бои всё ближе подбирались к Лондону. 23 августа на столицу уже упали первые авиабомбы. Би — Би — Си разразилось гневными прокламациями и проклятиями в адрес фюрера, а также угрозами разнести Берлин. Со следующей ночи начались символические удары по германской столице. Сообщение о налёте на неё мы встретили со смешанными чувствами. Конечно, мелкомстительная часть натуры удовлетворена — гунны в своём гнезде больше не тешатся иллюзией безопасности. С другой стороны, это основание для них чаще атаковать Лондон. Но он в глубине острова, "сто девятые" из Гавра и Шербура могут лишь прогуляться в оба направления, на сражение топлива не хватит. Значит, бомберы остаются только под защитой огня бортовых стрелков.

Они налетают каждый день, в основном на заводы и авиабазы. Нас ободрили по радио, что Люфтваффе ежесуточно не досчитывается от нескольких десятков до сотни самолётов. Брехня, конечно, но что потери чувствительные — поручусь. При каждом огневом контакте с остатками истребительных сил гансы непременно чертят по небу тёмные дымные полосы.

А четвёртого сентября сбили и меня над окраиной Лондона. Против двух дюжин "Штук" и восемнадцати "Ме-110" мы вылетели вшестером. "Мессеры" не приняли открытый бой и выстроили оборонительный круг, здоровенный — до мили в диаметре, несмотря на численное превосходство. Нам бы ограничиться перебранкой, ожидая подкрепление от 12 группы, но разве можно удержаться при виде пикировщиков, не охраняемых истребителями?

Пока Бадер пугал "сто десятых", я с неизменным на тот момент Майклом Питти обрушился на "Юнкерсы". Какая благодать! Но, конечно, не Божья. Вспомнилось, как упорно "Штука" не хотела умирать над Польшей под щелчками моих ШКАСов. Теперь — другое дело. Град из восьми стволов, выпущенный прицельно с пятидесяти — семидесяти ярдов, рождает в небе новую звезду. Может, падающий на город бомбардировщик причинит разрушения, но готов поставить годовой оклад, что лондонцы согласны принимать мёртвых нацистов без ограничений и выходных дней. В общем, не сильно напрягаясь, за каких‑то семь — восемь минут каждый в нашей парочке увеличил личный счёт.

Увидев, что жертвусы разбегаются, а увлекаться преследованием не стоит — далеко оторвусь, я кинулся на помощь Салаге, который неторопливо пощипывал тяжёлые истребители. И тут сработал стереотип. Мы привыкли атаковать двухмоторные бомбардировщики в лоб, а "Мессершмитт-110" больше на них похож, нежели на перехватчик. Вот и кинулся навстречу как последний идиот, и нарвался. Уж очень сильное у него фронтальное вооружение.

"Спит" встряхнуло, в следующую долю секунды мне в грудь впилось что‑то острое, в конструкции организма не предусмотренное. Завоняло палёной изоляцией, из дырки в приборной панели топливо хлынуло прямо на колени. Самолёт, вздёрнутый на свечку при уходе от лобового удара, замер с обрезавшим двигателем и меланхолично рухнул вниз.

Ванька изошёлся в беззвучном крике, я сбросил фонарь, с трудом удерживая тело в повиновении и не давая отказать ему от болевого шока. Машина чуть набрала скорость, послушалась управления и сменила беспорядочное вращение на пике. Впрочем, высота уже мала…

Вдруг земля остановила бег навстречу, справа в воздух вмёрз ведомый Бадера, и даже дым из‑под капота как бы затвердел. Знакомое дело — ангельские штучки.

Он материализовался с интересным визуальным эффектом — на бронестекле, всего в две ладони ростом, небрежно оперевшись локтем на корпус коллиматорного прицела.

"Отлетался?"

Издевается. Небожитель, что с него взять.

"И что дальше? А, понятно — в преисподнюю. К прежнему месту службы".

"Не обязательно. У тебя есть вторая и последняя попытка. Переселяйся в другого грешника. Ты мстил нацистам, но этого мало".

"Стоп — стоп, — меня озарило. — Если по правилам ваших непонятных игр у выходца с того света есть два шанса, Рихтгофен — Мёльдерс внедрился в следующего пилота, а в случае смерти вернётся вниз окончательно?"

"Да. Тебя это веселит?"

Вряд ли мой оскал говорит о веселье, но всё же… Я внутренне повернулся к Ивану. Сопоставив почти отвесное падение "Спита" с явлением ангела, он всё понял сам.

"Прощаемся, Марк?"

"Да!"

Я расстегнул ремень и резко толкнулся руками от бортов. В микронную долю секунды увидел ошарашенный лик покровителя, не ожидавшего подобного выверта.

Теоретически, в таком положении благополучно покинуть самолёт не реально. Но до того момента, как окончательно сдохло ангельское колдовство, обречённый "Спитфайр" удалился ярда на три, лишившись возможности наподдать килем или стабилизатором. Плотный поток воздуха врезал как лопатой, сплющив рёбра и простреленные лёгкие. Кое‑как выправив положение тела относительно британской поверхности, я дёрнул кольцо и с удовольствием отметил, что купол и подвес выдержали рывок. Наверно, парашют подумал, что им воспользовался слон…

"Прощаемся с самолётом, Ваня. Сами — живём!"

Неблагодарная Англия ударила по ногам, сломав их без малейшей жалости. Прямо в парашютной сбруе я перевернулся на спину и попытался разложить организм в соответствии с заводскими чертежами.

"Поправимо?"

"Конечно! Только сейчас будет немного жарко. Велкам в филиал преисподней. Потерпи".

В пламени зажигалки ярко вспыхнул бензин, превратив пайлота Ханта в живой факел.

"Ты с ума сошёл! Мало дырок в фюзеляже?"

"Они меня и беспокоят. Как ты объяснишь британским эскулапам, что ранение в грудь и в пузо навылет затянулось быстрее порезанного пальца? Ожоги всё скроют".

Но как же больно, блин. Даже мне, привычному.

Я поиграл в птицу Феникс минуты две. Оч — чень долгих две минуты. Потом заботливые руки доброго самаритянина окатили водой из ведра. Меня куда‑то несли, срезали одежду, сокрушались, уговаривали не помирать…

Надо же, повезло сверзиться прямо у ограды пансиона для молодых леди. Насладиться триумфом не получилось, как же — английский герой, сбивший бомбардировщик, мужественно страдает, но не сдаётся. При желании я мог бы обзавестись целым гаремом. Но не только пощупать женскую плоть — открыть глаза и шевельнуться было мучительно больно. По крайней мере, до вечера.

Следующие дни я провёл на койке в больничной палате, замотанный до глаз. Перевязка с обдиранием бинтов, загнивающих на ожоговых язвах — это отдельная история, которую не хочу никому рассказывать и, тем более, не пожелаю испытать на себе.

Потом ко мне прорвалась Мардж. Из её взвинченного состояния следовало, что обугленная головешка по имени Билл Хант перестала считаться другом на пару ночей. Она обещала ждать, надеяться и хранить верность, даже если самая интересная часть моего механизма сгорела в труху.

— Ну, может какой огарочек и остался, посмотрим. Лучше помоги подняться.

Она протестующее заверещала.

— Не хочешь помочь, я сам.

С трудом ступая обленившимися ногами, я проковылял мимо коек к зеркалу, привинченному над раковиной. Да, красавец. Ни усов, ни бровей, здоровенный ожоговый шрам от правой челюсти до волос. Героический защитник Великобритании, блин.

— Ложись, Билли! Тебе рано…

— Не понимаешь, как здорово опять ходить. Спрошу у доктора, когда можно в воздух.

Мардж зажала рот. С такими травмами мало кто выживает, в лучшем случае — остаются инвалидами на всю жизнь. Какие полёты! Отставка и спокойное растительное существование на пенсию героя!

Ангел, согласен с такой перспективой? Нет? Ну, придётся воевать дальше.

Она отдала мне письмо Бадера. Он обозвал меня недоумком и сопляком, что полез в лоб на "сто десятого". "Мессер", кстати, упал. Так что мой личный счёт вырос на две машины за один бой.

Ко мне стучались журналисты. Я согласился на интервью с условием, что в газеты попадёт фото, где лицо в бинтах вместе с глазами, не будут упоминаться ни фамилия, ни номер сквадрона. Пилот из N — ской эскадрильи сбил в одном бою сколько‑то гуннов, обгорел как копчёный окорок и больше никогда не увидит небо… Записали? Свободны!

Тринадцатого сентября Мардж привезла мне верхнюю одежду, поддавшись на шантаж, что в противном случае герою — истребителю её доставит другая леди. Понятно, обещал ей месяц не переодеваться, нарушив клятву через три минуты.

— Поехали!

— Ты с ума сошёл! Тебя же не выписали…

— Я сам себя выписал.

Бадер не знал как реагировать, услышав историю бегства из госпиталя. По легенде, когда он сам до остервенения замучил медиков и заставил выписать допуск к лётной службе, даже "спасибо" им не сказал — вытащил бумажник и деловито поинтересовался: "Джентльмены, где я могу купить "Спитфайр"? Поэтому я очень рассчитывал на его понимание.

— Сэр, вы добивались возвращения в КВВС долгие годы. У меня нет ни дня. Я не могу больше безучастно смотреть из окна палаты, как они бомбят жилые кварталы.

— Билл, самовольная отлучка боевого лётчика из военного госпиталя — дезертирство, по крайней мере, в формальном отношении.

— Даг, на мне уже висит одно… Забыли? Как пайлот — офицер я должен быть в Шотландии.

Лидер авиакрыла сделал то же, что и обычно — закурил.

— Меня посадят вместе с тобой.

— Не обязательно. Если лётчик прыгнул с парашютом и через несколько дней вернулся на авиабазу, вы у каждого требуете медицинские справки о здоровье?

— Тебе точно не помешает. От психиатра. Принимай самолёт! — он повернулся к моему эскорту, то бишь Мардж. — Мисс, я рекомендовал бы вам потребовать от мистера Ханта поход к психиатру, если имеете на него серьёзные виды.

Как ни странно, ей особенно в голову запало не моё экстренное выздоровление, а угроза про "другую леди". Она поманила Рика, основательно вымахавшего за месяц, почесала за ухом и предупредила, кивнув в мою сторону:

— Проследи, милый, чтобы этот кобель даже не смотрел на других женщин. Если что, кусай вот сюда.

На этой милой ноте мы расстались, а я принял Mk2 с пушечным вооружением. В ту пору дефицитом стало всё — самолёты, лётчики, топливо, запчасти, боеприпасы. Выделив машину без очереди, Салага продемонстрировал, что ценит меня больше других.

Боевое крещение мой третий "Спитфаер" получил 15 сентября над Лондоном. В тот день мы походили на вратаря, к штрафной площадке которого приблизилось множество нападающих, и у каждого — мяч. Не знаешь куда бросаться.

Я впервые увидел в небе одновременно несколько сотен самолётов, и почти все они — немецкие. Наши, как обычно, в меньшинстве. Хорошо лишь, что истребительное прикрытие только на неповоротливых "сто десятых", "сто девятые" разворачивались, не доходя до города. Мы били немцев на подлёте, и над Лондоном, и после сброса бомб… Второй наскок был намного слабее. Мы теряли машины и людей, они — тоже, и, казалось, нет конца и края этой мясорубке.

Всадив последнюю очередь в хвост уносящемуся "Юнкерсу", впрочем, с непонятным результатом, я с трудом увернулся от "Мессершмиттов", явившихся прикрыть отход бомбардировочных эскадр. Вышел из пике у самых волн, чуть не задев их радиаторами, и едва дотянул до Дувра, выбрав для приземления сравнительно ровную площадку. Когда винт остановился, увидел причину снижения тяги — вместо кончиков лопастей винта остались одни лохмотья. Значит, воду всё‑таки зацепил. Ещё пару дюймов и…

Меня разобрал нервный смех. Я упал на колени под крылом и обнял стойку шасси, пачкая меховой воротник смазкой. Через час или два меня там нашли какие‑то солдаты… Честно — сообщить в сектор по рации о месте приземления не хватило моральных сил.

Пока подпирал колесо шлемофоном, Ванятка, змей подколодный, воспользовался минутой слабости и расспросил о случившемся девятнадцать веков назад. И я вдруг совершенно без сопротивления рассказал то, что из меня клещами не вытянуть было за столетия заточения в преисподней.

…Почему‑то, когда мыслями возвращаюсь в Иерусалим, там ветер, всегда — ветер. И очень неуютно. На этой проклятой богами земле, клочковато поросшей редким кустарником, словно рожа больного старика, нет нормальной жизни. Островки римской цивилизации подлая Иудея растворяет в себе. Здесь нельзя служить долго. Каждый римский гражданин, от патриция до простого воина, рано или поздно заражается этой атмосферой ржавчины, разъедающей душу изнутри. Я ненавижу Иерусалим!

Кто же мог угадать, что неожиданное повышение Марка Луция обернётся столь долгой карой за порогом жизни? Радовался, получив под командование центурию в молодые годы. Пусть с условием отслужить в иудейской колонии определённый срок. Здесь — противно, но обычно обходится без особых происшествий. Местные правители лояльны Риму. Более того, евреев настолько ненавидят окружающие народы, что присутствие легиона сохраняет относительный покой.

А касательно местных смутьянов, суд суров и скор. За мелочь иудеи сами карают преступников. Убийц, разбойников и поджигателей заговора против империи приговаривает прокуратор.

"В какой‑то мере, Ваня, мне элементарно не повезло. Сопровождать грешников на Голгофу отправляли десятку солдат, евреи сами обычно горели желанием мочить преступников. А тут — сразу трое, один из них оказал разлагающее влияние на жителей Иерусалима. Оттого назначили полсотни во главе с центурионом, то есть со мной".

"Казнь на кресте? Как в Библии?"

"Хорошо хоть, не перебиваешь дурацкими репликами про "поповские сказки". Нет, крест выдумали потом. Примерно к западу от городской стены возвышался небольшой холмик, на нём были врыты брёвна, заострённые наверху. Осуждённый на казнь тащил на хребте перекладину. На месте эту поперечину одевали на столб, руки еврея прибивали к её концам, ноги — к столбу. Иногда, но довольно редко, над головой очередного преступника помещалась табличка с фамилией гада. Чаще всего обходились без неё. Писали‑то они на арамейском, не на латыни, не каждый из римлян разберёт, что там намалёвано. Может — смерть прокуратору!"

"На армейском? В смысле — как в армии?" — не понял мой слушатель.

"На арАмейском. Язык такой, древний. Короче, осуждённый висел на солнцепёке и потихоньку умирал, осыпая проклятиями окружающих. Довольно жестокая казнь".

Я залез в кокпит и отхлебнул воды из фляги, нагревшейся в кабине "Спита". В Иудее мы пили вино. Мутная жижа из колодцев там разве что скотине годилась. И местным. А ещё хуже вообще без воды и вина. Особенно — если прибит гвоздями к толстому бревну.

"Один из троих был худ и измождён, как бродяга, двое других походили на обычных бандитов. Солдаты по привычке избили их. Бандюги заорали, третий стерпел молча. Сказал только: не могу сердиться на вас, потому что не знаете, что делаете. Как‑то так. Мои рассвирепели, начали снова бить и пинать, пока осуждённый не упал. На голову колючую ветку намотали. А он вдруг выпрямился, вскинул деревяшку на спину и, ни слова больше не говоря, пошагал вперёд. Толпа собралась, мои пятьдесят воинов едва разогнали зевак".

Я замолчал, снова переносясь воспоминаниями в тот весенний день, не сулящий добра.

"Два грабителя умерли чрезвычайно быстро. Слабаки. А этот, странный, мучился очень долго. В отдалении собралась толпа, ждут на солнцепёке, никто не уходит. И нам приходится ждать. Не оставишь — снимут ведь. Вино кончилось. Какого чёрта? Тогда я взял копьё у легионера и попросту ткнул еврея под рёбра. Потекла кровь, а он поднял припорошенные пылью веки, глянул в упор и тихо повторил те же слова, что и на городской улице. Мол, прощаю, не держу зла на тебя, не знаешь что творишь".

"Это Иисус Христос!" — поражённо вякнул Ванятка.

Надо же, и получаса не прошло, как догадался. Сообразительный растёт, даром что комсомолец.

Легионер, владелец копья, лишь посмеялся потом: какое ещё прощение! Мерзкий иудей должен благодарить, что укоротились его мучения.

Я совершил "добрый" поступок? В загробном мире другое мнение. Кстати, легендарное Копьё Судьбы не похоже на воткнутое мной в худой еврейский живот.

"Христом его назвали много позже. А что касается имени, по — арамейски как‑то иначе. Сейчас уже не помню. Пусть будет Иисус. В общем, когда ангел спросил — заколол ли его из сострадания или от ненависти к евреям, я откровенно ответил: вино закончилось, и ждать невтерпёж, пока тот окочурится. Вот мне и влепили от двух до трёх… тысяч. Не учли, что он практически уже был покойником. Есть люди, которых очень нельзя убивать".

"Он же — Бог? — спросил мой большевистский военлёт. — Или как там, сын Божий?"

"Честно скажу — не знаю. Формально говоря, он напоминал обычного грешника. Римляне его казнили за присвоение звания "царь иудейский", то есть за попрание римского полновластия на территории колонии. С точки зрения посмертного правосудия это тянет на грех гордыни, никаким царём, королём и султаном он не был. Сыном Божьим зваться не криминально, все мы дети Творца. Однако когда я умер, в преисподней его не застал. Мучительная смерть и прощение палача на распятии какие хочешь грехи перекроет. А насчёт божественного происхождения никто не знает. Разве что небожители. Но мне туда… не скоро".

"Ты не сразу тогда умер? — Ванятка впился как клещ, и я уже пожалел, что разболтал ему лишнее. — От старости?"

Смешно даже. Разве не изучил мой характер за четыре года? Такие редко умирают от старости. А уж в постели, окружённые кучей внуков — вообще никогда.

"Началась Иудейская война. Мы презирали евреев за трусость и лизоблюдство, а они однажды вырезали римские гарнизоны. Меня, к тому времени командовавшему когортой, это примерно полк, по старой памяти снова бросили на Иерусалим".

"А ты?"

"Разрушил его и сжёг. Не я один, естественно, там легион работал, считай — дивизия. От населения мало что осталось. Они притихли, вроде как опять смирились. Потом, только не смейся, я влюбился как мальчишка в наложницу по имени Руфь. Помнишь, говорил Марии, что не любил никого девятнадцать веков?"

"Да. Она что, тоже погибла?"

"Её убили мои солдаты за то, что ночью меня заколола во сне. Таковы евреи — они глубоко внутри себя не сдаются, пока живы. Как их ни бей, ни ущемляй, ни унижай. Гитлеру ещё отзовётся. К нему непременно придёт Руфь, даже если это будет стоить ей жизни".

Ваня грустно рассмеялся.

"Если бы не оказался запертым с тобой в собственном теле, точно решил бы — к психиатру пора, как Салага советовал. Мой компаньон распял Иисуса Христа на швабре и проткнул ему живот копьём? Санитары, ау!"

Швабра… Я никогда не слышал, чтобы о римском орудии казни так говорили. Особенно закончившие на нём земной путь.

Мыслями и делами пришлось вернуться в современность, где меня ждал нагоняй от лидера, что не сообщил о вынужденной посадке. Потом Бадер выгнал своего лучшего пилота "долечиваться", благо дневные бомбёжки Лондона прекратились. 15 сентября мы наколотили массу нацистских летунов, и "Юнкерсы-87" перестали появляться над Британией, а "сто десятые" — робко, только в качестве опекаемых "сто девятыми".

Восторг от этого превратился в национальный праздник. По Би — Би — Си неоднократно повторяли личную благодарность Черчилля к лётчикам КВВС, назвавшего нас спасителями Империи: "Никогда ещё в истории человеческих конфликтов столь многие не были обязаны столь немногим".

Заработала бюрократия, шестерёнки которой раздавали призы и взыскания. Меня догнал Крест за лётные заслуги и звание флайт — лефте́нанта. Летучий лейтенант Королевских ВВС — нечто вроде капитана в нормальной армии.

А суб — лейтенант Корк из соседней эскадрильи, наоборот, пострадал. Мало того, что ему не добавилось звание — Истребительное командование не правомочно повышать его у моряка. Он получил письмо из Адмиралтейства, в нём со ссылками на какие‑то параграфы уставов объяснялось, что морские офицеры не имеют права носить Крест за лётные заслуги. Поэтому мистеру Корку надлежит снять ленточку этого ордена и вместо неё пришить полоску Креста за выдающиеся заслуги, она, к сожалению, менее престижна.

Я поразился, чем заняты адмиралтейские штабисты, делать им больше нечего в военное время, а Бадер рыкнул:

— Ради бога, не делай этого, Корки! Король вручил тебе Крест за лётные заслуги, и только король может его снять. А не эти тупые лорды Адмиралтейства. Вот когда король пришлёт тебе письмо с приказом заменить Крест за лётные заслуги на Крест за выдающиеся заслуги, тогда тебе придётся подчиниться. Потому что это будет настоящий приказ (13).

С прекращением дневных бомбардировок ничего не кончилось. Тысячи людей в Великобритании принялись ломать голову — как остановить ночные бомбёжки. Раньше об этом подумать было недосуг, несмотря на печальный опыт Мировой войны.