Озорники

Миримский Самуил Ефимович

Приключенческая повесть, действие которой происходит в пионерском лагере на Алтае. В увлекательном сюжете автор поднимает важные вопросы современной педагогики.

Для среднего и старшего возраста.

 

ОТ АВТОРА

Когда я начинал свою книгу и назвал ее «Озорники», я думал только о подростках, о том возрасте, в котором главное — пробуждение самостоятельности, желание жить по-своему, никому не подчиняясь, радостно ощущая свои растущие силы и значительность. Но вот теперь, когда книга закончена, я увидел, как много места в ней захватили взрослые с их серьезными спорами, сложными отношениями и даже любовью. Да и не только они, но и космические пришельцы, случайно залетевшие к нам в поисках живой и теплой планеты, где можно было бы спастись от угрожающей им гибели.

Значит, подумал я, без предисловия не обойтись. И чтобы растолковать, как я понимаю книгу, написал с десяток страниц, а потом вдруг подумал: разве читатели сами не разберутся? А если даже разберутся не так, как я или кто-то другой, то разве такая уж беда? Ведь сколько голов, столько и умов. Главное в том, чтобы книга не оставила вас равнодушными. И чтобы возникли какие-то собственные мысли. И если уж есть что-то важное, на чем бы стоило всем сойтись, так это на том, что дети и взрослые — несколько разные миры. И что детство — не только подготовка к взрослой жизни, как думают иные взрослые. А взрослые существуют не только для того, чтобы детям что-то давать, как думают иные легкомысленные ребята. И что каждый период в жизни человека — великая ценность.

Эти вот мысли и вдохновляли меня, когда я писал свою книгу. И если ребята, для которых она написана, а также и взрослые, которым она случайно попадется, станут понимать друг друга чуточку лучше, то что же еще надо? Ничего больше и не надо.

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Разведчики Клиасты

 

Глава 1

ТРУДНЫЙ ДЕНЬ В ЖИЗНИ БРОНИ ХМЕЛЕВСКОЙ

 

СУДЬЯ УДАЛЯЕТ СЕБЯ С ПОЛЯ

С тех пор как следопыты из лагеря «Рассвет», прочесывая однажды лесные угодья, обнаружили лагерь «Огонек», о существовании которого они не подозревали, возникла игра, получившая название «Лесные робинзоны». На игру уходил почти весь день. Даже обед ребятам привозили в лес. На просторной поляне команды обоих лагерей соревновались в тушении пожаров, лазании по деревьям, собирании лекарственных трав и разгадывании ботанических викторин. Но венцом лесной робинзонады был обычный футбольный матч.

На лесном стадионе к началу матча собрались на этот раз не только ребята, но и вожатые, воспитатели, уборщицы, прачки, шоферы — словом, все, кто был свободен от дежурств. Болельщики густо лежали у самых бровок футбольного поля, следя за мячом, подбадривая криками, хлопками и свистом своих игроков. Первый тайм не дал результата — счет не был открыт. Зато во втором ровно через минуту после начала игры вратарь «Рассвета» вытащил из сетки мяч. А судившая встречу вожатая Броня Хмелевская, страшно волнуясь за свою команду, начала усердствовать, придираясь к малейшим нарушениям и карая за ошибки не столько чужих, сколько своих. Больше всего она боялась, что ее обвинят в пристрастии к своей команде. За драку у ворот «Рассвета», возникшую явно по инициативе противников, она удалила с поля защитника собственной команды и не назначила замены. Неумолимое ее судейство привело к полному падению морального духа команды, в результате — три пропущенных мяча. Броня металась по полю, кричала, стыдила, страдала за свою команду, но не щадила ее. В конце концов она не вытерпела и в нарушение международных правил футбольной игры объявила трехминутный перерыв.

— В чем дело, друзья? — спросила она, грозно поблескивая очками. — Ваня, ты почему спишь, когда тебе пасуют? А где, Миляев, твоя хваленая реакция? Неужели это ты — знаменитый бомбардир Разуваев? Я не узнаю вас, мальчики! Придется вам перестроиться, друзья. Ты, Оскар, пойдешь в защиту, а в ворота стану я. Судить будет Степа.

— А может, позвать Рустема? — робко заикнулся кто-то.

— Обойдется без него, — решительно сказала Броня.

Так произошел единственный в истории футбола случай, когда судья своею властью сам встал в ворота. Неожиданная перетасовка вызвала оживление среди болельщиков, но никто не посмел оспорить решение судьи. Высокая, длинноногая вожатая спрятала косу за майку и встала в ворота, пригнув голову и уперев в бока кулаки. Она сумела на время поднять дух своей команды, и вскоре бомбардир Разуваев отквитал один мяч. Однако на большее игроков не хватило. Команда «Огонька», придя в себя от смущения перед необычным очкастым вратарем, в каких-нибудь пять минут забила два гола. Вдобавок, кинувшись на мяч, Броня в свалке раздавила очки. Дело шло к скандальному провалу. Среди зрителей поднялся ропот. И тогда Броня решилась на новую акцию, неизвестную в футболе. Невероятно, но факт — она удалила с поля себя. Она поняла, что во всем виновата сама и ей не место на футбольном поле. Но прежде чем уйти, она поставила в ворота Оскара Лютикова, дала ряд указаний судье Степе Шитикову и только после этого скрылась в подлеске. Там, спрятавшись в кустах, она разревелась, переживая свое поражение как крупную педагогическую катастрофу. Броня согласилась на судейство только по настоянию старшего вожатого лагеря Рустема. Он считал, что она может все, потому что у нее блестящие организаторские способности, а в футболе главное — правильно расставить силы. Она же, дурочка, поверила ему. И сейчас расплачивалась за свое легковерие. А вообще-то она втайне даже презирала футбол. Если эта игра что-то и давала самим игрокам в смысле физического развития, то какая польза от нее громадным массам болельщиков с их исступленными криками, лишенными всякого смысла? Особенно осуждала Броня в футболе дух местничества и нездорового ажиотажа: вопреки всякой логике, чувству справедливости и равенства надо обязательно переживать почему-то только за свою команду. А чем она лучше другой? Разве ребята из другой команды не такие же дети? Разве их разделяют какие-то враждебные интересы?

Рассуждая таким образом, Броня постепенно успокоилась и стала прислушиваться к крикам с футбольного поля. Кажется, судил сейчас Рустем. Ох, уж этот Рустем! Нет бы сразу взять на себя судейство (он был судьей-разрядником), так надо было подвести ее и команду.

Броня встала с земли и огляделась. Без очков было непривычно. Кустарники громоздились, не имея четких очертаний. Теперь она думала о том, что, наверно, вот так видели мир художники-импрессионисты. Убирая подробности, искусство лучше и четче передает уже не самую реальность, а отношение к ней творца, состояние художника. Броня мысленно зафиксировала эту мысль, чтобы потом, в свободное время, вернуться к ней и тщательно, со всех сторон обдумать. Она вытащила из кармана джинсов маленький блокнотик, шариковый стерженек и записала: «Разбила очки. Искусство в жизни. Искусство и его возможности в педагогическом воздействии на ребят. Июль. Лето. «Лесные робинзоны». Я в роли вратаря. Не смешно».

Броня спрятала блокнотик и прислушалась к воплям с футбольного стадиона. Она глянула на часы — игра должна была кончиться. Неужели Рустем дал дополнительное время? Непонятно, отчего так шумят. Навстречу, неистово крича, мчались малыши.

— Ура! Наша взяла! Победа!

— Что случилось? Чья победа?

— Мы победили!

— Не может быть! — завопила Броня. — Неправда!

Она поймала малыша и стала целовать его.

— Они как взяли мяч, так и не отпускали! — восторженно кричал мальчишка.

— Кто — они?

— Люди.

— Какие люди?

Из бессвязного рассказа малышей Броня с трудом поняла, что какие-то ребята в масках и очках внезапно появились из лесу, сперва стояли и смотрели, а потом Рустем разрешил двоим из них играть за команду «Рассвета». И вот за каких-нибудь десять минут они забили в ворота «Огонька» семь мячей и исчезли, как только закончилась игра. Кто такие? Откуда? Одни решили, что это студенты, работавшие в строительной бригаде в соседнем колхозе. Другие утверждали, что это сельские ребята. А кто-то сказал, что это туристы-байдарочники, остановившиеся на привал. Так или иначе, именно гости решили исход встречи.

— Значит, из лесу? В масках? — переспросила Броня. — Странно…

У Брони на их счет были свои подозрения. Четыре дня назад она повела свой пятый отряд на экскурсию в лес и постыдно заблудилась. Выручили какие-то случайные люди — грибники, бродяги или работники лесничества, кто их там разберет. Время от времени они вырастали у них за спиной и снова исчезали. Ребята так ничего и не поняли — ни того, что они заблудились, ни того, что эти мелькавшие в отдалении люди, от которых Броня инстинктивно уводила ребят, и пригнали их к лагерю, как стадо овец. До сих пор Броня передергивалась, вспоминая ужас, который она пережила тогда. На нее напал обессиливающий страх, после которого долго еще держалась в груди сосущая, холодная пустота. Что же удивительного, что о лесных людях она никому не рассказала? Так не эти ли молодчики отличились сегодня и на футбольном поле?

Все игроки и болельщики угощались возле походного буфета. Котлеты, компот, пирожки и конфеты раздавали без всяких ограничений. Бери сколько хочешь. Проигравшие могли есть и пить столько же, сколько и победившие, и даже больше. Броня не осталась на заключительное пиршество. Загадочные люди из леса усиленно занимали ее воображение. Она поспешила в лагерь, чтобы проверить кое-какие возникшие у нее соображения..

 

ЧУДЕСА В РЕШЕТЕ

Дело в том, что неприятности начались не с футбольной встречи, а значительно раньше. Когда после завтрака Броня построила свой отряд, чтобы повести его на лесную поляну, где должны были проходить соревнования, одна из сестричек-близняшек Аля Тозыякова, заявила, что у нее болит живот. Она озабоченно поглядывала в сторону леса и на вопрос, что она могла съесть, не моргнув, сказала, что проглотила живого жука. Мало того, что проглотила, — жук будто бы еще не умер. Аля даже показала рукой, где он находится. Это было бесцеремонное и наглое притворство, и Броня решила ее проучить.

— Хорошо, — сказала Броня, — в таком случае, ты пойдешь в изолятор, и врач назначит тебе диету.

Такое решение подсказывали Броне не познания в медицине, а исключительно педагогическая интуиция. Раз девочка решила притвориться больной, то и пусть терпит все последствия: не пойдет на спортивные соревнования — раз, полежит в изоляторе — два, поголодает — три. Сама же себя и наказала.

Но Аля ничуть не огорчилась. Она вприпрыжку поскакала в изолятор, где в дверях, радостно улыбаясь, ее дожидалась медицинская сестра Мария Осиповна, или попросту Маня, как все называли эту толстуху с волосатой родинкой на подбородке. Но дело этим не обошлось. Из строя без всякого спроса выскочила Алина сестричка Маля и тоже побежала в изолятор. Они всегда были неразлучны и даже болеть любили вместе. Весь отряд заволновался. Еще несколько девочек попытались было увязаться за ними, но Броня водворила их на место.

Все это случилось еще утром. А когда Броня вернулась в лагерь после своего неудачного судейства, первой, кого она увидела, была Мария Осиповна.

— Не с вами шкодницы-то?

Бледная от волнения, Мария Осиповна повела Броню в изолятор. На кроватях валялись картонные коробки из-под лекарств, скомканные простыни и подушки.

— Прихожу, смотрю — спят. Отвернула одеяло у одной, чтобы не задохнулась, а тут вот… Чудеса в решете!

Мария Осиповна расплакалась. Слезы потекли по ее толстым щекам.

— Прекратите! — строго сказала Броня, оглядывая ее через единственное стекло очков. — Возьмите себя в руки и расскажите толком, что случилось.

Утирая слезы, Мария Осиповна с пятое на десятое рассказала, как девочки провели ее словно дурочку и удрали неизвестно куда. И где их искать? И что же это будет, если обо всем узнает начальница — так она называла жену начальника лагеря Ларису Ивановну, которая только ищет случая, чтобы насолить ей. Мария Осиповна уставилась на Броню как на спасительницу, но Броня вовсе не собиралась успокаивать ее, и огорченная толстуха продолжала причитать:

— Мне и в голову не пришло, что они обманывают меня. Лица ведь на ней не было, глаза закисшие, как простокваша, язык посмотрела — серый. Я и подумала, что жук ей показался по детской глупости, а болезнь-то всамделишная. Да и сестричка, глядя на нее, расхныкалась. Сказала им про строгую диету, а они давай шуметь: нет, говорят, так мы с голоду помрем…

— И вы, значит, принесли им обед?

— Принесла, милая, принесла! И только удивилась, как быстро они управились с ним и еще добавку попросили… Где же искать их теперь?

— Это уж моя забота.

— Вот спасибо, голубушка! Приходи вечерком, я тебе польское косметическое молочко дам…

— К вашему сведению, я не употребляю никакой косметики. Приберегите ваше польское молочко для Ларисы Ивановны, она не откажется.

— Ты уж начальнице не говори про беглянок…

— Не хнычьте, как маленькая! И приведите себя в порядок. Посмотрите, на кого вы похожи. Причешитесь и смените халат. Какой вы пример подаете ребятам, расхаживая в таком несвежем халате? Ведь вы не просто медсестра, мы здесь все воспитатели…

— Верно, верно, милая, правду говоришь!

Мария Осиповна бросилась к Броне и обняла ее в сердечном порыве. Броня подхватила упавшие очки и сдержанно отстранила ее от себя.

 

КТО ЖЕ ИЗ НИХ АЛЯ, А КТО МАЛЯ?

Экскурсия, во время которой отряд чуть было не заблудился, неожиданный исход футбольной встречи, жук в животе — все эти не связанные, Казалось бы, обстоятельства вдруг выстроились в одну загадочную цепочку и требовали расследования. И Броня не стала откладывать дела в долгий ящик.

За ужином, обходя один столик за другим, Броня пристально вглядывалась в ребячьи глаза. По мере того, как она приближалась, шум прекращался. Она наслаждалась мыслью, что за короткое время добилась авторитета не только у малышей, но и у старших ребят и даже у вожатых и воспитателей. Однако сегодняшний день считать своим педагогическим триумфом не приходилось, это надо самокритично признать, особенно этот футбол. Впрочем, он дал. ей ценный жизненный опыт — не браться за дело, в котором мало что понимаешь.

Как и следовало ожидать, Аля и Маля никуда не пропали. Они сидели за столиком, болтали ногами и жадно ели, заглядывая друг другу в тарелки и торопясь, будто участвовали в конкурсе «кто скорее съест». Совершенно очевидно, что обед, который Мария Осиповна доставила им в изолятор, был куда-то отнесен. Броня остановилась возле девочек, сняла свои новые (запасные) очки, подышала на них, потерла о локоть, надела и стала переводить глаза с одной на другую. Отец их — она уже успела узнать — был известный алтайский композитор, мать русская, преподавала в школе. Девочки были рослые, глаза узкие, горячие, волосы литые и блестящие. Броня любовалась их живыми, красивыми мордашками, стараясь определить, кто из них Аля, а кто Маля.

— Рядом с вами свободно? — спросила она.

— Бо-бодно? — переспросила одна из них с набитым ртом.

Другая поперхнулась и сделала большие глаза.

— Садитесь, — сказала первая, прожевав. Рот ее раскрылся в сияющей улыбке, зубы влажно блестели, девочка так и светилась счастьем, даже огляделась вокруг, чтобы убедиться, все ли видят, кто сидит за их столом.

— Я попрошу тебя, — сказала Броня, обращаясь к другой, не зная точно, кто из них Аля, а кто Маля, — я попрошу тебя, сходи на кухню и скажи, чтобы мне принесли ужин…

И хотя она обратилась к одной, вскочили обе. Сбивая стулья, девочки бросились к кухонному окошку и вот уже торопились обратно, неся каждая по тарелке гречневой каши с молоком.

Однако которая из них Аля, а которая Маля? Во всяком случае, первая чуть бойчее, ее нетрудно отличить: из-под пухлой губы торчит кривенький зубок, даже мешает губам сомкнуться. В ней что-то явно от мальчишки. Другая же скромнее и тише, зато сосредоточенней и наблюдательней. Видно, девочка догадывается, что Броня подсела к ним неспроста: может, уже знает, что они убегали от Марии Осиповны?

— Кому вторая порция? — спросила Броня.

— Вам.

— Думаете, справлюсь?

— Справитесь! — заверила бойкая, которую Броня прозвала «кривозубиком».

— А ты как думаешь? — обратилась она к другой, молчаливой.

И та осветилась улыбкой, вдруг обнаружив такой же кривенький зубок и на щеках такие же озорные ямочки, как у сестры. Интересно, различает ли их родная мать?

— Значит, справлюсь, считаете?

Сестры дружно взмахнули косичками.

— Однако мне хватит и одной тарелки, — решительно сказала Броня. — Мне ведь никто не помогает. В животе никто у меня не живет и есть не просит.

Девочки воровато переглянулись. Броня разделила кашу в две тарелки.

— Ешьте, — строго сказала она.

Сестры послушно стали есть, не поднимая глаз.

«Пожалуй, на сегодня хватит, — решила Броня. — Я узнаю, кому вы таскаете обеды. А сейчас оставлю вас в покое. Главное — мера. В воспитании детей нельзя переступать границы».

Броня мысленно сделала запись в блокноте: «Аля и Маля. Взять этих акселераток под особое наблюдение. Одна из них больше похожа на мальчика. Но вот которая? И не пугать их чрезмерной строгостью. Главное в педагогике — чувство меры». Записав это, она стала размышлять о влиянии личности воспитателя на ребенка. «Строгость — да. но далеко ли уедешь на одной строгости? Только в комбинации с юмором и теплотой строгость может дать нужный эффект…»

Броня поправила очки, заметив в гречневой каше что-то похожее на щепочку. Она сдвинула щепочку на сухой берег тарелки, незаметно сбросила вниз и продолжала есть как ни в чем не бывало. Она не обращала внимания на девочек и сделала вид, что не заметила, как сперва одна из них, доев кашу, тихонько выбралась из-за стола, а вслед за ней и другая, не успевшая доесть, — не могла же она задержаться и отстать от сестры.

«Ушли, не попрощавшись и не извинившись, — обиженно отметила Броня. — Но я еще узнаю про ваши тайные свидания».

Броня оглядела тарелки девочек и подумала, что зря отдала им кашу, — она вполне бы справилась и со второй порцией. И с сожалением вздохнула, когда дежурная девочка не очень-то вежливо выдернула у нее из-под носа тарелку, свалила в нее остатки из двух других тарелок и унесла, оставив на столе тепловатый чай, который Броня все же медленно выпила, заедая большими кусками хлеба. Она всегда много ест хлеба, просто неприлично много, но отчего же она такая худая? Ужасная обжора, если подумать, просто неловко так много есть на людях. Броня страдала, но ничего не могла с собою поделать. Оглянувшись по сторонам и убедившись, что никто не смотрит на нее, Броня вытащила блокнот и записала: «Педагог — человек, и ничто человеческое ему не чуждо. Обратить внимание на чистоту и порядок на кухне. Дрова в каше — безобразие. Повара — кто они? Они тоже воспитатели. Театр начинается с вешалки — применимо ли это к детскому коллективу? Какая же все-таки связь между жуком и лесными людьми?»

В блокнот Броня заносила не только свои мысли, но и заметки на память, замечания, которые надо сделать тому или иному ребенку, имена ребят и их внешние приметы, планы мероприятий на ближайшие дни. Это была ее рабочая записная книжка, и таких рабочих книжек у нее накопилось несколько десятков, ибо туда же она записывала поразившие ее мысли и высказывания педагогов, писателей, классиков марксизма-ленинизма, стихи разных поэтов, слова из песен, пословицы, поговорки, услышанные в разговорах, тексты песен, которые она считала нужным заучивать наизусть, хотя не любила массовых песен и предпочитала классическую музыку. Она учила наизусть пионерские песни, чтобы не отрываться от ребячьих масс, и тщательно проштудировала несколько выпусков «Спутника вожатого», с иронией относясь к разного рода прописным истинам, которые в них содержались, и не очень осуждала их авторов, которые довольно точно ориентировали свои наставления на средних вожатых — на тех, которые, как говорится, не хватают звезд с неба. Она же, и в этом она не стеснялась признаваться себе, считала, что свою звезду должна, просто обязана схватить. Броня была человеком идеи, и она не пожалеет сил, чтобы сделаться большим, настоящим педагогом. Это была ее мечта, которой она тайно посвящала стихи — впрочем, не очень высокого качества, что она ясно понимала.

Броня решительно встала и прошла к выходу, лавируя тонким телом между стульями. Она невольно оглянулась, ощутив на себе взгляд Рустема, который сидел среди ребят, обсуждая с ними итоги лесных соревнований. Он улыбнулся Броне, она автоматически улыбнулась ему в ответ и даже кивнула. Ей было приятно заметить в его улыбке какое-то скрытое сочувствие — оно относилось, несомненно, к ее малоудачному судейству. Однако не слишком ли быстро и охотно она ответила ему улыбкой? И что это за вольности — пускать на футбольное поле каких-то парней, не имеющих никакого отношения к лагерю? «Надо владеть собой, — сказала она себе, — я слишком экспансивна. Это во мне не иначе как от сентиментальной мамочки, считающей, что если я расту без отца, единственный ребенок, так меня надо баловать. И еще от бабушки, которая во мне души не чает. И то, что я расту без отца, отражается на моем характере, слишком чувствительном. Надо бороться с этим, выжигать каленым железом. Каленым!»

Броня швырнула косу на грудь, чтобы Рустем не глазел на косу со спины. Очень уж эта коса занимала его. Она с раздражением подумала, что все-таки кончится тем, что огорчит маму и бабушку и срежет косу, просто неприлично длинную, только подчеркивающую ее худобу и неказистость. Достаточно с нее короткого вздернутого носа и слегка оттянутых нижних век — и так лупоглазое страшилище, а тут еще тяжелая коса — не коса, а змея, сползающая по спине…

 

ПОЛУНОЧНИКИ

Мысли о матери и бабушке, о злополучной косе пронеслись в ее голове и тут же вытеснились тревогой, которую внушали ей лесные люди. Нет ли какой-то связи между ними и тем обстоятельством, что в лагере во всякое время дня толкались сельские ребята, так что невозможно было отличить чужих от своих? Об этой бестолковщине она уже давно собиралась поговорить с Яковом Антоновичем и сделала запись в блокноте («Разговор с Я. А.»), как будто разговор уже действительно состоялся. Сегодня она была свободна от дежурства и до самой вечерней линейки караулила Якова Антоновича, который появлялся несколько раз, но каждый раз не один. После линейки он толковал с Рустемом, кого из ребят послать на колхозную стройку, где трудилась студенческая бригада. Они обсуждали возможные заработки ребят. Броня не одобряла меркантильный подход к детскому труду, но пока воздерживалась от оценки таких разговоров. В Якове Антоновиче надо было еще разобраться. Заслуженный, опытный педагог, он вот уже третий год, как может уйти на пенсию, но его все не отпускают — работник незаменимый.

Совсем затемно, когда лагерь затих и ребята укладывались спать, Яков Антонович прошел в клуб. Прежде чем войти за ним туда, Броня обошла клуб с другой стороны и прильнула к окошку. В комнате светился телевизор. На диване сидели Яков Антонович и еще какие-то люди. Броня войти не решилась, но и уйти не могла: кто же все-таки полуночничает здесь? Экран телевизора вдруг вспыхнул, наполнив светом комнату, и Броня увидела длинногривого паренька, сидевшего рядом с Яковом Антоновичем, и другого, кудлатого, лежавшего на ковре. Спиною к ней, положив руку на плечо Рустему, сидел кто-то еще. Слишком много загадок дал ей сегодняшний день, от них раскалывалась голова. Броня приподняла очки на лоб, крепко протерла глаза и почувствовала сильную усталость. Тоже мне Шерлок Холмс, горько подумала она и пошла к себе в комнату, где жила вместе с Тинкой, студенткой, работавшей в лагере мойщицей посуды. Соседки, как водится, еще не было, она раньше полуночи вообще не возвращалась, пропадая в селе, где у нее завелся сердечный друг. Броня к этому привыкла и не ждала ее, как в первые дни. Она сняла с себя свитер и джинсы, натянула ночную пижаму и нырнула в прохладные простыни. Придвинув к себе ночничок, она нащупала толстую общую тетрадь, прочла последнюю запись, стала припоминать, что следует еще записать, но рука ее с авторучкой упала, свесившись с постели. Последней ее мыслью было, что Яков Антонович похож на Сирано де Бержерака. Крупным, тяжелым своим носом в половину лица и живыми, яркими глазами…

 

Глава 2

НЕОБЫЧАЙНЫЕ ПРЕВРАЩЕНИЯ ПРОФЕССОРА ШМЕЛЕВА

 

НЕ К ТЁЩЕ НА БЛИНЫ

В последние дни старики потеряли покой. Беда казалась непоправимой. А ведь, собственно говоря, ничего особенного не случилось. Внук их Бобка уехал с товарищем на лесной кордон, и только. Но это произошло впервые в его тринадцатилетней жизни, а старикам больше чем на день, на два никогда не приходилось разлучаться с ним. Вот они и приуныли. Вечно встрепанный от фантастических идей и увлечений мальчишка занимал слишком много места в их стариковской жизни. Он всегда был на глазах, а сейчас исчез, и неизвестно, надолго ли. В жизни их образовалась гнетущая пустота. Теперь к ним не бегали его школьные приятели, не слышно было шумных споров и смеха, топота и возни. Никто не опустошал буфета от сластей, не выпускал из клеток попугайчиков, гоняясь за ними по комнатам, не включал телевизора, бурно обсуждая хоккейные матчи, не устраивал взрывов в Бобкиной лаборатории, и это казалось крушением мира. Особенно тяжко было бабке, Антонине Сергеевне, — она весь день дома оставалась одна, и сейчас ей не на кого было ворчать, не за кем прибирать, некого кормить. Мужу было проще — он работал в клинике, возвращался поздно, к тому же был беспечен и легкомыслен. Однако и он в последние дни стал тревожиться — приходил с работы пораньше, надеясь узнать новости, но по тому, как жена сурово встречала его, он понимал, что, увы, новостей ждут от него. Он заискивающе целовал ей руку, пропахшую кухней, приосанивался и шумно втягивал ноздрями воздух.

— Чем-то потчевать меня будешь сегодня?

— Что дам, то и съешь.

И хотя профессор был совершенно сыт, он оживленно обсуждал предстоящую трапезу. Повязавшись салфеткой, он разглагольствовал за столом о соусах и пирожках, как чревоугодник, а жена его в белом переднике, седая и плотная, угрюмо сидела напротив, подливала ему в бокал апельсинового сока и строго допрашивала, как прошел день, много ли больных, как чувствуют себя Валя, Костя, Надя, Вера, Мила, которых она не видела, но тем не менее считала своими знакомыми, потому что знала о них по его подробным рассказам. О чем угодно говорили они, одного не касались — Бобки.

Сын и невестка Шмелевых работали вулканологами и вечно пропадали в экспедициях, изучая кратеры, извержения, раскаленную лаву и горячие газы. У них была своя квартира, но, возвращаясь из экспедиции, они любили с недельку пожить у родителей, «побаловать стариков», вернее самих себя, потому что Антонина Сергеевна, не очень-то ласковая на словах, умела угодить им, готовя немыслимой вкусноты пампушки с чесноком, вареники с вишней, медовые коврижки и ливерные пирожки. Сынишка их Бобка не расставался со стариками даже во время приезда родителей. Здесь, у деда с бабушкой, у него была налаженная жизнь, библиотека, своя лаборатория, и, когда после недельного пансиона у стариков отец и мать переезжали к себе на квартиру, Бобка не торопился перебраться к ним. Мать считала его избалованным ребенком, в свои короткие пребывания дома она пыталась исправить его недостатки и с чрезмерной горячностью воспитывала его. Вот почему Бобка только изредка бегал к родителям в гости, но на ночь всегда возвращался к деду и бабушке. Он не понимал, почему это надо скромно молчать, когда разговаривают взрослые, вовремя ложиться спать, обязательно готовить домашние уроки, почему нельзя красить голубей масляной краской для статистического учета и многое другое, без чего жизнь была бы бессодержательна и пуста. Он рос свободным и жизнерадостным человеком и не терпел, когда кто-то его притеснял. Даже если это и были его родители, которых он очень любил.

Профессор, всю жизнь имевший дело с детьми, нисколько не сомневался, что внук его, безусловно, человек незаурядный. Еще в дошкольные годы Бобка увлекался биологией, ловил бабочек, мух и стрекоз, собирал птичьи яйца, перья и гнезда, составлял коллекции и бегал на районную станцию юннатов. Но к семи годам Бобка переключился на астрономию. Он стал переписываться с академиком Амбарцумяном, завел подзорную трубу, все свободное время рылся в справочниках и энциклопедиях, пользовался, помимо домашней, библиотекой одного научно-исследовательского института, находившегося рядом. От пристрастия к книгам, от подзорной трубы, в которую по ночам рассматривал звезды, у него образовалась легкая близорукость, к тому же он был сутул и большеголов. Все это — сутулость, неизменная книга под мышкой, вечная возбужденность, привычка много и громко разговаривать, речь его, несколько витиеватая и книжная, — выделяло его среди ребят, и это не могло не тревожить деда как педиатра, но вмешиваться в увлечения внука, тем более запрещать ему что-то, он не хотел и не мог, потому что высшей воспитательной мудростью считал терпимость. Дед не понуждал его заниматься и спортом, только пытался одно время увлечь его личным примером, начав по утрам делать зарядку. Как бы невзначай, он открывал дверь в комнату внука, добросовестно приседал, махал руками и прыгал через скакалку. На это нелепое занятие — долговязый, всклокоченный пляшущий старик — с укором поглядывала из кухни жена, но внук чаще всего продолжал лежать, закрывшись книжкой и делая в ней пометки. Шум и топот ему не мешали. Личный пример не действовал. Тогда профессор по вечерам стал включать телевизор и смотрел спортивные передачи, но даже и перед телевизором Бобка ухитрялся перелистывать книжку, если только передача не задевала каких-то его научных интересов. Его не волновали ни баскетбольная площадка, сооруженная во дворе, ни хоккей, в который ребята ухитрялись гонять даже летом, ни воспоминания дедушки о том, как в молодости он занимался альпинизмом и совершил несколько средней трудности восхождений в горах Дагестана. Мальчик рос вундеркиндом. Им заинтересовался даже один ученый-психолог, писавший работу о склонности к труду как факторе одаренности, и месяца два прожил у них в доме. Приходил рано утром, провожал Бобку в школу, гулял с ним после обеда и вел беседы на разнообразные научные и житейские темы, а также исполнял роль подопытного кролика: Бобка проверял на нем, как человек может ориентироваться в барокамере (ею служил платяной шкаф), отрабатывал на нем гипнотические приемы обезболивания (иглоукалыванием), а также обучал «тактильному» языку, который он изобретал на случай, если придется вступать в контакты с космическими пришельцами.

Старики Шмелевы привыкли к увлечениям внука, но все же были встревожены, когда Бобка однажды привел к ним Васю Захарова, дворовую знаменитость, мрачного подростка с волосами до плеч, с красивыми и холодными глазами уверенного в себе человека.

— Мы едем с Василием в лес, — громко объявил он бабушке с порога. — Недели на две, а может, и больше, если понравится. У Василия там знакомый лесник. Дедушка об этом уже знает, я звонил ему в клинику.

Антонина Сергеевна опустилась на стул. Она скорбно поджала губы и молча слушала длинную речь внука в похвалу своему другу Василию. О том, что они друзья, она узнала впервые. Вася Захаров в это время рассматривал образцы вулканических пород, брал их с полок, подкидывал на ладони и делал вид, что собирается запустить в открытое окно. Бобка между тем шумно возмущался тем, что Василия отказались взять в лагерь, где он не раз бывал раньше, а если так, заявил Боб, то пусть пеняют на себя — Василий сам решил поехать на лесной кордон, там у него знакомый лесник, и захватить с собой его, Боба, а ему, Бобу, это как раз на руку, потому что в городе с телескопом нечего делать — испарения, выхлопные газы, дым абсолютно искажают видимость. Боб не жалел красок, расписывая добродетели Василия (Вася даже и ухом не повел), и это для него, Боба, великая честь — поехать с ним на кордон. Разве можно упускать такую редкую возможность? Бабушка слушала внука, не выказывая ни радости, ни одобрения, и это его огорчило. А ведь дедушка очень обрадовался, когда Боб сообщил ему по телефону о своем решении. «Конечно, конечно, о чем разговор! Я рад за тебя», — сказал дедушка. Но если это бабушку огорчает, то что ж, Василий поедет один, без Боба, он всегда найдет себе другого попутчика. И совсем упавшим голосом Боб добавил, что отъезд уже назначен на завтра.

И что же бабушка? Бабушка забрала у Васи вулканический образец, положила на место и тут же пошла к Васиной маме, которая работала в магазине, чтобы договориться с ней о продуктах на дорогу. Лилиана Титовна, одинокая, безмужняя женщина, встретила профессоршу не очень вежливо и на предложение купить что-нибудь из вещей для Васи обиженно фыркнула.

— Мы не бедные. Слава богу, живем не хуже других, — сказала она и взяла заботу о продуктах на себя.

Вещей и продуктов к отъезду накопилось очень много. Мальчикам пришлось бы тяжко, если бы не вмешался Вася. Он бесцеремонно сдвинул в сторону блюдца, чашки, выбросил наволочки, мочалки, носовые платки и прочие вещи сугубо домашнего обихода. И сказал при этом, невоспитанно хмыкнув:

— Насобирали барахла! Мы едем в лес, а не к теще на блины…

И вот с этим-то грубияном и укатил их нежный Бобка, никогда не разлучавшийся с родными, уехал неизвестно куда и зачем, и вот уже скоро две недели, как от него нет никаких вестей… Нет, дальше так жить было нельзя. Профессор и не догадывался, какой удел готовится ему. Жена его была непреклонна в своих решениях…

 

ПРОФЕССОР В РОЛИ ЗАЙЦА

По правде говоря, такой жертвы от жены, давно не отпускавшей его от себя, он не ожидал и втайне обрадовался, как мальчишка. Конечно, он не сомневался, что Бобка жив и здоров, но все же самому съездить на кордон и лично убедиться в этом — о, это было заманчиво!

Так началась необычная командировка профессора, столь богатая приключениями, что рассказать о них стоит особо. Начать с того, что не успел Шмелев разместить в вагоне свои вещи, осмотреться и затеять с соседями разговор о рыбалке (он поехал, снарядившись по-рыбацки, захватив с собой кое-какие рыболовные снасти из сыновних запасов), как все пассажиры внезапно затихли, повернув головы к концу вагона, откуда продвигалась группа молодых людей и две девушки. Пассажиры сразу же ушли в себя, в глупое ожидание, когда не знаешь, что готовит тебе судьба в обличье контролеров, даже если билеты при тебе и ты не ведаешь за собой никаких грехов. Профессор, сидя на скамье, возвышался над пассажирами и с некоторым даже любопытством смотрел на стайку безбилетников, не понимая, чем вызвано их оживление — молодые люди перебрасывались шуточками, девушки надменно молчали, чувствуя себя как бы случайно попавшими в их несерьезную компанию. Заячья стайка прокатилась мимо. Профессор обернулся, чтобы проследить за их дальнейшим движением, крайне заинтригованный их беспечностью, как вдруг перед ним выросла фигура в форменной фуражке, под которой не сразу можно было распознать суровое женское лицо. Он с добродушным любопытством уставился на нее, желая о чем-то спросить.

— Вам что, папаша, особое приглашение?

— Вы меня? — удивился профессор.

— Билет предъявите.

— Пожалуйста, — пробормотал Шмелев, вытаскивая и подавая ей кошелек.

— Это зачем мне ваш кошелек?

— Извините. — Профессор открыл кошелек и достал оттуда кучку смятых автобусных билетов.

— Неудобно, папаша, в вашем возрасте. Железнодорожного билета не видели, что ли?

— Позвольте, а это что? — слегка повысив голос, спросил профессор.

— Это вы своей жене покажите.

— Ба! — Профессор хлопнул себя по лбу. — Мне и в самом деле жена положила его. Но разве не сюда?

— Об этом у нее и спросите, а сейчас пройдемте…

Профессор снял шляпу, вытер лоб платочком и растерянно уставился на грозную железнодорожную даму.

— Мне, любезная, не здесь выходить, а на Васюнинской.

— Доберешься еще, отец, до Васюнинской, а сейчас давай проходи, не задерживай…

— Но позвольте?! — запротестовал профессор. — Мне сходить на Васюнинской, и нигде больше сходить я не намерен…

Тогда возле профессора выросли два дюжих добровольца, подняли его со скамьи и осторожно втиснули в толпу жизнерадостных юнцов. Добровольцы же и вынесли его вещи на платформу. Он стоял среди безбилетников, являя собой редчайший экземпляр железнодорожного зайца. Длинный и нескладный, как кривая жердь, он сосредоточенно тер подбородок, стараясь припомнить, где же мог находиться билет. Он пытался восстановить свои движения, рассчитывая на двигательную память, видел себя перед кассой, потом вспоминал, как жена семенила рядом, а он пытался отнять у нее плотно набитую авоську, как они потом стояли у вагона и прощались, но вот куда он засунул билет, убей бог, не мог вспомнить!

— Ну как, граждане, будем добровольно платить или в милицию вас сдавать?

Безбилетников, высаженных из вагона, стало почему-то вдвое меньше, чем было в вагоне, но зато контролеров оказалось сразу три. Молодые парни доверчиво взирали на контролеров, полностью положившись на их доброту.

— А ты что себе думаешь? Платить будешь?

— Это где же мне трешку взять? Что они, валяются, что ли?

— А ты, милая?

Девушка прыснула в платочек.

— Смотри, как бы плакать не пришлось.

Девушка выгребла из кармашка две копейки.

— Вот и весь мой капитал. Даже на обед не осталось, а вы со штрафом. Смехота прямо…

Профессор смотрел на спорящих, не очень понимая, из-за чего они препираются. Он склонился к девушке, чтобы получше рассмотреть мелкую монету. И вдруг просиял.

— Простите, уважаемая, — обратился он к женщине-контролеру. Каждому из нас, если не ошибаюсь, надо заплатить штраф в размере трех рублей? — Он с воодушевлением щелкнул пальцами в знак того, что разобрался в сути спора.

— Ну, и что?

— Но денег, по-видимому, у них нет, насколько я понимаю?

— Ты что, отец, за них платить хочешь, что ли?

— Если вы, конечно, не возражаете, то я бы с готовностью…

Среди безбилетников поднялось легкое замешательство. Все на минуту застыли в немой сцене, уставившись на сумасшедшего старика. Впрочем, некоторые тут же, поблагодарив, ушли, пока дед не раздумал, другие не торопились, желая до конца удовлетворить свою любознательность, — не каждый день увидишь такое. Профессор неторопливо достал бумажник с деньгами. Первое, что выпало из него, был железнодорожный билет.

— О, вы не знаете моей жены! — закричал профессор. — Она умеет так запрятать, что никакая ищейка не найдет. — Профессор расхохотался своей шутке, которая показалась ему необычайно остроумной, и вслед за этим вытащил двадцать пять рублей. — Я просил бы всех отпустить, если можно…

Случай был не совсем обычный на железной дороге, вот почему контролеры, отойдя в сторону, стали совещаться. Один из безбилетников загипнотизированно следил за четвертной бумажкой, а одна из девушек — безбилетниц, собравшаяся было уходить, вдруг вытащила из сумочки три рубля и протянула их контролерше.

— Но я плачу за вас, — заявил профессор.

— Плательщик нашелся! Горбом бы заработал, так не швырялся бы…

Контролерша денег не взяла, так велико было ее замешательство, а девушка захлопнула сумочку и удалилась, гордая своей неподкупностью.

 

ПОЧЕМ НА БАЗАРЕ САЗАН?

Странная эта история кончилась тем, что перед профессором объявился сержант, козырнул и попросил пройти. В милицейской комнате сержант долго и доброжелательно разглядывал нескладного рыбака, чем-то похожего на верзилу-подростка, в мятой штормовке и кирзовых, словно с чужой ноги сапогах. Хотя задержанный не допускал никаких правонарушений, все же было подозрительно: с чего бы это расплачиваться за первых встречных-поперечных, норовящих проехаться на казенный счет? Требовалось установить личность, а если все в порядке, извиниться и отпустить с богом. Только и всего. Однако взяться за это надо деликатно, решил сержант. Не торгует ли рыбачок краденой рыбкой? И что у него в сидоре: не ценная ли икорка? И не сунул ли старик деньги контролерше, чтобы, так сказать, поскорее смыться и не доводить до разбирательства? Тоже момент, который надо было обмозговать.

— Почем, папаша, сазанчик нынче на базаре? — спросил сержант, закуривая сигарету.

— Я не хожу на базар, — сказал профессор. — Этим занимается моя супруга. Но если это вас интересует, то можно позвонить…

«Попался на живца, — отметил про себя сержант. — Ясно, хочет предупредить».

— Базар, конечно, больше по женской части, — согласился сержант, отодвигая аппарат. — Только телефон местный, по нему не свяжешься. Я ведь что подумал? Раз рыбак, стало быть, в курсе. А то меня жена заела: рядом водохранилище, привез бы, говорит, когда-нибудь сазанчика. Я с удовольствием, только когда же заниматься этим? Проще на базаре купить, а жене — так, мол, и так, будто сам поймал. Вот я и спрашиваю про цену…

Сержант рассмеялся. Профессор смотрел на сержанта с недоумением человека, никогда не слыхавшего о таких хитростях.

— Оно бы лучше самому поймать, — вздохнул сержант. — Да только с какого боку взяться? Где она рыбка, лучше ловится? Места-то хорошие знаешь, папаша?

Профессор кое-что знал о местах, где он бывал много лет назад, но не хотел вводить в заблуждение сержанта — места могли измениться.

— Простите, как вас по имени-отчеству?..

— Николай Иванович, — смутился сержант, чувствуя неловкость за свою неприличную молодость. — Можете просто Колей…

— Так вот, Николай Иванович, — сказал профессор, вставая со стула, — я охотно разузнаю о местах и на обратном пути, если позволите…

— Не торопись, отец, — перебил сержант, чувствуя, что старик норовит улизнуть. — Закуривай…

Профессор сел. Он вытащил из пачки сигарету, но положил ее обратно, вспомнив, что бросил курить сразу же после войны.

— Закуривай, закуривай…

Профессор подумал, что ничего страшного не случится, если он все же выкурит одну штуку. И снова взял сигарету.

— Да чего уж там, бери всю пачку, а то где ты там достанешь?

Профессор вовсе не собирался начинать курить, но взял пачку и спрятал в карман, чтобы доставить удовольствие сержанту, против которого он ничего не имел. Такая у него служба.

— Благодарствую, Николай Иванович, вы очень любезны.

— Да чего уж там, — сказал сержант, окончательно решив «закрючить» старика. Все эти «благодарствую», «если позволите» настораживали. Не иначе как важная птица.

— Ты, отец, извини, — сержант напустил на себя важность, — но служба требует проверить. Что у тебя в мешочке, полюбопытствовать можно?

Досадуя на потерю времени, профессор выложил на стол термос, бинокль, карту, книгу по медицине, допотопный фотоаппарат.

— А в чемоданчике этом?

Профессор раскрыл чемоданчик — стетоскоп, аппарат по измерению давления, шприц, нашатырь, вата и бинты.

— Это какая же твоя специальность будет?

— Я, Николай Иванович, видите ли, по детским болезням…

— Врач, как я понимаю? Понятно. А это что же такое, — сержант взял со стола фотоаппарат. — Ко-дак? Ты что же, по-английски знаешь?

— Как вам сказать? Умел когда-то бегло разговаривать, но практики нет, едва успеваю по специальности___

— И что же это, все врачи английский знают?

— Не обязательно, совсем не обязательно. Но знание языка еще никому не помешало. В наше время приходится общаться не только с соотечественниками…

«Ага, значит, не только с соотечественниками», — отметил сержант и спросил:

— Ну, и куда ты, папаша, направляешься?

— На Лисий кордон.

— Это к Петровичу, что ли? Ну, тогда без рыбки не останешься… А паспорт захватил с собой?

Сержант вскользь посмотрел паспорт и вернул его. Загасив сигарету, он вышел из отделения и вскоре вернулся в сопровождении мрачного вида широкоплечего человека.

— Ну, повезло тебе, отец, на знакомого шофера нарвался. Он тебя довезет до леса. Дальше сам дорогу найдешь. Извини, если что не так…

Наблюдение за профессором находилось в надежных руках.

 

ДОРОГА В НИКУДА

Профессор посмотрел в бинокль, но ничего не разобрал. Впереди колыхалась карусель из листьев, веток и солнечных пятен. Мосточка, на который указал ему шофер, не было видно. Тогда он спрятал бинокль, и все стало на свои места. Обозначились прогалы между кустов, открылась тропка, зовущая вперед. Профессор вскинул рюкзак и, фальшиво насвистывая, зашагал вперед, то есть, проще говоря, в никуда, больше надеясь на удачу, чем на то, о чем узнал от шофера. И, как это часто бывает, судьба улыбнулась ему: показался обещанный мостик, за которым начинался лес.

День уже клонился к вечеру, и в сумерках подумал профессор, едва ли найдешь кордон. Не лучше ли прямо здесь и остановиться на ночлег? Профессор стал оглядываться, выбирая местечко, как вдруг послышались голоса. Голоса свернули в сторону и затихли. Остановить людей и расспросить? Однако можно обойтись и без них. Если взобраться сейчас на дерево, то без труда удастся рассмотреть местность и установить, где находится избушка лесника, а кстати и кому принадлежат голоса. Профессор нацепил на шею бинокль, поглядел вверх, прикидывая расстояние до верхушки, но тут опять послышались голоса. Он приник к дереву, но голоса снова пропали. Сильно разросшаяся ель в несколько ярусов расстелила свои шатры один над другим, сужаясь кверху, подобно колокольне. Больше нельзя было терять времени. Профессор вспомнил восхождения, которые он совершал в молодости в горах Дагестана, застегнул штормовку на все пуговицы, взялся за колючую ветку и храбро ступил на нижний ярус. С небольшой поклажей — биноклем и фотоаппаратом — он взобрался почти на самую верхушку и замер, после черного мрака нижнего леса ослепнув от изобилия света. Лес разбегался террасами. От красоты, открывшейся вдруг, стиснуло дыхание, и на глаза навернулись слезы. Не хватало только снежных вершин, чтобы полностью вернуться в свою далекую юность с ее поездками в Дагестан. Профессор устроился поудобнее, приставил бинокль к глазам и сразу же оказался в центре мироздания.

Над распадками и каменистыми отрогами висела прозрачная луна. Неясные гулы — то ли ветер, то ли птичий щебет — создавали ощущение полета. И подумать только, что он мог умереть, не повидав всей этой красоты! А ведь рассказать другим — слов не найдешь.

Все же профессор похвалил себя за предусмотрительность. Он взял с собой фотоаппарат и сделал несколько кадров, засняв и эту крайнюю ветку, на которой качалась белочка, и это облако, сидевшее на острие скалы, и это озеро, горящее закатным огнем, и вон те склоны, за которыми шумит лесная река. Душа была переполнена увиденным. Теперь, слава богу, можно спуститься, выпить кофейку из термоса и прикорнуть до утра. Кордона не видать, но на сегодня хватит.

Профессор нащупал левой ногой нижнюю ветвь, чтобы начать долгий спуск, но замер — послышался треск кустов и точильный шум: чик-звяк, чик-звяк! Звук металла о металл. Сквозь ветки показались две фигуры. Они направились к дереву, на котором замер профессор, охваченный трепетом предстоящего разоблачения. Профессор съежился, страстно мечтая превратиться в пичугу, незаметную среди ветвей, в нечто почти бестелесное и долгоносое, похожее на сучок. Профессор мог поздравить себя с чудом внушения. Редкий случай самогипноза — совершенно явственно он почувствовал, как в нем начинаются изменения: он стал вбираться в себя, исчез живот, изострилась лодочкой грудь лицо вытянулось, превращаясь в острый клюв, руки сложились за спиной, укладываясь крыльями, пальцы на ногах расправились крестовиной когтей, и все тело покрылось жестким пером. После всего, что с ним случилось сегодня — встречи с контролерами, разговора с сержантом и поездки с шофером, — он не так уж сильно удивился своему превращению в дятла и сейчас по детски верил в свое всемогущество и спокойно наслаждался восхитительным чувством, пришедшим к нему из детства, когда нет ничего невозможного. Парение над холмами, распадками, лесами и полями и вообще вся эта канитель с поездкой показались самой что ни на есть естественной подготовкой к этому вот сейчас испытанному и такому необходимому превращению в дятла.

Профессор одернул на себе крылья, ощутил в лапах легкую силу, способную вознести его по стволу на самый верх, в мускулистых щечках — нестерпимый зуд от желания вонзить острое шило клюва в мягкую кору, под которой угадывались сочные червячки, и короткая сильная шея напряглась, как занесенный молот. Освоившись в новом теле, профессор уже без страха ждал любой встречи с людьми, твердо рассчитывая на быстроту своего птичьего маневра. Он услышал шорох и шумное дыхание. Люди остановились под самой елью и, жужжа фонариком, стали оглядываться. Это были мальчики. Один из них вытащил из рюкзака одноручную пилу и пнул ствол ели ногой. С нее упало несколько шишек…

 

ШПИОН ПОНЕВОЛЕ

— Не слишком ли велика, как ты думаешь? Пока огонь доползет до вершины, ель может свалиться, и бачок упадет, не взорвавшись…

Это был несомненно Бобкин голос — тонкий, но с какой-то незнакомой хрипотцой, очевидно вызванной привольной жизнью в лесу. Две недели жизни на воздухе — не пустяк.

— А достаточно ли густа верхушка, чтобы спрятать в ней бачок? — продолжал Бобка, словно бы читал кому-то лекцию. — Я думаю, было бы неплохо выкрасить бачок в зеленый цвет, чтобы он не блестел, и тогда ни один черт не увидит его даже в бинокль. Это, по-моему, неплохо, ты не находишь?

Вася ходил вокруг елки, оглядывая ее с разных сторон, не очень-то вслушиваясь в то, что говорил Боб.

— Строго говоря, зеленая окраска сразу решит проблему маскировки… — Боб ходил теперь за Васей, спотыкаясь о коряги, но, даже спотыкаясь и ойкая, он продолжал развивать свои соображения: — Бачок могут заметить, когда будут устанавливать елку, и в этом состоит главная опасность. Ну хорошо, допустим, что не заметят. В конце концов, за это несет ответственность Смагин, а в лагерь елку притащат сельские ребята. Пусть так. Ну, а что, если бачок взорвется раньше времени? Ты скажешь: «С чего это вдруг?» На это я отвечу: «Когда огонь разгорится снизу, горячий воздух, естественно, достигнет вершины раньше огня, в бачке образуются газовые пары…»

На этом месте Боб споткнулся, чуть не сбил с ног Васю, тот подхватил его и отряхнул.

— Чего ты плетешь и не смотришь под ноги? Горячий воздух, давление… Сколько чепухи наговорил! И про краску наболтал. Где ее достанешь, краску?

— Как же быть, в таком случае?

— Лапником обложим бачок, так что никто не заметит. Непонятно, что ли?

— Ты прав, пожалуй. В самом деле, и как это мне в голову не пришло?

— Вообще, занимайся своей подзорной трубой и не лезь в технику.

— Ладно, — сказал миролюбиво Бобка. — Может, мы эту тогда и спилим? Попробуй, как звенит!

Раздались удары. Мелкая судорога просверлила птичье тело профессора, удары отозвались в позвонках и взбудоражили крылья. Он прижался телом к смолистой коре и закрыл глаза. С каждым ударом топора рассеивалось детское наваждение чуда. Профессор снова превращался в нескладного, длинного старика. Замышлялось какое-то озорство. Надо бы остановить проказников. Проще всего было бы дать себя обнаружить и спокойно сказать: «Не пугайтесь, мальчики, это я, Дим Димыч. Подождите, я спущусь и все объясню». Но этот вариант был отвергнут как негодный, хотя и мог предупредить катастрофу.

Он, профессор Шмелев, заведующий травматологическим отделением детской клиники, достиг в своей жизни всего и, слава богу, пожил достаточно. Гибель от какого-то взрыва, с точки зрения медика, досыта насмотревшегося всяких смертей, казалась ему вполне достойной. Но только самая гибель, а не последствия. А последствия были бы кошмарные. Кто мог бы объяснить появление здесь трупа почтенного профессора? И что подумают люди, обнаружив покойника возле тайного убежища мальчиков? А кроме того, каким легкомыслием покажется поведение профессора, когда из допросов дорожных попутчиков выяснится, что он был задержан как безбилетник! И наконец, что подумает следствие, проявив пленку и увидев на снимках пейзажи, сделанные с вершины дерева?

Профессор попался, это факт. Мальчики будут, несомненно, ошарашены, однако страшно не это. Как они расценят его столь внезапное появление? Ясно: как вмешательство в их личную жизнь и покушение на их святое право самостоятельности. За те две недели, что они живут здесь, они привыкли к независимости и ощущению взрослости, и вот нате вам — приехал! С тем, что мальчики станут презирать его, профессор мог бы еще смириться. Но дело разве только в нем? Разве не перенесут они свое презрение на всех взрослых?

Сейчас, когда профессор рассматривал свой поступок в таком глобальном разрезе, его опасения за свою жизнь показались просто мелкой суетой. Да и страхи-то, в общем, были сильно преувеличены. Почему, скажите на милость, он непременно должен разбиться, если дерево будет подпилено и упадет? Разве не сорвался он однажды со скалы, отделавшись легким сотрясением мозга и ушибом бедра? А потом, провалявшись в больнице, разве не нашел он там, кстати, свое счастье в лице медсестрички Тони, счастье, которое безоблачно движется к своему золотому полувеку?

Теперь профессор уже с легким чувством ожидал возможных печальных последствий своего тихого сидения на верхушке ели, думая лишь о том, как остаться незамеченным, когда ель, подпиленная снизу, обрушится на соседние деревья. Жик-жик! Жик-жик! Главное, вовремя расправить крылья. Жик-жик! Жик-жик! А телом стать возможно тщедушней и невесомей. Сеанс самовнушения — и он как бы снова превращается в дятла. И это было очень кстати, потому что пила, под звуки которой лихо скакали его мысли, явно подходила к другому срезу ствола. Пильщики сделали передышку, чтобы обсудить, в какую сторону толкнуть дерево.

— А ну-ка стань подальше, а то зацепит!

Наступила неземная, первородная тишина, и в этой тишине, словно из недр земли, стал грозно подниматься звон. Когда же ель, лениво зависая, задумчиво склонилась вниз, профессор распустил свои легкие крылья и полетел на соседнюю ель…

 

РЕЧЬ В ЗАЩИТУ ЁЛКИ

— Порядок, — сказал Бобка. — Теперь можно закурить…

В тишине послышалось чирканье, сверкнул огонек, на миг осветив склонившиеся лица.

— Гадость какая! — закашлялся Бобка. — Будто за горло кто-то схватил…

Вася ходил вокруг елки, обрубая нижние ветки. Бобка следовал за ним, кашляя, плюясь и спотыкаясь.

— Вот увидела бы мама, что было бы!

— А ты брось, тебе вредно…

— Я понимаю, что вредно. Ну, а вдруг придется жить в атмосфере, отравленной вредными газами? Надо привыкать…

— Сдохнешь, пока привыкнешь…

Бобка, словно бы того и ждал только, затоптал сигарету и с воодушевлением сказал:

— Вот теперь можно и с родителями повидаться!

— Как это?

— По видеотелефончику!

— Э, чего выдумал!

— Да это проще пареной репы! Настроил экран — и пожалуйста: говори и любуйся, радость моя! А вон мамулька моя, смотри!

— Где? — удивился Вася.

— Да на экране, — рассмеялся Боб. — Вась, ты брось сигарету, а то мамка заметит и начнет воспитывать… Мамуль, это я, здравствуй!

— Потише ори! — прошипел Вася.

— Это я, Бобка, замарашка-растеряшка твой, кто же еще! — Бобка перешел на шепот, но тут же снова повысил голос: — Не узнаешь? Это я поправился. Как питаемся? Нормально! Ягоды всякой — малины, черники, голубики — лопатой гребем. Я поправился на семь килограммов… Нет, прости, на пять…

— Вот трепач! проворчал Вася.

— Тш-ш-ш, не мешай, — прошипел Бобка. — Алло, алло, мамуль! Наладь звук, пожалуйста, а то не слышно… Ну вот, сейчас хорошо. А что папа делает? В кратере сидит? Картошку печет? Ха-ха, не смеши меня! А мы тоже на костре печем — вкуснота! Ты хорошо меня видишь? А это Вася с нашего двора. Не узнаешь? Вася, тебе привет от мамы…

— Заткнись!

— Мамуль, он тебе тоже передает привет. Мы на Лисьем кордоне, от лагеря недалеко. Мамуль, не волнуйся, У нас все в порядке. Вася замечательный охотник, он сегодня медведе убил… Вася, поговори с ней, пожалуйста, а то она мне не верит…

— Ну и артист! — усмехнулся Вася. — По мамочке соскучился, сосунок.

Бобка замолчал и какое-то время грустно вздыхал.

— Увидала бы, как мы живем, страшно рассердилась бы…

— А батя?

— Папа не удивится. Он, кроме вулканов, ничем не интересуется. Камчатские вулканы никто не знает, как он…

— Да, а мой батя где-то шастает… — сказал Вася.

— Есть же люди, которым про собственных детей неинтересно! — с возмущением сказал Бобка. — Если у человека нету совести, так нечего и вспоминать о нем!

Вася не откликнулся. Он подправлял сосну, обрубая на ней ветки, торчащие в сторону дальше других.

— И зачем он тебе, твой папахен? — продолжал Бобка, все глубже проникая в состояние Васи. — Ты и сам не пропадешь! Кончишь школу, пойдешь в техникум, а когда в армию призовут, поступишь на флот, весь свет объездишь… Только не забудь киноаппарат взять…

— А он у меня есть, что ли? — отозвался Вася.

— Так мы тебе купим. Вот у дедушки деньги попрошу…

Вася разогнулся, обдумывая последние слова Бобки.

— А он у тебя не чокнутый? — спросил он недоверчиво.

— Дедушка? — Бобка не сразу ответил. — Наверно, есть малость, так это ведь у всех стариков. Мы с тобой состаримся, тоже чокнемся..

— Да нет, я не об этом, — сказал Вася. — Денежек ему не жалко?

— Ах, ты вон о чем, — рассмеялся Бобка. — Так он же добрый…

— Добрый, добрый, а ты насчет денег как ему скажешь?

— Так прямо и скажу — на киноаппарат…

— Это что же он, прямо и даст их тебе?

— Нет, так он не даст, — помедлил Бобка. — Мы вместе пойдем покупать..

— Так он же спросит, кому аппарат, что ты скажешь?

Бобка задумался.

— Да, лучше, пожалуй, не говорить, что это для тебя, — сказал он. — Ему не жалко, а только он бабушку забоится, а бабушка станет ругаться. Я скажу, что аппарат — мне, а потом отдам тебе…

— Н-да, — усмехнулся Вася, уже не веря в Бобкину затею.

— Вообще-то мы тратим с ним деньги на всякие вещи…

— К примеру?

— Купили как-то в антикварном магазине старый подсвечник за пятьдесят рублей, бабушке показали, так она страшно рассердилась: «Это сколько же вы заплатили за этот ухват?» Дедушка подмигнул мне и сказал, что за пять рублей. Так что ты думаешь, бабушка обрадовалась? Она еще ворчала: «Экие деньги тратить на такую кочергу!.»

— Оба вы чокнутые, — сказал Вася.

— Это есть малость, — согласился Бобка. — Только мне до дедушки далеко. Он бабушку боится, вот что смешно. Он знаменитый, о нем в журналах пишут, а она кто? Была медсестрой, а как за дедушку вышла, всю жизнь дома сидит, варит, стирает, только недавно огород бросила, — ведь она из деревни. Ну, в общем, простая женщина, а дедушка все равно ее боится. Как она скажет, так он и делает. И еще говорит: «Кто бы я без бабушки был? Никто!»

Васю не очень интересовали взаимоотношения бабушки и дедушки, и он снова взялся за елку. У верхушки елки он присел на корточки и покрутил головой:

— Кривая, что ли?

— Не кривая, а сломалась, когда падала.

Слегка треснутая верхушка бессильно клонилась к земле.

— Шалость какая! — вздохнул Бобка. — Может, закрепить как-нибудь?

— Черта лысого ее закрепишь… Новую рубить надо.

Бобка закряхтел от досады. Он изрядно намаялся после хлопотного дня и не испытывал никакого желания трудиться. Языком бы он еще поработал, но не руками.

— Смагин связал бы ее вместе с бачком — всего и делов, — сказал он, зевая. — Снизу все равно никто не заметит… Вась, не надо, а? Не будем рубить ее, а? Жалко…

Но Вася уже поигрывал топором, рассматривая соседнюю елку, смутно черневшую на фоне вечернего неба.

— Это преступление — новую елку рубить, — сказал Бобка.

— А ну отойди!

Бобка споткнулся о корягу, встал, почесывая ногу, и теперь уж не мог остановиться:

— Послушай, а ведь мы преступники, просто жуткие убийцы. Спилили одну елку, а теперь собираемся убивать другую. А что мы знаем о елках? Может, у них тоже душа? Может, когда мы елку пилили, она плакала, кричала, только мы ничего не поняли…

— Это почему же?

— Потому что язык деревьев нам непонятен…

— Откуда ты знаешь про язык?

— В том-то и дело! Про животных еще недавно думали, что они ничего не понимают, а сейчас все знают, что у них есть язык, а про растения мы еще пока ничего не знаем…

Бобка говорил, захлебываясь словами, пересказывая чьи-то мысли, о которых он где-то читал, но сейчас они казались своими, и он прыгал перед Васей, размахивая руками, а Вася слегка отступал и смотрел на него с растерянным любопытством, как медведь на сумасшедшего зайца, вздумавшего вдруг сопротивляться. Глаза у Бобки горели, как свечки, уши шевелились.

— Растения, думаешь, совсем уж такие глупые, что ничего не чувствуют? А ты знаешь, что цветы у плохих людей вянут, а у хороших долго живут и распускаются еще сильнее? Это установленный факт. А ведь елка не цветок, а дерево! — кричал он, все больше воодушевляясь. — Она пятьдесят лет росла и чего только не натерпелась, сколько вынесла всего, а теперь стоит, никому не мешая, только пользу всем приносит, а ты на нее топор поднимаешь…

— Браво!

Бобка осекся. Вася вскинул голову. Кто произнес это слово? Откуда упало это странное «браво»? Может, это крикнула сорока, пролетая? Или ворон каркнул, укладываясь спать? Или это скрипнула сама елка, в защиту которой Бобка произносил такие горячие слова?

— Это кто же шумнул? — удивился Вася.

— Кто? Елка! — рассмеялся Бобка. — А ты собираешься убивать ее! Ты одну елку спилишь, я другую, Юрка третью, так от леса скоро ничего не останется! Если мы и дальше будем так, то всю планету скоро превратим в пустыню! А что. с людьми будет, ты подумал об этом?

На этот раз послышались странные хлопки. Бобка уставился на Васю. Вася отскочил от него и приподнял топор. Откуда эти хлопки? Может, кто-то подкрадывается сзади? Или охотники набрели на них? И вдруг вдали послышался неясный гул. Быстро нарастая, гул распадался на дробный стук, треск и улюлюканье. Бобка от страха упал на траву. Но Вася не дрогнул. Он засунул два пальца в рот и оглушительно свистнул. И грохот, будто лопнувший шар, вдруг с шипением затих. Послышалось конское ржание и спокойные звуки человеческих голосов.

— Васька, ты, что ли?

— Здорово, Юрка!

Бобка поднялся с земли и отряхнулся. Это были сельские ребята, перегонявшие коней в ночное. Мальчики обрадовались друг другу, постояли, болтая о разном, потом взгромоздились на коней и умчались в долину…

 

ДУША ОГНЯ

Профессор спустился на землю и какое-то время стоял, вытирая пот с лица и шеи. Придя в себя, он пошел, покачиваясь, как пьяный, не разбирая дороги, в сторону от просеки. Он был рад застать ребят в полном здравии и невредимости, хотя и был сконфужен тем, что невольно подслушал то, что не предназначалось для его ушей. Так тебе и надо! Будешь знать, как подслушивать! Нет бы уши заткнуть, так еще и развесил их, чтобы ничего не пропустить! Да еще и не утерпел, дурень, чтобы не отозваться на речи Бобки! А внук-то, внук-то хорош — покуривает, чертенок, на конях скачет! Бабушке рассказать, так не поверит. А мать узнает, что же это будет? Нет уж, о его подвигах, прости и помилуй, лучше помалкивать…

Профессор пробирался кустарником. У открытого ручья он упал на живот, протащил свое тощее тело по камням, потом по шатучим Мосткам. Крайняя доска внезапно провисла и отъехала в сторону, профессор с грохотом шлепнулся в воду, но успел схватиться за перекладину и удержаться на течении. Он долго приходил в себя, стоя в холодной воде и размышляя о превратностях судьбы, — за один день их выпало больше, чем за год размеренной жизни дома. Вот спасибо бабушке, что выставила его в тайгу! Где бы он еще такое испытал? Но больше всего его занимал Бобка. У елки-то, оказывается, душа живая, а ты, профессор, ничего не знаешь об этом! И насчет бабушки здорово меня поддел, хе-хе! И отчего же это, ваша светлость, за всю вашу совместную жизнь вы не смогли узнать и малой толики того, что случайно открылось из подслушанного разговора? В сущности, если вдуматься, что мы, взрослые, знаем о детях? Не больше, чем о душах растений, окружающих нас. Совершенно мы разные люди. Старики только тем и заняты, чтобы в настоящем возможно больше удержать из прошлого, а юность вся устремлена в будущее. Профессор пришел в умиление от заботы внука о судьбе планеты. Побольше бы тебе таких забот, внук Бобка!

Не станем утверждать, что буквально так и рассуждал профессор, пока он, кряхтя и отфыркиваясь, пробирался через чащу. Мысли эти жили в его голове сами по себе, в то время как истерзанное тело, изнемогая, жадно стремилось к отдыху. Уже брезжил ранний рассвет, а он все еще прыгал с кочки на кочку, проваливался в болотца и в конце концов настолько обессилел, что упал в зарослях жимолости и решил здесь поспать. И вдруг сквозь зелень тускло блеснуло оконное стекло.

Это был кордон с пасекой, домик лесника. Тот ли, который он искал, или другой, ровным счетом не имело никакого значения. Профессор устремился к нему из последних сил, но остановился, пораженный мыслью: за кого его примут хозяева, увидев в таком растерзанном виде? И не лучше ли дождаться утра? Обдумывая возможные последствия своего внезапного вторжения, профессор решил пересидеть на крылечке и подождать, пока сами хозяева проснутся. Он снял с себя сапоги, развесил мокрые носки на дреколья (снять с себя другие вещи он не решился), растянулся на скамеечке и мгновенно заснул. Во сне он почувствовал сотрясающий приступ голода, потянулся к рюкзаку и проснулся. Рюкзака не было. И только тут сообразил, что рюкзак остался в лесу, у подножия ели. От избы исходила зыбучая тишина. Так же тускло и мертво блестело окно. Ни скрипа, ни вздоха, ни кудахтанья кур. Да есть ли кто здесь живой?

Профессор поднялся на крыльцо, ступенька гулко крякнула под его тяжестью, он чуть не оглох от грома. Но изба не обрушилась и даже не сдвинулась с места. И тогда он толкнул дверь. От визга дверных петель свалился с ветки спящий удод. Проснулся и забарабанил дятел. На соседнее дерево с перепугу прыгнула белка. Во все стороны брызнула стайка бурундуков. В довершение проснулась сорока и переполошно закричала: «Пожар!» И действительно, над лесом, жарко наливаясь, поднимался рассвет.

В сенях он стукнулся головой о грабли, но не почувствовал боли. На стенах висели дымари, сетки, топоры и вилы, но он ничего не увидел, кроме связки вяленой рыбы, бочонка на табуретке, издававшего медовый аромат. Профессор зачерпнул ковшом из бочонка — рука сама знала, что делать — и выпил одним духом. Затем стал грызть рыбу, запивая сладкой медовухой, вкус которой он наконец-то разобрал. По телу, проникая во все закоулки, расползалась радостная благодать. Это было счастливое чувство дематериализации, воспарения духа. Веселое опьянение, давно забытое им, состояние, похожее на глубокую анестезию. Он не хотел, чтобы это состояние уходило, и выпил еще. Жажда, однако, не убывала, а нарастала, но уже не было сил дотянуться до бочонка. И тогда профессор повалился на полати, прекрасно пахнувшие шкурой старого козла, растянулся и полетел в огненную купель, истаивая легкими пузырьками газа, которые тут же превращались в огненные язычки. С каждым выдохом он уменьшался и рассеивался в горячем пламени, становясь душою огня…

 

Глава 3

ЧЕЛОВЕК МОЖЕТ ВСЁ

 

«Я НЕ СОГЛАСНА»

На совете лагеря обсуждался вопрос: как провести ленинскую линейку. Впереди еще было две недели, и Яков Антонович предупредил, чтобы не очень увлекались подготовкой — на нее уйдет вся энергия ребят, а самый костер может получиться жалким.

— Я думаю, что Яков Антонович прав, — поддержал его Рустем. — Подготовке важно дать направление, наметив общую схему, а все остальное пускай придумают ребята…

Такой подход к подготовке костра вызвал возражения.

— Я не согласна ни с Яковом Антоновичем, ни с Рустемом, — заявила Броня. — Это костер не простой, а ленинский, и мы проводим его не только для того, чтобы повеселиться и поиграть. Его нельзя пускать на произвол, рассчитывая на ребячью импровизацию. Да они вам такое насочиняют, что у вас волосы встанут дыбом. Послушайте только, какие они песни распевают в своих компаниях, что девочки, что мальчики: «Ты люби меня, ты люби меня, ты судьба моя, ты судьба моя…»

— Ну а что, собственно, страшного в этой песенке?

— Я, кажется, слышу голос моей подружки Тиночки? Вот вам живой пример: если студентка считает такую песню вполне приемлемой для ленинского костра…

— Я про ленинский костер ничего не говорила, — возмутилась Тина.

— Как это так? — удивилась Броня. — А о чем мы сейчас говорим? Или, может быть, мы обсуждаем капустник для обслуживающего персонала?

— Не придирайся к словам, пожалуйста…

— Ладно, не будем придираться к словам, но я повторяю: никакого самотека в подготовке костра не может быть. Надо объявить всем отрядам, чтобы они обдумали свои предложения, избрать специальную комиссию, можно назвать ее художественной, репертуарной, как угодно, а уж комиссия окончательно отработает и утвердит программу костра…

Слушали ее без энтузиазма, но возразить было трудно. Яков Антонович торопился в город, его поджидала машина у ворот, и он передал председательство Рустему.

— Я чувствую, что некоторым хочется смастерить огромную галочку и вместо интересного вечера провести мероприятие, — сказал начальник лагеря, стоя в дверях. — Ладно, готовьте его. Я думаю, костер надо поручить Броне — пускай и занимается им, раз она такая сторонница всяких комиссий…

Уже на следующее утро Броня собрала инициативную группу и побывала с ребятами на костровой площадке. Площадка была захламлена хворостом, банками и тряпьем. Кустарники, окружавшие поляну, были обожжены. Она объявила аврал, и ребята тут же стали расчищать площадку, пробивать к ней новые просеки, заготавливать дрова.

Броня считала, что Яков Антонович ущемил старшего вожатого Рустема, предложив ей руководство подготовкой, и поэтому, чтобы как-то загладить неловкость, держала Рустема в курсе дел. Он кивал, соглашался, никак не комментируя ее решения и думая о чем-то другом. Вообще говоря, Броня недоумевала, как это начальнику лагеря пришло в голову пригласить Рустема старшим вожатым. На ее взгляд, он был кисляй, а не вожатый, а с нею он просто неприлично терялся — то дичился, а то вдруг лез с комплиментами. Самое любопытное, что он терял с нею свою разговорчивость, хотя с ребятами был речист, это она заметила, а с нею толком не мог связать двух слов, запинался, и только глаза его были красноречивы — молили, сомневались, одобряли, торжествовали, прятались от неловкости и смущения, выражали робкое неодобрение. В общем, это были говорящие глаза, и понимать его можно было без слов, но все же Броня предпочитала, чтобы свои сомнения или одобрения он высказывал словами.

 

ОПЯТЬ ЭТИ АЛЯ И МАЛЯ

В самый разгар подготовки Броня обнаружила за кулисами летнего театра сваленные в кучу старые алебастровые скульптуры. Эти фигуры украшали когда-то главную аллею лагеря. Они были изрядно изуродованы, но для костровой линейки, которая намечалась на вечер, это не имело особого значения. Горнист с отбитой трубой, девочка с серной на трех ножках, однорукий метатель диска, в общем, неплохо монтировались с праздником и придавали ему особую символику. Горнист — это пионерский сбор, девочка с серной — это природа, а дискометатель — спортивная и всяческая самодеятельность.

Мальчики из старшего отряда взялись реставрировать скульптуры. Они раздобыли проволоку, намесили глину и кое-как приладили фигурам недостающие части. Несколько девочек из пятого отряда, в их числе сестрички Аля и Маля, получили задание — почистить скульптуры, помыть, побелить и навести блеск. Броня придумала костру космическое оформление, и вся программа была подчинена этой теме. Флажки, целые гирлянды их, должны были украсить елку, которая будет подожжена и сгорит под грохот барабанов, звуки горнов и треск бенгальских огней. Броня заранее радовалась, представляя себе всю красочность запуска космической ракеты. Она жалела, что в лагере не нашлось новогодних елочных игрушек, они были бы хороши как контраст к летней природе, как бы соединяя собой зиму и лето. Вспоминая совет лагеря, Броня словно все еще продолжала спорить и с удовлетворением отметила про себя, что тщательная продуманность подготовки вовсе не исключает элементов ребячьей самодеятельности. Ведь это же сами ребята придумали приставить антилопе ножку, а метателю диска — руку!

Однако подготовка шла не без накладок. Совершая как-то вечером обход и проверяя, как идут дела, Броня услышала за кулисами летнего театра плач. Она завернула туда и даже присела на ящик от изумления. Девочки ревели, размазывая слезы, а вместо скульптур были какие-то чудовищно раскрашенные уроды — черно-серые волосы с грязными разводами, щеки, измазанные остатками клубничного киселя, трусы у горниста вымараны соком лопуха. Выяснилось, что, раскрашивая скульптуры, девочки разошлись во вкусах, а поскольку слов не хватало, в ход пошли кулаки. Эту безобразную сцену и застала Броня. Она не сомневалась, что именно сестрички затеяли всю эту мазню. Им предоставили самостоятельность, а они превратили задание в самое разнузданное озорство. Не только раскрасили скульптуры, но и сами раскрасились: глаза в фиолетовых кругах, ядовито-красные, как у вампиров, губы, щеки белые и брови изломаны, как у клоунов. Они даже умудрились где-то достать настоящую губную помаду — не иначе, как у Тины, которая и на ночь, исчезая на таинственные свои свидания, не забывала накрасить губы.

Броня долго распекала Алю и Малю, подбирая жестокие, язвительные слова. Эти акселератки вели себя, как второклашки, — плакали, размазывая фиолетовые слезы, и не только не хотели успокоиться, но словно бы соревновались между собой, кто громче и гнуснее будет реветь. Они голосили и нахально кружили вокруг Брони, пытаясь вырвать у нее помаду, и кончилось тем, что она показала, что умеет не только говорить…

Собственно, что произошло? Она потребовала помаду, но девочки в ответ стали гримасничать и строить глазки, желая рассмешить всех глазевших на эту сцену. Правда, Броня не рассчитала своих сил, и, схватив девочку за руку, рванула ее к себе, но тут в нее вцепилась другая сестричка. Которая из них Аля, а которая Маля? Одна из них, помнится, была скромней, а другая смахивала на мальчика, но сейчас обе были отвратительны. Броня дрожала от возбуждения. И не потому, что она считала насилие педагогически недопустимым — чепуха, история педагогики знает немало случаев, когда вполне оправдывалось физическое наказание, а просто не могла себе простить, что сорвалась, и считала это проявлением слабости.

— Не ревите! — сказала Броня. — Я верну вам помаду, только скажите, пожалуйста, кому это в голову пришло раскрасить скульптуры. Ведь это профанация…

— Да, профанация, — всхлипывая, сказала одна из сестричек. — Никакая не профанация! Нам Рустем разрешил…

— Раскрасить лица?

— Да! Если, говорит, трусики измазали лопухами, — сказала другая, — то почему бы и лицо не покрасить?..

— А кто трусики придумал покрасить?..

— Это я придумала, — сказала первая с гордостью, и глаза ее, еще полные слез, радостно заблестели.

— Нет, я трусики придумала, — вмешалась другая.

— Нет, я!

— Нет, я!

— Я-а-а-а-а-а-а!

— Нет, я-а-а-а-а-а!

— А-а-а-а-а-а-а-а-а! — завопили сестры, стараясь перекричать друг друга.

Они бурно развеселились, словно не плакали вот только что, и еще пуще расходились, оттого что и другие девочки присоединились к ним. На весь лагерь неслось «А-а-а-а-а-а-а-а-а!» с такой пронзительной силой, что Броня заткнула уши и при этом невольно улыбнулась. Она готова была простить им бессмысленный экстаз, в котором было что-то заразительное. Будь она девчонкой, она бы, наверно, не удержалась и тоже присоединилась к этим обезьянкам. Какая это радость почувствовать полную свободу и орать, не испытывая стеснения, выкладываясь во всю силу своих молодых глоток! Броня отметила про себя, что сестрички быстро забыли про слезы. Все же дети незлопамятны, подумала она. И это очень важное обстоятельство, которое надо учитывать в процессе воспитания. Она дала девочкам вволю накричаться, а когда наступила пауза, вернула им помаду и сказала:

— Как это ни печально, в таком виде скульптуры уже не годятся для пионерского костра. Может быть, они еще пригодятся для кружка художественной лепки. Но с этим — после. А сейчас живо в умывалку — и готовить флажки. А ты, Робик, что здесь болтаешься? Я же сказала: всем шрифтовикам — на лозунги и транспаранты!

 

НУЖНА ЛИ КОСТРУ ВЕНЕРА МИЛОССКАЯ?

Броня обошла зеленый театр и увидела Рустема. Он сидел на скамейке, уперев подбородок в узкие смуглые ладони.

— Вы здесь, значит, сидите, — сказала Броня, подчеркивая «вы», как не обращалась к нему даже сразу после знакомства, — сидите и подслушиваете… — Рустем уставился на косу, но Броня перекинула ее за спину.

— Не считаете ли вы, что подслушивать не очень красиво?

— Я хотел вмешаться, но девочкам было так весело…

— «Весело»? А вы знаете, что девочки так размалевали скульптуры, что теперь их нельзя выставлять на костровой площадке? И это вы их подбили..

Рустем сжал руками спинку передней скамейки, приподнял плечи. На суставах рук выступили крупные бугры. Он не мог смотреть в ее холодные, немигающие глаза. Он выражал неукротимую готовность помириться. Он страдал от ее злости, ее неприязнь была физически невыносима. Но Броня не жалела его и не старалась сдержаться.

— Вам не нравится моя затея — украсить скульптурами костровую площадку? Так почему же вы не найдете в себе смелости прямо сказать мне об этом?..

Девочки стояли поодаль, прислушиваясь к разговору взрослых.

— Отойдем, — шепнул Рустем и взял ее под руку.

Броня изо всех сил старалась не думать о своей руке. Они прошли под взглядами девочек, будто ни о чем не спорили, а просто выясняли деловой вопрос. Как только они вышли за ворота лагеря, Рустем тут же выпустил руку.

— Девочкам не обязательно знать, о чем мы говорим. А насчет скульптур получилось случайно. Я просто пошутил, но совсем не думал, что они воспримут это как команду. Однако не хочу скрывать — я обрадовался, когда девочки испортили скульптуры. Да, обрадовался, и ты меня извини за правду. Все эти гипсовые инвалиды рядом с поляной, соснами, дубами, березами, птичьим свистом — просто пошлость. Извини меня… — Он страдальчески покраснел.

Этими словами он казнил больше себя, чем ее, и считал себя бессердечным негодяем за то, что не может найти более мягкого и снисходительного слова, чем «пошлость». Язык не повиновался ему, и он с отчаянием слушал, как продолжает говорить в том же роде, не щадя ни ее, ни себя.

Броня слушала его с вежливым вниманием, чуть склонив голову набок, как бы стараясь вникнуть в позицию оппонента.

— Дети — это почва, — говорил Рустем, возбуждаясь все больше и больше, — почва, в которую можно посеять все, что угодно. И вот ты бросаешь в эту почву зерна дурного вкуса, которые могут дать урожай… урожай… как бы это сказать?

— Сорняка, — подсказала Броня.

— Да, сорняка, — благодарно кивнул Рустем. — А ты что делаешь? Вместо того чтобы максимально приблизить детей к природе, ты окружаешь елку стандартными изделиями, в которых, прости меня, есть что-то грубое, ремесленное и безличное. Неужели ты не чувствуешь этого?

Броня снова откинула косу, поправила очки и внимательно посмотрела на него сверху вниз. Вздернутый нос ее с вызовом трепетал.

— Вы уже все сказали?

— Ты со мною не согласна? — В голосе Рустема была мольба: не возражать, хотя бы помолчать и подумать, не торопиться.

Броня скривила в усмешке тонкие губы:

— Не согласна? Не то слово. От ваших рассуждений о красоте, извините, отдает сентиментальностью. Почему вы ни разу не вспомнили, ради чего проводится костер? Мы для чего собираем ребят? Говорить с ними о бабочках, мотыльках и одуванчиках? У нас конкретная цель — провести ленинский костер, принять в пионеры октябрят, показать самодеятельность. И все это под знаком наших космических завоеваний. А для чего мы делаем все это? Для того, чтобы закрепить рождение пионерского коллектива. Тем важнее костер связать с традиционной пионерской атрибутикой. И не моя вина, что в лагере не нашлось ничего лучшего, чем эти скульптуры-инвалиды, как вы изволили сказать. Я понимаю, что это не бог весть какая ценность, но что нам для костра — Венеру Милосскую раздобыть? А нужна ли костру Венера Милосская? Это привычные скульптуры, на которых воспитано не одно пионерское поколение детей. В ваших рассуждениях, извините, я улавливаю этакий душок эстетства. Нет, я не против тонкости и вкуса, но там, где это к месту, а вы отрываетесь от реальности…

— Ладно, не будем, прости меня…

— Извините, но я не перебивала вас… Я уж не говорю о том, что вы своим поступком подрываете мой авторитет. Однако бог со мной, разве дело во мне? Разве в глазах ребят вы подрываете лично мой авторитет? Да и что мне авторитет — с собой увозить его, что ли? В моем лице вы плюете на авторитет взрослого, облеченного званием педагога. Как ребенок будет смотреть на педагогический персонал, если мы начнем чернить друг друга, и что может ребенок подумать о коллективе воспитателей в целом?

Рустем взмахнул руками, сделал какой-то неловкий пируэт и тяжело провалился в рытвину. Броня невольно пригнулась, чтобы подать ему руку. Что-то беспомощное было в нем и жалкое. Броня передернулась от стыда за слова, которые говорила. Он задержал ее руку, крепко и благодарно сжал пальцы и, пока поднимался, неотрывно смотрел на нее, и она поразилась его глазам, все понимающим, красноречивым, в них читалось мягкое осуждение глупостей, которые она сейчас изрекала. Спорить, опровергать, диалектически выворачивать наизнанку — в этом искусстве мало кто мог с ней потягаться на курсе, она не боялась даже затевать диспуты с профессорами, но спорить с этими глазами!..

Броня медленно приходила в себя. Она, конечно, повергла его, растоптала и, однако же, чувствовала, что верх одержал он, и в глазах его, о ужас, читала жалость, боль и сочувствие к ней, глупой, самоуверенной и вздорной девчонке. Жалость! В этом было что-то унизительное для нее. Жалеть можно слабых, а она была сильной и с детства осознавала в себе силу. Она развивала в себе силу, направляла ее на нужные цели, изгоняла проявления слабоволия, нерешительности и лени, и сейчас, под этим все-понимающим, жалостливым взглядом, она задыхалась.

— Рустем, я прошу тебя, — она снова перешла с ним на «ты», — я прошу тебя забыть об этом разговоре. Черт с ней, в конце концов, с этой гипсовой халтурой. Не попадись она мне на глаза, я бы и не вспомнила о ней. Придумаем что-нибудь другое, у нас и без этого хватит оформления. А теперь я прошу тебя… Ты, конечно, можешь освободить меня от ленинского костра, но если все останется по-прежнему и я буду отвечать за подготовку, то я хотела бы, чтобы ты мне не мешал… Итак — мир?

— Мир!

Рустем улыбнулся. О, какие зубы у него! Они словно бы достались ему по ошибке и больше подходили рослому красавцу, а Рустем был невысок, к тому же сильно хромал. Это была улыбка-наваждение, открытая и заразительная, равнодушно смотреть на нее было нельзя. Броня смущенно отвернулась от Рустема и взяла себя в руки. Ведь ее ждали неотложные дела.

 

БРОНЯ ДЕЙСТВУЕТ

Подготовка костра шла бесперебойно. На эстраде под руководством культмассовика Шмакина разучивались новые песни. Команды КВН совещались, то и дело меняя место репетиций, чтобы сохранить в тайне от лазутчиков свои номера. Повара колдовали над каким-то особым ужином. Девочки хлопотали на кухне, готовясь к конкурсу юных кондитеров. Октябрята разучивали текст пионерского обещания. Космические отряды шагали в разных уголках лагеря, отрабатывали команды, рапорты и речёвки. На укромных полянках ребята тренировались, расхаживая с завязанными глазами, прыгая в мешках и пуская мыльные пузыри. Спрятавшись в беседках, девочки переписывали в тетради песни, стихи для декламации, чтецы, спотыкаясь, задумчиво бродили по аллеям, шевеля губами.

Дел хватало всем — не только ребятам, но и вожатым и воспитателям. Вовлечены были даже иждивенцы. Лариса Ивановна согласилась руководить кружком мод — предполагалось, что на костре юные модельерши будут демонстрировать новые костюмы, и в швейной мастерской до самой глубокой ночи стрекотали машинки. Даже сын ее Виталик был включен в одну из сцен-шарад, которую собиралась показать одна из команд КВН. Яков Антонович постарался и завез в лагерь для предполагавшегося «парада профессий» штукатурные мастерки, шахтерские каски, отбойные молотки, шоферские очки, защитные сетки для пчеловодов, деревянные винтовки, садовые распылители ядохимикатов.

Броня носилась по лагерю. Ничто не ускользало от ее вездесущих глаз. Она летала от группы к группе. Вмешивалась, наставляла, пропускала через цензуру, проверяла, давала указания. Особенно волновали ее песни. Готовился конкурс певцов, и невесть что разучивали лагерные Высоцкие, Магомаевы и Ножкины.

— Караул! — хваталась она за голову, услышав «А на кладбище все спокойненько», и на глазах у расстроенных ребят рвала листки с переписанным текстом песни.

Она произвела учет будущих певцов. На участие в конкурсе претендовало семь Магомаевых, два Иосифа Кобзона, три Эдуарда Хиля, три Аллы Пугачевых. На «Там вдали, за рекой», хорошую, очень к теме костра подходящую песню, было сделано семнадцать заявок. Конечно, всех номеров было в пять раз больше, чем могло войти в программу, и ей пришла счастливая мысль — повторить концерт в другой раз, но не вечером, а днем и без костра, на летней эстраде, а кроме того — направить концертные группы в соседние села и колхозы. Она не одобряла Якова Антоновича, который широко направлял ребят на различные колхозные работы, чтобы зарабатывать деньги. Она считала, что это возбуждает в ребятах частнособственнические инстинкты, а выступления в колхозных клубах, дадут лагерным связям с окружающей жизнью нужное политическое содержание.

Броня чувствовала себя дирижером большого оркестра и каждого участника воспринимала как часть себя. Она, как аккумулятор, наполняла лагерь энергией, и не хватало дня, не хватало ночи. Она организовала штаб, информационно-учетный центр, куда стекались сводки и рапорты. Угомонившись, сидя в беседке, она принимала поступавшие туда сводки и была в курсе всех событий в отрядах. Она завела большую книгу рапортов и могла не бегать в разные концы, зная, что где происходит, что сделано и еще не сделано. При этом она успевала вести собственный подробный дневник, хранивший драгоценный, лично ею добытый опыт, который служил ей и неисчерпаемым кладезем для отчетов.

Впрочем, не все шло как по маслу, и она это отмечала со всей присущей ей самокритичностью в своих дневниковых записях. Заготовку дров для костра она поручила группе старших ребят во главе со старостой кружка «Умелые руки» Витей Смагиным, а староста исчезал с ребятами в лесу, так что нельзя их было потом доискаться. Группе была придана бензопила, лесник выделил им несколько сухостоев, но в лесу из-за пилы все время шла возмутительная возня, ребята чуть не дрались, добиваясь права попилить. Дров было заготовлено по меньшей мере на пять костров. На звуки бензопилы, как пчелы на сладкое, налетели деревенские ребята. На лагерь началось форменное нашествие сельских ребят, тем более удручающее, что их порой невозможно было отличить от лагерных. Они иногда и одевались так же — галстуки, трусы, и никакие дежурные у ворот с требованием «пароля» не могли сдержать их, а если деревенским не удавалось проникнуть через вход, они запросто перелезали через ограду. Посторонние вносили дезорганизацию в дело подготовки, и Броня считала необходимым установить дополнительную охрану или официально обратиться в сельсовет и предупредить через местную радиотрансляцию колхозников-родителей, что они будут нести строгую ответственность за пребывание колхозных ребят на лагерной территории. С этим делом она и ворвалась в дом к начальнику лагеря, который принял ее, сидя за письменным столом, заваленным бумагами, и щелкая на счетах.

— Тебе они очень мешают, девочка? — спросил Яков Антонович, отрываясь от работы.

Броня проглотила «девочку», зная, что так фамильярно он обращался не только к ней, но и к матронам из кухни. — Я чувствую, что ты хочешь мне испортить отношения с колхозом. Ты не знаешь, кто поставляет нам свежие овощи, молоко, яички? И на чьих фермах работают наши ребята? Так почему же сельским ребятам нельзя поиграть вместе с нашими пионерами? Им же интересно! И потом, разве можно уследить за всеми? А если даже можно, то стоит ли?

— Странная постановка вопроса! — возмутилась Броня. — Ведь наши ребята ходят на фермы не когда им вздумается. Есть определенные часы, учтенные в расписании, и потом, наши посещения не вносят в жизнь колхоза никакой дезорганизации, в то время как набеги сельских ребят на лагерь нарушают порядок, сбивают ребят с режима. А эти частые отлучки ребят — как их можно объяснить, если не этими чересчур разросшимися связями с деревней? Что это такое, объясните мне, — не было случая, чтобы на вечерней линейке кто-то не отсутствовал по необъяснимым причинам. Где ребята пропадают? У кого они время проводят? И потом, как можно терпеть, что сельские ребята каждый день прогоняют мимо лагеря конский табун? Это же форменное безобразие, что делается в это время — ребят невозможно собрать на ужин, все мальчишки, и не только мальчишки, но и девочки, бегут в лес, никого не удержишь, срываются все мероприятия, все с ума сходят. Вы послушайте их разговоры, когда они возвращаются! А ведь это добром не кончится, наверняка кто-нибудь свернет себе шею. Я уже просила вас, Яков Антонович, поговорите, пожалуйста, с председателем: неужели нельзя перегонять табун где-нибудь подальше от лагеря? Неужели так сложно изменить маршрут и не устраивать в лагере переполох? Сколько же можно об' этом говорить!

— Послушай, девочка, я сегодня уеду в город на три дня. Так вот, я тебе оставлю ключи от канцелярии, печать, и ты посидишь на моем месте. И потом, запиши телефон: три пятнадцать четыре, поговори с председателем и послушай, что он тебе скажет. Насчет табуна поговори с Кузьмичом, он главный табунщик, только не ссылайся на меня, и тоже послушай, что он скажет. Я удивляюсь тебе, девочка. Ты тут первый год, кажется, если не ошибаюсь, а лагерь существует уже семь лет. а село стоит уже здесь лет двести или триста. И вот ты хочешь, чтобы деревенские дети ходили вокруг лагеря на цыпочках, а чтобы коней гоняли там, где тебе хочется. Может быть, еще лагерь обнести колючей проволокой? Кто теряет, скажи, от того, что сельские ребята потолкаются в лагере или прогонят рядом конский табун? Где наши ребята еще увидят табун? Я чувствую, что ты была бы очень довольна, если бы лагерь объявили лепрозорием. Ладно, вот уеду, а ты сама поговоришь с председателем. Давай, давай, действуй! Может, они серьезно отнесутся к твоим претензиям, а ты послушаешь, что они скажут. Может, они дадут тебе выступить по колхозному радио, и ты сама объяснишь колхозникам, когда и как их детям можно бегать около лагеря! Даю тебе полную свободу. Валяй! А сейчас извини — я должен тут подбить баланс и просмотреть кое-какие сметы. Ты не разбираешься в финансовых делах? Я тоже не очень, но что поделаешь — надо…

Вообще начальник лагеря занимал Броню своей парадоксальностью и почти полным несоответствием ее представлениям о том, каким должен быть педагог. Это был типичный одессит, хотя, говорят, был родом из Ростова, — хохмач, балагур и циник. Сыпал сомнительными шуточками не первой свежести, и, конечно, ничего удивительного, что ребята глядели ему в рот и тянулись за ним, как за фокусником. И подражали ему в разговорах, изощряясь в одесских интонациях и словечках. Начальник болел за одесского «Черноморца», не пропускал ни одной футбольной телепередачи с его участием, и, конечно, все мальчики тоже болели за «Черноморца».

Правда, Ваганов был хороший хозяин, этого не отнимешь. У него была не голова, а целое СМУ, как он сам говорил о себе, и едва ли не вся деятельность его как педагога сводилась к тому, что он то и дело затевал какие-то стройки, и за семь лет, что он руководил лагерем, он только и занимался тем, что строил всякие площадки, павильоны, мастерские — швейные, сапожные, столярные, — как делал, видимо, в свои более молодые годы, когда возглавлял детские дома. Если б дать ему волю, то он открыл бы в лагере чугунолитейню. Ребят очень увлекало строительство, но, наверно, их увлекало бы все, что бы ни затеял начальник. На сотню километров не было лагеря, который был бы так нашпигован разными нужными и ненужными пристройками и павильонами, как «Рассвет». Яков Антонович как-то признался, что уже собирается кое-что из построенного уничтожить, чтобы на старом месте начать новое строительство, потому что не знает лучшего средства воспитания и создания коллектива, чем строительство. Когда Броня узнала, что Яков Антонович когда-то воспитывался, а потом работал в детских трудовых коммунах, ей стало все понятно. Она уже ничему больше не удивлялась. Но примириться с тем, что он «заслуженный учитель», не могла. Что угодно — заслуженный строитель, заслуженный хозяйственник, заслуженный администратор, заслуженный хохмач, — но только не учитель. Его методы хороши были с беспризорными детьми двадцатых годов, но с нынешними детьми? Извините! Начальник лагеря не вызывал у Брони никаких симпатий, а от его бесцеремонности и шуточек ее коробило.

Но это в сторону. Несмотря на то что разговор был для нее неприятным, он все же имел положительный результат. Ей пришло в голову, что бороться с нашествием сельской детворы, вносившей дезорганизацию в подготовку костра, можно, только приобщив их к лагерным делам. Она связалась с местным завучем, и та пообещала, что сельские ребята тоже примут участие в костре, выступят с номерами, в которых найдет отражение жизнь колхоза. Броня доложила об этом на ближайшем совете дружины, и Яков Антонович, который присутствовал на нем, буркнул:

— Правильно!

И все же Броня добилась своего — табун перестали гонять мимо лагеря. Только говорила она на этот счет не с Кузьмичом, а с завучем. Сельские ребята перестали лазить через ограду лагеря, а ходили через ворота, и не все, кому вздумается, а только те, которые принимали участие в репетициях.

Броню, конечно, не зря выбрали ответственной за костер. В ней не ошиблись. И она сумела доказать — не столько Якову Антоновичу, сколько себе, что было гораздо важнее, — что она умеет проводить в жизнь свою линию и что, слава богу, может подчинять себе массу людей. Подчинять и в то же время проявлять гибкость и не лезть на рожон, когда дело обречено на провал. Даже инцидент с «монументальной пропагандой» не повлиял на ход подготовки к костру. Она сумела извлечь урок и не осложнить отношений с Рустемом. Его надо принимать таким, какой он есть, и не очень много требовать от этого, в сущности, неплохого парня, учитывая его близость к ребятам — качество не столь уж плохое («Доброта, доступность, простота? Да. Но не только это. Дружить с ребятами? Да. Но еще и быть старшим в этой дружбе, руководить в ней. Не опускаться до их уровня, не заискивать перед ними. Продумать и проанализировать»).

 

ГЛАВНОЕ — ЭТО НЕ СЛАВА

В глубине души Броня была уверена, что нынешний костер затмит все бывшие, о которых вспоминали старшие ребята. Она, конечно, понимала, что едва ли костер будут связывать с ее именем, но ей было достаточно сознания своей роли в его организации. Броня не гналась за славой, тем более — какая могла быть слава? Важнее для нее — опыт, который может пригодиться, и внутреннее удовлетворение работой, осознание своих сил. Этой мысли был посвящен чуть ли не целый реферат в ее дневнике. Она распространяла эту мысль на жизнь в целом и писала, что главное в человеческой деятельности — не признания людей, не слава, которая очень эфемерна, а самосознание, именно то, что человек сам о себе думает, а не то, что о нем думают другие. Она обстоятельно, с выкладками, примерами из жизни друзей-студентов и из своей собственной, из случаев лагерной жизни, довольно тонко и убедительно доказала, что это не пренебрежение к людям, не теория сильной личности… Получилась очень толковая запись, из которой можно сделать неплохую статью для молодежного журнала. Она даже наметила себе написать такую статью, и не для того, чтобы предложить журналу, она не гналась за литературной известностью, хотя на всякий случай а придумала псевдоним — Свободин — а для того, чтобы узнать, сможет ли она написать статью на хорошем общепринятом уровне. Свободин, Бронислав Свободин, если хотите, — совсем неплохо звучит, а? Этакий элегантный молодой человек в замшевой куртке, по виду спортсмен, и кто бы мог подумать, что этот известный журналист Бронислав Свободин — она, Броня! Даже мама не узнает, кто скрывается под этим псевдонимом. Если честно признаться, Броня помышляла и о журналистской деятельности, но не смотрела на нее как на нечто самостоятельное, а лишь как на подспорье в ее главном деле — педагогическом. Зато о педагоге Хмелевской еще узнают! «Ах, это та самая, что посмела?» Что «посмела», кого «посмела», Броня еще сама не знала, но была твердо уверена, что «посмеет».

Ленинский костер был ее детищем. Она гордилась им еще до того, как он состоялся, настолько ясно и четко видела его она в воображении.

 

ЛЕВ, ЗМЕЙ ГОРЫНЫЧ И КОНСКИЙ ТАБУН

Небо наливалось густой синевой, за лесом разгорался закат, но на поляне в разных концах уже кипели состязания, которыми руководил Георгий Шмакин. Малыши с крылышками выпархивали из ракет, как ангелочки, старшие ребята подхватывали их, с гудением кружили над площадкой. Команды КВН разыгрывали разные варианты встреч с жителями внеземных цивилизаций. Рычали птеродактили и археоптериксы. Первобытные люди мычали нечленораздельные слова и дрались из-за костей. Папуасы, размалеванные, в набедренных повязках, увешанные бусами из камней и рябины, стреляли из луков и били в тимпаны. Рядом с ними, мигая красными и зелеными глазами, железными голосами хрипели киберы.

Но главная часть вечера началась позднее, когда в небе высыпали звезды. Костровая команда во главе с пиротехником Витей Смагиным, размещенная в кустарниках и не видная зрителям, по выстрелу сигнальной ракеты подожгла в нескольких местах шнуры-запалы, которые вели к бенгальским огням. Сперва послышались гул и резкое шипение, потом над поляной взмыли ракеты, и весь мир озарился сиянием. Извиваясь спиралью, помчались вверх толстые колбасы огня, оставляя за собой дымные шлейфы. С легким фукающим взрывом расцветали бутоны искр. Над лесом заколебались муаровые ленты сияния. Ребята истошно вопили и прыгали. Знакомый мир воскресал в какой-то новой, сказочной жизни. Все мерцало, переливалось, зыбилось. Лес застыл, оглохший от шума. Звезды ослепли от света летящих огней. Пролетавшие птицы были похожи на попугаев. Деревья меняли цвет, как хамелеоны. И все небо превратилось в разноцветную карусель.

В самом центре мироздания застыла главная героиня праздника — елка, ждавшая, когда ее подожгут. Когда же салют начал меркнуть, когда цветные сполохи с легкой судорогой уходили в ночь, а птицы гасли, как фонари, в эту минуту вокруг елки засуетились костровые с факелами в руках. И сразу по нижним ветвям с ветки на ветку словно бы запрыгали белочки и бурундуки. Но вот они стали сливаться, на глазах превращаясь в кошек, гиен и волков. Они кусались и царапались до тех пор, пока над ними не выросли Лев и Змей Горыныч. Они встали на дыбы, облапились и зарычали, обдирая друг другу бока и разбрасывая кровавые клочья.

Когда ребята, прикрыв ладонью глаза и став бочком, зачарованно смотрели на эту схватку, а костровые подбрасывали новые охапки хвороста, когда Горыныч, лязгая челюстями, сожрал Льва, но и сам, обессиленный, превратился в обугленный труп, в это время на кривой верхушке ели засветился предмет, похожий на слиток серебра. Предмет с минуту выделялся своим нездешним блеском. И вдруг яркая, громадная, страшная вспышка с грохотом сотрясла окрестности, лес оглушительно толкнулся в небо, расцвел сиреневым облаком и стал опадать ливнем сочных огней. И это был, наверно, конец света, так это было торжественно и красиво. Ручьями стекавшие огни разливались по кустам, траве и ветвям соседних деревьев, по земле потекли клубы дыма, на глазах превращаясь в тучных коней. Фыркая и гогоча заливистыми голосами, они заметались вокруг костра, полоща хвостами. И тогда все увидели, что это были обыкновенные кони, которых сельские ребята перегоняли в ночное. И чуть ли не половина мальчишек во главе с пиротехником Смагиным устремились к коням. Внезапно появившийся табун смял распорядок программы и унесся в темноту…

 

БЕЗ ВСЯКОЙ ЛОГИКИ

Накрапывал дождик. Ветер носил по территории лагеря черные хлопья, нагоняя тоску и уныние. Лагерь жил в ожидании грозных комиссий. Ребята бродили, не зная, куда приткнуться. Броня, с подгоревшей косой, тщательно упрятанной под пестрый платок, ожидала разноса и весь день жила с ощущением жуткого конца. Припухшие веки, красный носик делали ее похожей на жалкого цыпленка. Голова раскалывалась от бессонной ночи. Слава богу, никто не погиб, пожар был ликвидирован, суматоха улеглась, но она растравляла себя и находила в самобичевании горькую усладу. Она была ответственной за костер и должна понести расплату одна, никого не припутывая. Несколько раз ей попадался на глаза Яков Антонович, окруженный конвоем ребят, но он не замечал ее. Ну и пусть!

Вечером Броня решила сходить на пепелище. Там толпились малыши, бегали по кострищу, возбужденные, словно бы дожидаясь повторения вчерашнего чуда. Броня хотела уйти, но ее обступили ребята, и она, словно специально за этим пришла, попросила их заняться уборкой. Они собрали в кучу хлам, оставшийся после костра, головешки, игрушки, остатки маскарадных костюмов, ящики, чтобы сжечь все это на новом костре. Кто-то принес смятую банку, похожую на канистру. Броня поинтересовалась, как здесь очутилась банка, но ребята пожимали плечами, а двое из них многозначительно переглянулись. Броня перехватила их взгляды, но не стала учинять допрос и тихо ушла.

До самого отбоя она бродила по лесу и думала: неужто это все, что осталось от радости? Уныние и горечь охватили ее душу. Вдруг вся ее будущая деятельность, поприще педагогики, которому она собиралась отдать себя без остатка, затянулась дымкой безразличия. Зачем учиться, думать, страдать, искать, отказывать себе в обыкновенных радостях, забывать свою юность, чтобы после тебя осталась жалкая горстка пепла? А жила ли она до сих пор? Изведала ли радости, которые бывают только в молодости? Она внезапно остановилась в растерянности — ведь ей всего девятнадцать! Смешно это или грустно, но ничего такого, что называют любовью, она не испытала. Ни разу ее не обожгло горячим безумием, не ранило болью. Броню охватил страх. Жизнь ее сгорит, как бенгальская ракета, и в составе пепла, который останется после нее, никаким анализом не удастся обнаружить следы счастья и томления, о которых так много написано книг. Вот парадоксы жизни, в которых, сколько ни ищи, не найдешь никакого смысла. После всего, что случилось, ее застигла врасплох самая постыдная, глупая, жалкая мысль о любви. Ну где тут логика?

Броня усмехнулась от внезапно пронзившей ее жалости и презрения к себе. Что-то унизительное, мелкое, мещанское было в этой слабости. Но она была не из тех, кто сдается. Холодно разобравшись в своих чувствах, она пришла к выводу, что нет, не зря она давно уже отказалась от любви как важной цели жизни. Хватит с нее того, что еще в девятом классе она однажды подверглась этому испытанию, затеяв с В. В. глупую переписку, которая довела их отношения до свиданий и поцелуев, глупых, холодных и гадких поцелуев. Он так домогался поцелуев, хоть одного поцелуя, что, когда наконец, спрятавшись в темном подъезде, прижался к ее холодной щеке, он стал с того времени почти преследовать ее, упрекать, ревновать неизвестно к кому, словно приобрел над нею какие-то особые права. Вот тогда-то Броня и разочаровалась окончательно в любви. Из этого единственного и последнего, как она считала, опыта Броня поняла одно: любовь — это посягательство на свободу, независимость и достоинство личности. Она с отвращением перебирала в памяти свой неудавшийся роман и не находила в нем ничего, кроме того, что, идя навстречу этому ревнивцу, она будет вынуждена отказаться от себя, от своих идеалов и надежд и неизбежно превратится в рабыню.

Такими рассуждениями Броня подавила в себе сожаление о неиспытанном чувстве. И сразу наступило облегчение. Все стало на свои места. Она овладела собой и снова обрела веру в осмысленность жизни. И ясны стали заботы, ей предстоящие. С костром покончено. Никаких продолжений. Переключить жизнь лагеря на обычный распорядок. Свести до минимума вылазки за пределы лагерной территории. Завершить начатое распределение шефства старших над младшими. Максимально загрузить ребят общественной, спортивной и культмассовой работой. Положить конец набегам на лагерь лесных дикарей. Решительно оборвать их дезорганизаторскую деятельность. И ни в коем случае не возобновлять о них разговора с Яковом Антоновичем. Решительно поговорить с Рустемом. И заставить его взяться за лесных варягов…

Жизнь сразу вошла в свои берега. И странно — прошла головная боль, чуть было не склонившая ее к мысли, что она заболела и должна будет слечь. Она широко вздохнула от прилива энергии. И с благодарностью вдруг вспомнила некоего, по всей видимости, сумасшедшего человека, на встречу с которым ее затащили как-то ее приятели-студенты. Где-то в подвальном помещении ЖЭКа, в красном уголке, этот высокий, худой, большелобый, с мерцающими, в себя устремленными глазами человек ораторствовал четыре часа, сопровождая свою декламацию длинными движениями тонких, нервных рук, порой вскидывая выше головы свои сухие ноги, демонстрируя гибкость своего тела, которое он разработал собственной системой гимнастики. Понимая всю псевдонаучность его рассуждений, Броня все же ушла с этой встречи с чувством головокружительной уверенности, что человек может все. Она с неделю жила под впечатлением встречи с этим, в сущности, престарелым ребенком, жившим в своем абсолютно свободном, ничем не стесненном мире возможностей, в котором человек может подчинить себе не только свою душевную жизнь, но и физиологию.

«Есть ли пределы человеческих возможностей? Можно ли переделать самое себя? Других? Использовать кое-кого как материал для приложения усилий. Постановка на эксперимент».

 

Глава 4

СВИДЕТЕЛИ «СИНИСТРИОНА»

 

ВОЗДУШНЫЕ АКРОБАТЫ

С полчаса они пробирались тропками, и все это время Броня не умолкала.

— Я человек несуеверный, но честное слово, происходит какая-то чертовщина. И ты наверняка это знаешь, но играешь со мною в прятки, как будто это мое личное дело, как будто это не касается жизни лагеря. Я официально тебе заявляю: если так будет продолжаться дальше, я вынуждена буду принять серьезные меры. Какие? Об этом ты узнаешь в свое время. Сегодня утром я уже кое-что прояснила для себя. Теперь посмотрим на это с другой стороны…

Самое невыносимое — он слушал ее с терпением и добротой. Он просто убивал ее своей вежливостью. Он отклонял ветки на уровне ее глаз, словно они угрожали не ему, увечному, а ей, сильной, легкой и точной в движениях. Он подбадривал ее кивками и очень приветливо поглядывал на ее вздернутый носик, тут же соскальзывая на кончик ее косы, болтавшейся у пояса. Говори, дескать, говори, забавляйся, ты умница, а сейчас ты играешь, и неплохо играешь, а вообще-то ты умница и сама это знаешь, и симпатичная умница, и ты мне нравишься, у тебя такая серьезная славная мордашка, но я тебя слушаю, слушаю, очень внимательно слушаю.

Внезапно Рустем схватил её за руку и задержал возле березки.

— Ты ничего не заметила?

Нет, а что? — испугалась Броня.

— Я имею в виду березку. Не правда ли, хороша?

— Березка?! — удивилась Броня, сбитая с толку. Значит, все, что она говорила, он просто пропускал мимо ушей.

— Я не могу объяснить, почему мне нравится эта березка. Просто хочется смотреть на нее, и точка. А вот на эту сырую ложбинку с желтыми камышами смотреть противно. Ты не знаешь почему? Я тоже не знаю. Я просто отворачиваюсь от нее и не смотрю — и в этом ответ…

Броня всплеснула руками. Она ему про Фому, а он ей про Ерему!

— Послушай, Что со мной однажды случилось, — продолжал Рустем, восторженно потирая руки. — Однажды я задремал в лесу и проснулся оттого, что кто-то шевелился в моем кармане. Это был бельчонок. Он нагло влез туда, почуяв кедровые орешки. Я оттопырил карман, и он преспокойно вылез оттуда, зажав в щеках орех. Что ты на это скажешь?

— В огороде бузина, а в Киеве дядька — вот что я скажу!

— Ну да, ну да, конечно, — промямлил Рустем, поднял с земли листок дуба и вдруг, опять воодушевившись, спросил: — Не напоминает ли тебе что-то листок?

— Я вижу — тебе все до лампочки, о чем я говорю…

— Посмотри на его силуэт: не правда ли, он повторяет крону самого дуба? Даже в таких мелочах видно, как природа заботится о сохранении вида. Это печать, знак, иероглиф индивидуальности…

— Чем дальше в лес, тем больше дров! — остановилась Броня.

— Тс-с-с! — прошептал Рустем, поднимая палец.

На ветке бересклета покачивался птенец. Он пошевеливал крылышками, словно бы отряхивался. Потом повел головкой и уставился на палец, закоченев от любопытства.

— Лопух! — рассмеялся Рустем, приглашая рассмеяться и Броню. — Как тебе нравится этот молодой дурачок! Он, оказывается, еще летать не умеет, а тоже еще — не боится…

Рустем увел Броню подальше от куста, птенец, пискнув, слетел с ветки и довольно уверенно, хотя и не быстро полетел на березу. Рустем сиял.

— Между прочим, должен тебе сказать, что почти все живое рождается без страха за свою жизнь. Ты согласна со мной? Я не ручаюсь, конечно, за научность утверждения, но, по-моему, человек — единственное животное, которое испытывает страх перед неизвестным. Что ты скажешь на этот счет?

Броня смотрела на него с легким изумлением. Она уже подыскивала слово, чтобы сбить с него восторженность, но в это время они вышли к реке и оглохли от шума воды. Над валунами, раскиданными на берегу, вскипали и опадали пенные волны. Казалось, камни дышали. Правее уступами тянулась на другой берег реки целая гряда скал, и Рустем повел Броню туда, на ходу стягивая майку.

— Ты что это? — не поняла Броня.

— Я мусульманин и должен сделать омовение в священных водах этой реки…

— С ума сошел! Кто же здесь купается?

Броня здесь не бывала. Прыгая с валуна на валун, Рустем потащил ее куда-то вверх, откуда открылась цепочка каменных впадин, в которых накопилась выплеснутая еще весенними паводками вода, успевшая кое-где зацвести. Здесь Рустем сбросил кеды и вскарабкался на острый выступ гранита, взмахнул руками и прыгнул вниз, сделав в воздухе замысловатый поворот. Броня обогнула, скалу и осторожно всмотрелась. Рустем что-то кричал, но из-за грохота ничего не было слышно. Тело его фосфорически переливалось, руки колыхались, как плавники. Он словно бы летел в воздухе, и только по некоторой дрожащей размытости очертаний можно было догадаться, что он плавает в одной из каменных ванн. Такая это была фантастическая игра света и тени!

— И не стыдно тебе? — сказала Броня, когда Рустем, тяжело дыша, выполз на валун и разлегся у ее ног, как тюлень.

— Что за вопрос — конечно, стыдно! — сказал Рустем. — Только прости, а за что мне должно быть стыдно?

— Ведь и простофиля догадается, что ты часто ходишь сюда, и я уверена, что не один, а тайком с ребятами…

— Ой, как ты права! Ой, как ты права! Если бы ты знала, как ты права! — рассмеялся Рустем. — Только почему же, почему тайком? Можешь к нам присоединиться…

— А мы всё острим! А мы всё смеемся!

Рустема сегодня словно подменили. Он совершенно распоясался. Что-то мальчишеское, дикое, неожиданное было в его сегодняшнем возбуждении, в его речах, в этом купании, и вся их вылазка складывалась кувырком — совсем не так, как она предполагала. Интересно, что он выкинет еще? Рустем не заставил себя ждать. Он схватил одежду и, прижимая палец к губам, поманил ее за собой, и она пошла, ничего не понимая, а он между тем повел ее колючими кустарниками, и так они шли, пока не выбрались на открытую площадку с каменным козырьком, с которого полого свисал дикий виноград. Он раздвинул зелень.

— Замри!

На другом берегу реки поднималась в небо скала, и на вершине ее стояли три мальчика. Броня присела, чувствуя жуткий приступ малодушного страха. Она подумала, что случится несчастье, потому что ребята возились с какой-то колодой, и по скале, змеясь, опускался трос, и неизвестно, что они собирались делать, колдуя над колодой. Уж не бросать ли ее со скалы? Однако Рустем не проявлял беспокойства — он следил за мальчиками, прищурив глаза. Потом началось что-то странное: один из мальчиков, коротышка, большеголовый, вдруг стал спускаться, перебирая руками и ногами, цепляясь за уступы, а потом беспомощно закачался, как маятник, и только тогда Броня поняла, что он висит на тросе, ползущем из лебедки. И так, толчками, двое других то опускали его, то задерживали в воздухе. Непонятно, куда вел спуск, потому что внизу ревела река. Все это было похоже на сумасшедшую игру, которая могла скверно кончиться. Наверно, и в самом деле что-то случилось, потому что коротышка вдруг исчез, а на его месте осталось черное пятно. Броня протерла очки. Это было не пятно, а дыра. Наверно, всё-таки что-то случилось, потому что Рустем вытер лоб, покрытый каплями пота. В довершение мальчики куда-то исчезли.

— Ну, как тебе эти воздушные акробаты?

Снизу стала наползать на скалы чернота. Вершина, на которой только что были мальчики, вспыхнула теплым розовым светом и погасла. Рустем взял Броню за руку и осторожно повел вниз, удаляясь от шума воды, пока совсем не затихло. И тогда из тишины вдруг вылупились беспечные голоса мальчишек, а на другом склоне ущелья запрыгал пучок света, скользя по кустарникам, потом рассеялся над пропастью и снова собрался в пучок на другой стороне. Рустем и Броня протиснулись в расщелину и затаились.

— Кто это? — спросила Броня.

— Сейчас узнаем, — сказал Рустем, опускаясь на корточки. — Если только будем тихо сидеть…

 

ПРОГРАММА «СИНИСТРИОН»

— Гуд бай, ребятки! Скажите девочкам, что хватит борщей. И вообще поменьше жратвы, а то развели свинюшник. Вчера здесь дикая свинья с поросятами крутилась, пришлось шарахнуть из пистолета… Это я брехун? Я самый честный человек на свете. Я вру только по пятницам, а сегодня вторник. Ну ладно, дуйте и не отвлекайте нас от работы… '

— Савкин просится на станцию, — раздался робкий голос.

— Не Савкин, а Свейн! Сколько раз говорить? Базиль, что прикажешь делать со Свейном?

Базиль разматывал моток белого шнура и не отозвался. Боб осветил его сгорбившуюся фигуру и уверенно распорядился от его лица:

— Передай Свейну, пока он не выучит шифр и не будет шпарить без запинки, к голубям мы его не допустим! И так нам всю связь чуть не запорол. Ну ладно, топай!

Послышались удаляющиеся шаги. Базиль раскладывал кольцами трос. Боб жужжал над ним фонариком.

— Я считаю, Базиль, что мне надо научиться кидать. А вдруг тебя захватят в плен, кто же наладит канатную дорогу? Сегодня я долго тренировался и добился успеха: каждый пятый снаряд попадал в цель. И не какие-нибудь. там камешки кидал, а настоящие булыжники, ты это учти. И вообще я стал физически страшно здоровым. С быком мне еще бороться трудно, но козу я валю запросто. Мускулы у меня стальные — можешь пощупать. Я теперь могу сделать сразу двадцать три приседания. И даже на одной ножке… Смотри, как я на левой…

Осторожное покряхтыванье — и вдруг грохот падения. Базиль подхватил Боба, втащил его наверх, отряхнул и осветил фонариком.

— Лапоть ты, вот кто, — сказал он.

— Согласен, — сказал Боб, потирая бок. — Я не учел, что здесь рыхлая почва…

— А ты учитывай…

— Постараюсь в дальнейшем. Подожди, не бросай, я сперва посвечу… Итак, можно. Раз… два… три!

В зыбком свете сверкнул камень, волоча за собой белый капроновый шнур. Камень ударился в склон и упал в пропасть. Пучок света заметался, исчез и снова вспыхнул. Камень полез вверх, подскакивая на выступах.

— Надо было выше метра на два, — сказал Боб.

— А ты не крутись под рукой. Чуть в тебя не попал.

— Хорошо, я стану подальше. А вообще-то я скоро буду бросать не хуже тебя. Конечно, нам никогда не достигнуть точности, с которой бросают индейцы. Они тренируются с детства, у них рука и глаз — как будто одна система. Если бросать всю жизнь с утра до ночи, так любой научится. Интересно, кто это там двигается? Не бык ли? Теперь его не вытуришь оттуда. Он только Юргиса боится, а Юргис уехал с отцом в город. Ну ладно, все. Можешь бросать без подсветки, учти!

Стук, шелест осыпающегося щебня и долгий плеск внизу.

— Кажется, зацепило…

Над пропастью закачался трос, соединявший противоположные склоны.

— Базиль, поздравляю тебя! Канатная дорога — представляешь, какое это удобство? Положим, идет погоня…

— Это за кем?

— Ну, скажем, за тобой. И вот ты бежишь, перебираясь со скалы на скалу, а враг догоняет. Он совсем уже близко. Остается каких-нибудь сто ярдов. Он должен поймать тебя живым, иначе плакали денежки, обещанные за твою поимку, — целых тысячу фунтов…

— Это сколько же на рубли-то?

— Ах, не отвлекай, пожалуйста! Фунты, рубли, не все ли равно? И вот, когда он — ха-ха! — считает, что денежки у него в кармане, ты — хоп! — кидаешь моток через пропасть и в какие-то считанные секунды уже на другой стороне…

— Ну, а он что?

— А он только хлопает ушами и рычит от злости…

— Ну, а я что?

— А ты ему: «Пардон, мусью, сочувствую, но ничем помочь не могу». Базиль, я просто в восторге!..

— Отойди-ка, а то на трос наступил….

— Прости… А ведь это только начало. К тросу можно приладить подвесную люльку на роликах, сядешь в нее, оттолкнешься и полетишь над пропастью, как на планере!

— Это как же?

— К люльке можно крылышки приделать, будет совсем как в парке культуры. Я считаю, что со временем можно будет открыть аттракцион. Пусть все катаются, без ограничений…

— Это почему же без ограничений?

— Впрочем, ты прав, этак сюда ринутся оболтусы и тунеядцы, всех растолкают, захватят дорогу и будут кататься на ней с утра до ночи. Эй, ты, куда полез? — закричал Боб, замахав руками, будто и в самом деле у аттракциона уже толпились мальчишки.

— Ты чего орешь?

— А чего он лезет без очереди? — сказал Боб потише, но тут же снова поднял голос: — А ну выходи! Ишь, пижон! Как дам — вверх тормашками полетишь! Базиль, скажи ему словечко, а то он драться лезет!

Базиль, уже привыкший к «массовым сценам», которые часто разыгрывались в буйном воображении Боба, оторвался от работы:

— Всю тайгу распугаешь. Ты потише ори.

— Уф, жарко даже стало! Ну нет, мы бесплатно пускать не будем, а сделаем так: хочешь прокатиться — плати!

— Это верно, за денежки…

— Нет, только не деньги, а что-нибудь другое — шишки, орешки, лук, морковку, яички…

— Морковка — ерунда…

— Ну, тогда лучше так: по талончикам. Построй скворечник, клетку для белочки, посади дерево, убери участок леса, поймай браконьера — пожалуйста, получай талончик и катайся…

— Так он тебе и дастся, браконьер…

— Ну, бог с ним, без браконьера обойдемся… Зато деревья будут сажать… Эй, куда сухую ветку втыкаешь? Обманывать вздумал?.. А ты чего плачешь? Талончик отобрали? Это кто такой нахал? Нет, братцы, так у нас не пойдет! Кто хоть раз обманет, целый год даже близко не подходи! Мошенникам и лентяям вход на воздушный паром воспрещен! Я сказал и больше повторять не буду! А кто не слушается, тот будет иметь дело с самим шефом. А шеф говорить не любит — он как трах.

— Стоп! Кажется, зацепились…

— Ух ты! А ну-ка, не тяни сам, давай вместе… Я тебя подстрахую… Раз-два, взяли! Эх, дубинушка, сама…

Грохот, шум падения и шелест осыпающегося щебня.

— Ну ты и силен! — сказал Базиль, отдуваясь.

— У меня теперь так много сил, что трудно точно рассчитать, — оправдывался Боб. — Хорошо, что это испытания, а представляешь, если будешь висеть над пропастью — и вдруг оборвется?

— С тобой влипнешь…

Базиль вытащил из расщелины моток колючей проволоки.

— А это что такое? — спросил Боб. — Проволока? Чего ж ты про нее ничего не сказал? А что будешь делать из нее? Ага, все ясно. Камни только для тренировки, а трос лучше закрепить вот таким ежом. Логично!

— Не крутись под рукой.

— Прости! Я считаю, что теперь можно обсудить программу «Синистрион». Начнем, пожалуй, с экипажа. О командире и его первом заместителе говорить не будем. Это, по-моему, ясно. Теперь вот Юргис… У тебя на его счет были какие-то сомнения?

— Трепло парень…

— Трепло, я с тобой согласен, и мы его терпим из-за отца и «Жигулей». Без машины, сам понимаешь, перебросить сюда столько груза было бы непросто…

— Это верно…

— В общем, человек нужный, значит, оставляем… А что ты думаешь насчет Гревса?

— У него чахотка…

— Не чахотка, а простой бронхит. И вообще я считаю, что надо пересмотреть список болезней, из-за которых нельзя лететь. Мы попросим дедушку разработать новый устав. Сейчас строятся такие благоустроенные ракеты, что какое могут иметь значение всякие там ангины, бронхиты, язвы желудка. Но ты на это скажешь: «А вдруг на Синистрионе притяжение в семь раз больше, чем на Земле?» Скажешь ведь? А я тебе на это отвечу: «А лучелёт на что?»

— Это что еще такое?

— Ну, антигравитон, иначе говоря.

— М-да, — промычал Базиль, не успевая следить за скачущей мыслью Боба.

— Гм, гм, в этом пункте ты, пожалуй, прав. Здоровье космонавта должно быть абсолютным. Верно ведь?

— Ясное дело…

— Тогда идем дальше. Кого мы возьмем из женщин? Вообще говоря, я считаю, что космонавтика пока еще не для женщин. Конечно, только на первых порах. Когда начнутся регулярные рейсы, тогда пожалуйста, тогда пожалуйста. .

— Ну-ка отойди…

— Хорошо, отойду метра на три… Базиль, тебе не кажется, что за- нами кто-то следит? Ты думаешь, рысь, о которой рассказывал лесник, на людей нападает? А как ты считаешь, она испугается стартового пистолета?

— Еще немного отойди…

— Пожалуйста. Животные ведь не разбираются, настоящий это огонь или игрушечный… Впрочем, что мы знаем о животных? Но не будем отвлекаться, нам еще надо обсудить с тобой некоторые кандидатуры. Значит, если ты в принципе не против женщин, то кого бы… э… стоило предпочесть… э… Озу или Мимозу?

— Ты чего знаешь! Кто тебе нравится, ту и бери.

Базиль отгибал плоскогубцами и откусывал заусенцы на проволочном еже.

— Да… но… зачем же… Я просто… ну вот еще… с чего это?

— Какая тебе разница — они ведь одинаковые…

— Ой, что ты!

— А то, если хочешь, сразу обеих бери… замуж за себя…

Бобка невесело рассмеялся:

— Конечно, теоретически… э… жениться сразу на двух… История Востока с его многоженством делает этот вопрос теоретически разрешимым..

— Ну и женись…

— Да, но если все будут… э… то на всех не хватит женщин…

— Тогда выбирай, какую хочешь, а мне останется другая. .

— Базиль, прошу тебя, не говори так…

Разговор о сестрах Озе и Мимозе конфузил Бобку. И он перескочил на другое:

— Кстати, что ты думаешь насчет Смыга? Он, по-моему, не очень надежный человек. Но, с другой стороны, кто лучше него разбирается в пиротехнике? Значит, оставляем. Теперь о шефе. С ним все ясно. Шеф возглавит центральную базу снабжения. Космическое топливо сейчас — проблема номер один. Наш опыт с бензином надо рассматривать как неудавшийся эксперимент. А кто возглавит службу космической информации? Я думаю, что на эту должность подошел бы Бронден…

— Это Кобра, что ли?

— Базиль, мы договорились, кажется, не пользоваться земными именами, в том числе и кличками. Плохая конспирация может поставить под угрозу всю программу «Синистрион». Так вот, о Брондене… У него хорошие организаторские способности, он доказал это во время костра. Но, с другой стороны, Бронден очень любит командовать, а это может вызвать осложнения. Бронден, кстати, усиленно следит за нами в последние дни. Сегодня он с утра болтался в лесу. Я заметил его с наблюдательной вышки и хорошо разглядел в бинокль: он ходил и рассматривал что-то, а потом записывал в блокнот. По-моему, он охотится за ребятами, которые бегают к нам. У него был компас. Боится заблудиться, как тогда. Нет, с такой ориентацией, как у него, делать ему нечего у нас… Базиль, тебе ничего не кажется?

— А чего?

— Мне все почему-то кажется, что за нами следят. Речка заглушает любые шумы, а этим может кто-то воспользоваться и незаметно подкрасться… Ой!

— Чего ты?

— Мне показалось, кто-то мелькнул на той стороне… А может, это у меня в глазах мелькает? Я говорю, говорю, говорю, чтобы не заснуть… Я еще поговорю немного, ладно? А что ты скажешь, если посыпать тропку мелом?

— Это зачем?

— Утром посмотрим: ага, кто-то здесь был! А по следам легко найти лазутчика и устроить засаду… Э… а… о… До чего же спать хочется! Я, пожалуй, пососу конфету, а то у меня после курева гадко во рту. Выпить молочка бы недурно…

— А ты козу подои.

— Она куда-то исчезла. Если хозяин не найдется, мы официально объявим что это наша собственность, и зачислим ее в экипаж. У нее характер спокойный, а это очень важно… Когда я первый раз доил ее, я ужасно боялся, что она боднет меня или опрокинет миску… Базиль, а Базиль, ты не спишь там?

— С тобой заснешь разве.

— Чего-то мне кажется, что нас кто-то подслушивает. Или я уже сплю и все это мне снится? Чего ты возишься так долго? Готово, что ли? А ну-ка дай посмотреть, что у тебя получилось. Ого-го! У, какой ёж-ежище! Вот это здорово! А если надо будет срочно отцепить, тогда как?

Базиль показал хитроумное устройство — патрон, присоединенный к тросу. Перебрался на другую сторону, щелкнул патроном — и пожалуйста: трос разъединяется на две части, и никакие преследователи тебя уже не догонят.

— Дай и мне забросить разок, — сказал Боб. — Ну что тебе стоит? Ну я прошу тебя, Базиль!

— Ладно, бросишь разок и больше не проси. Сильно не замахивайся. Если зацепит, оставим так и спать пойдем, а завтра утром придем. Сейчас отмотаю, чтоб не запуталось. До трех считать буду, на счет «три» бросай… Раз… два…

В синем проеме неба сверкнул белый трос. Послышались стоны. Мальчики присели на корточки. Они потянули трос на себя, пытаясь оторвать его, но трос сопротивлялся.

— Ёлки-палки, так и знал, что-нибудь случится…

— Вот это да! — Голос Боба клокотал от страха и ликования. — Я ведь говорил, что кто-то за нами следит!

В каменном грохоте реки возникли новые звуки — свист и гудение. В небе повисла комета, вспыхнула сиреневым облачком и рассыпалась на звездочки. Мальчики двигались у обрыва, то подступая к пропасти, то отступая.