Глава 11

Скандинавия – волшебный край саг и фиордов

Скандинавия напоминает кита, плещущегося в водах Гольфстрима. Край озер и фиордов… Шведская пословица гласит: «Когда Бог отделял воду от земли, он позабыл Скандинавию». Пословица в равной мере относится к Швеции, Норвегии и Финляндии, ибо в древности весь полуостров был покрыт водой. Первые письменные упоминания о шведах встречаются в VI в. н. э. На земле Швеции тогда существовало несколько княжеств. В Упсале находился знаменитый языческий храм («двор богов»), куда стекались во время празднеств конунги и витязи. Конунг Упсалы и объединил под своей властью остальные племена (700 г. н. э.). Это – полуофициальная дата возникновения Швеции. Скандинавы, германцы, англосаксы близки своими корнями. Верховный бог скандинавов Один объединял в одном лице духовную власть и мудрость как высшую функцию богов. Он близок к немецкому Водану (Вотану). К ним с равным уважением относились скандинавы и германские племена (франки, саксы, англы, вандалы, готы). Согласно «Саге о Вельсунгах», Один стоял у начала легендарного королевского рода Вельсунгов, к которому принадлежал и Сигурд – знаменитый герой общегерманского эпоса «Песни о Нибелунгах». Его считают прапрадедом норвежского конунга Харальда Прекрасноволосого. Один выступает в роли древнейшего короля и в «Деяниях датчан» у Саксона Грамматика (XIII в.). Одним словом, общая мифология более чем что-либо свидетельствует о том, что германские и скандинавские племена вышли, по сути, из одной родовой купели.

В давние времена еще Исидор Севильский выдвинул гипотезу происхождения готов от легендарного библейского героя Магога. По библейскому преданию, «Гог во главе Магогского народа (или Гог с Магогом как два князя-правителя) должен прийти с севера и вторгнуться в страну Израилеву». Этим нашествием должен осуществиться Божественный суд над Гогом, все воинство которого будет истреблено и погребено на месте, названном в память сего события «долиной полчищ Гогова». В немецкой историографии будут распространяться и иные версии: германский народ станет вершителем судьбы народа Израиля, его Судьей. В Средневековье Гог и Магог также ассоциировались со скандинавскими правителями. В течение веков слово «готы», как и идея происхождения от них скандинавских народностей, получило распространение в Западной Европе, часто употребляясь в значении «германский» и «тевтонский». Таким образом, эти названия стали символическими для всех северных народов (порой сюда включали скифов, славян и татар). Согласно популярной теории конца XVII в., все германские народы Европы были готического, скандинавского происхождения. Так, выделив четыре периода истории готов (1670), англичанин Р. Шерингам описал зарождение племен скифов, сканов, сарматов, гетов в Азии, и дальнейшую их миграцию под предводительством легендарного Одина сначала на балтийские острова, затем – экспансию готической цивилизации на Восток, в современную Западную Европу. Сюда же относят и гордых обитателей Альбиона. Во «Всеобщей истории Англии» Дж. Тирелл писал (1704): «Происхождение англосаксов следует вести также от готов; германцы имеют готическую генеалогию. Они родственны таким северным народам, как шведы, датчане и норвежцы. Это видно из схожести их языков, обычаев и законов. Описание религии, уклада и традиций германцев у Тацита подтверждает аналогии». В том же духе высказался Дж. Харрингтон, указав, что корни всех германских народностей «следует искать в Северной Германии или Швеции» (1656). Ко времени Карла Великого каждый житель Галлии имел германское имя независимо от того, были ли его предки франками или выходцами из других провинций. Первыми германцами, принявшими христианство, были готы (вторая половина IV в.), затем бургундцы и франки (V в.), англосаксы (VI–VII вв.), саксы (IX в.), в X в. – скандинавы. Важное событие произошло во многом благодаря Кнуту Великому в Дании, Олафам в Норвегии и постановлениям исландского альтинга (1000 г.). Отсюда и общая судьба у северных племен.

Типичные черты северных народов – воинственность, героизм и даже фатализм… Они смело идут навстречу судьбе. Суровая природа закалила их, приучила к стойкости и мужеству. Каков вклад скандинавов в сокровищницу общечеловеческой культуры? Важным источником для понимания первоначального периода развития культуры являются саги. Как писал Бьярне Фидьестль, специалист в области древнескандинавской литературы, саги показывают события 870– 1030 гг., периода становления исландского общества: «Это – исход из Норвегии, заселение Исландии, создание основ правопорядка, описания конфликтов между членами общества и, наконец, принятие христианства». Родовые саги стали героическим эпосом, увековечив память о происхождении исландского народа. В англосаксонской эпопее «Беовульф» (1000 г.) фигурируют датчане, шведы, гауты (готы). Как ни странно, тут нет и речи об Англии. Ту же картину видим в песнях «Старшей Эдды» и в «Песне о Нибелунгах». Это – народы битв и сражений. Наивысшее благо в жизни – доброе имя героя. Афоризмы их житейской мудрости учат, что все преходяще: и родня, и богатство, и собственная жизнь, навсегда остается лишь слава о подвигах героя («Речи Высокого»). Недаром в «Беовульфе», как и в эддических песнях, слава обозначена термином, имевшим также значение «приговора» (древнеисл. – domr, древнеангл. – dom).

Небольшая Швеция оставила заметный след в европейской истории. Издавна предки шведов осваивали земли на севере Европы. С 800 по 1050 гг. шел процесс создания обширных государств викингов. Продвигаясь по французским и германским рекам, они в IX в. дошли до Испании и Португалии, вышли в Средиземное море, приняли участие в набегах датчан на Англию, колонизировали Исландию. Торговые связи викингов простирались до Византии и Арабского халифата. Доходной статьей у шведов считался и сбор датских денег (дань англичан датчанам). Сведения об их нравах и поведении не говорят об их культурности. Поведение викингов в Англии (и на Руси) никак не отвечает нашим представлениям о культурном народе. Правда, они обладали быстрыми кораблями и великолепным оружием. Но это еще не признак высокой культуры. Эйрик Рыжий, открывший Гренландию, приплыл туда, будучи изгнан из Исландии за многочисленные убийства. Совершали они походы и на территорию Руси, «в великий Свитиод» (1040 г.). Отсюда и гипотеза основания русского государства князем Рюриком… Вряд ли «люди из Руса» (выходцы из Руслангена) могли быть главным движущим моментом российской истории, как порой пытаются нам внушить. Но об этом речь пойдет уже в другой книге. На острове же Готланд поныне высятся древние рунические камни. Варяги постепенно стали растворяться в русском населении. Многие же навеки остались лежать в славянской земле, о чем говорят и памятники.

Иллюстрация к англосаксонскому эпосу «Беовулъф»

Предки скандинавов (люди «эпохи саг») не гнушались и физической работой. Ею занимались даже знатные и зажиточные лица. В исландской «Песне о Риге» воспеваются производственные занятия крестьян, а в поэме «Речи Высокого», являющейся заодно и сборником афоризмов житейской мудрости, указывается на необходимость прилежного и упорного труда: «не видеть добычи лежачему волку, а победы – проспавшему». В «Старшей Эдде» читаем: «Рано встает, // кто без подмоги // к труду приступает; // утром дремота // работе помеха – кто бодр, тот богат». Шведский историк И. Андерссон так описывал жизненные установки своего народа: «Идеал героя в эпоху викингов, воплощавшего в себе три добродетели: «быть властным землевладельцем, храбрым воином и щедрым хозяином-вождем дружины, связанной с ним союзом непоколебимой верности», ярко выражен в этой короткой надписи». К середине XII в. Швеция считалась уже прочным государственным образованием. Среди королей и королев известны имена Эрика, Сверкера, Биргера, Эрикссона, Густава Вазы, Кристины. Образованностью и культурой выделялась Святая Бригитта (1303–1373). Она оставила заметный след в истории, создав монашеский орден, написав любопытный литературный труд («Откровения»).

В XIV в. возник и символ страны – знаменитые шведские «три короны». Долгое время шведы были под игом датчан. Часть феодальной знати поддержала установленный Данией режим. Вот как в поэме описал положение народа епископ Томас:

Чужеземцы правили Швецией тогда, и в государстве не могло быть хуже. Они правили страной и владели крепостями. Шведы жили в страшной нужде, они предпочитали умереть, чем дольше терпеть таких гостей… Народ Израиля при фараоне не испытывал больших бедствий, чем пришлось испытать шведам. Нет такого мудрого мужа, который мог бы в письме или книге описать давившую их нужду.

Н. К. Рерих. Заморские гости. 1902

Король повсюду насаждал датских чиновников. Шведы выражали протест против Кальмарской унии (1397), объединявшей под властью датчан три скандинавских королевства – шведское, норвежское, датское. Борьба сопровождалась крестьянскими восстаниями, одно из которых возглавил рудокоп Э. Энгельбректсон (1434). Движение Энгельбректсона («первого социалиста») включало 40–50 тысяч человек, действуя в интересах большинства народа. Вождь ратовал за отмену пошлин, налогов, поборов с крестьян (как это бывало при Эрике Святом). Церковь назвала его деяния «дьявольским огнем», сравнивала с движением гуситов. Но восставших поддержала часть феодалов и церковная оппозиция. В результате восстания 1434–1436 гг. войска оппозиции заняли почти всю Швецию.

Король Эрик был низложен. В 1435 г. в Арборге созвали собрание четырех сословий, включая низшее дворянство, горожан и крестьян. Этот шведский риксдаг и стал первым европейским парламентом. Энгельбректсона избрали вождем. Однако вскоре, в 1436 году, лидер восстания был коварно убит.

Король Густав Ваза, основав государство в 1521 г., предпринял ряд мер по укреплению Швеции. Он управлял страной как своим имением. О его характере и нравах можно судить по письмам, порой весьма экспрессивным. Король не стеснялся выражений и жестких формулировок. Зато его уважали. Северяне не любят псевдодемократической слякоти. Проблем у них хватало. До начала XIX в. медленно шел прирост населения. Высокая смертность сдерживала экономический и культурный рост. С введением в X–XI вв. в Дании, Исландии и Норвегии христианства процесс развития и взаимодействия культур ускорился. Латинский язык стал доминирующим в Западной, да и в Восточной Европе в эпоху Средневековья. Но в Скандинавии, как отмечает Е. А. Мельникова в книге «Образы мира», на протяжении XII–XIII вв. он не только не стал официальным языком в государственном управлении, но и не приобрел господствующего положения. Хотя на нем велось монастырское и церковное делопроизводство, им пользовались при официальных связях, на латыни были написаны известные сочинения («Краткая история королей Дании» Свена Аггесена в XII в., «История датчан» Саксона Грамматика в XIII в.). В библиотеках монастырей имелись собрания латинских книг для богослужения (псалтыри, мартирологи и т. д.). Книги приходили двумя путями (импорт книг из Германии и Франции, копирование в Исландии и Дании). Значительное расширение библиотек происходит в XIII–XIV вв. Библиотека одного из богатейших монастырей Скандинавии – Вадстенского (Швеция) – насчитывала до 1500 томов, собор в Холаре (Исландия) – 234 книги (1396 г.), церковь в Велире (Исландия) – 56 книг (1318 г.). В их числе не только церковная, но и светская литература. В описях библиотек значатся книги Лукиана, Вергилия, Овидия, Сенеки, Марциала, Цицерона, Августина, Григория Великого, Исидора Севильского и других. Это указывает на освоение скандинавами достижений и богатств культурного наследия европейских народов. Появляются и частные собрания книг.

Одним из решающих факторов и стал прогресс в области образования. Шведское государство в XVI веке поставило перед собой, казалось бы, фантастическую задачу – достижение всеобщей грамотности. В обществе зреет понимание того, что гражданское и религиозное воспитание, заодно и уровень достойной жизни скорее реализуются среди грамотных людей. В церковных, монастырских школах образовательный цикл, как и в школах Европы, состоял из тривия и квадривия. Особое внимание уделялось грамматике. В конце XVII в. Швеция приняла закон о всеобщей грамотности (1686). Согласно ему, как отмечал профессор Стокгольмского университета И. Фэгерлинд, глава «хутора» (домашнего хозяйства) отвечал перед общиной за обучение семьи и слуг чтению. Не умеющие читать обязаны были найти грамотея, который взял бы на себя миссию учителя. При этом общество ввело контроль за уровнем грамотности граждан. Раз в год любой достигший семилетнего возраста и старше обязан был являться на устный экзамен вместе с соседями. Кюре ставил ученику отметки прилюдно, занося их в журнал. Такого рода агитация была весьма действенной.

Важным стимулом к распространению знаний, а затем и науки в Скандинавии стали связи с крупнейшими университетами Европы (XII–XIII вв.). Дело в том, что до конца XV в. тут не было своих университетов. Желающие получить высшее образование ехали в Париж, Вену и Прагу. В Париже ежегодно обучалось порядка 30 человек из стран Скандинавии (XIV в.). Ряд талантливых выходцев из Скандинавии стали преподавателями в Париже и Вене. Это позволило основательно ознакомиться с культурой Европы. Под воздействием трудов Боэция «Об арифметике», Бэды Достопочтенного «О счислении времен», трактатов Сакробоско «О церковном летосчислении» и «О сфере» пишутся первые собственно скандинавские сочинения.

А к середине XVII в. (при королеве Кристине) шведский двор стал уже местом встреч известных ученых, писателей и художников (в 50-е годы XVII в. тут жил философ Декарт). В письме к принцессе Елизавете из Стокгольма (1649), для которой он напишет трактат о страстях души, Декарт отмечал заметную склонность шведской королевы Христины к научным занятиям. Он писал: «Огромное рвение к наукам в настоящее время особенно побуждает ее заниматься греческим языком и собирать большое количество древних книг; однако в будущем она может и изменить этой привычке… Г-н Фрайнсхейм (немецкий филолог, профессор университета в Упсале, библиотекарь королевы Кристины) добился того, что Ее величество находит удобным, чтобы я появлялся при дворе лишь в часы, кои ей угодно будет предоставить мне для беседы с нею; таким образом, моя придворная служба не доставляет мне сильных забот, а это весьма соответствует моему настроению. В конце концов, несмотря на мое глубокое почтение к Ее величеству, я не вижу, чтобы что-нибудь было способно удержать меня в этой стране дольше, чем до будущего года». Таким обстоятельством стала смерть. Королева Кристина уговорила Декарта приехать в Стокгольм. Дальнейшая история визита такова. Скандинавская монархиня обладала ренессансным характером. С сильной волей, энергичная, королева настояла, чтобы Декарт учил ее философии (в 5 часов утра!). Этот нефилософский час подъема, глубокой ночью в шведскую зиму, оказался для него роковым (Б. Рассел). Тут он заболел и умер (1650 г.) Эта женщина обладала исключительно волевым характером. Процарствовав десять лет, она отреклась от престола в пользу своего кузена Карла Густава (1654), покинула Швецию и, приняв католичество, поселилась в Риме. Там же находится и ее могила.

XVI–XVII века можно было бы назвать эпохой «величия Швеции». Маленькая страна держала в страхе и трепете всю Европу. Русский медведь еще только-только вылез из берлоги и приглядывался к берегам Балтии. Русское государство стремилось вырваться из тисков европейской изоляции. Но путь в Европу лежал через земли Ливонского ордена, Польшу, Великое княжество Литовское, Швецию. В ходе Ливонской войны (1558–1583) решить эту задачу не удалось. На том этапе русские вынуждены были вести оборонительные бои против Стефана Батория и шведов. Более того, по итогам Ливонской войны мы потеряли Копорье, Ям и Иван-город (единственный выход к Балтике). Заключенный между Россией и Швецией Столбовской мир (1617 г.) явился основой для монопольного господства Швеции в Прибалтике. К Швеции отошли многие земли (Ингерманландия, Карелия, Лифляндия, Курляндия, часть Литвы и польской Пруссии, Прибалтика).

Разумеется, экономические и торговые интересы России и Швеции не могли не сталкиваться в этом регионе. По условиям договора не предусматривалась торговля русских людей в шведских городах. Шведским подданным стала невыгодна конкуренция русских торговых людей в розничной торговле, так как ранее шведы имели с нее хорошую посредническую прибыль. Одним из главных предметов русско-шведских переговоров на высшем уровне в 1646–1649 гг. как раз и стали условия торговли русских людей на территории Швеции. В свою очередь, и шведы выдвинули нам целый ряд претензий. Они жаловались, что в Новгороде и Пскове с них взимают повышенную пошлину. Послы утверждали, что таможенник взимает пошлину, «как ему любо», нарушая установленные правила. Уже тогда обмен денег у шведов («валюты») русские осуществляли не по рыночному, а по более низкому – принудительному и официальному курсу. Утверждалось даже, что, якобы, русские требуют выплаты долга, а когда швед не соглашается, его берут под стражу и бьют батогами. Русское правительство заявило, что дано распоряжение впредь «того остерегаться», чтобы шведским подданным «никакова дурна не было». Наша таможенная служба, обычное дело, частенько задерживала шведских купцов при их возвращении из торговой поездки «на рубеже», т. е. на границе, требуя от них «подарков» для пропуска за рубеж. Русское правительство дало распоряжение, чтобы шведов-купцов «пропущали безо всякого задержанья» и чтобы никто под страхом жестокого наказания не допускал обид и незаконных поборов. У русских претензий к шведам не меньше. Главный ряд претензий был связан с тем, что к середине XVII в. произошло резкое ухудшение условия торговли для русских подданных в Швеции и в прибалтийских провинциях. Наших купцов подвергали явной дискриминации: их гостиный двор был вынесен далеко за границы г. Риги, в версте от города, с них взимали повышенные пошлины, им не разрешалось торговать с крестьянами и купцами других шведских городов и с иноземцами, а в случае нарушения товары русских конфисковались. Купцов посылали по объездным и далеким дорогам. Судебные дела в Риге решались в пользу шведов, тогда как русским людям невозможно было добиться справедливого решения их судебного дела. Надо сказать, что если в Русском государстве условия торговли шведов все же обеспечивались специальным правительственным документом (грамотой 1618 г.), то в Шведском государстве аналогичного документа не было вовсе. А это ставило наших купцов в Швеции в более дискриминационное положение, нежели шведов в России. Число претензий, «обидных дел» росло с обеих сторон. Условия торговли для русских ухудшались. Все чаще от наших торговых людей слышалась жалоба, что «им де с товарам своим впредь в Ригу и Юрьев от таких их тягостей и неволи ездить невозможно». Все это, вместе взятое, и побудило Петра I приступить к решению важнейшей исторической задачи – «в Европу прорубать окно».

Шведская королева Кристина

Карл XII (1682–1718) – символ «бранной славы» Швеции, ее побед и поражений… Прослеживая его судьбу, понимаешь, сколь непостоянна и непрочна слава воителя. Блестящий тактик, мужественный солдат, спартанец по воспитанию, он провел жизнь в походах и сражениях. Но если его отец Карл XI сумел сделать из Швеции великую страну с развитой экономикой, бездефицитным бюджетом, сильной армией, обширными территориями и, главное, с высоким уровнем образования и грамотности, то Карлу XII пришлось подбирать черепки былой славы. Правда, вначале была Нарва (1700), где шведские войска наголову разбили плохо обученные русские полки. Царем в России тогда был Петр Великий. Однако он (в отличие от нынешних правителей России) обладал завидным свойством учиться на своих ошибках. Борьба шведов с русскими за господство над Балтикой в ходе Северной войны (1700–1721) была долгой и кровопролитной… Карл XII хотел раз и навсегда покончить с Россией как с самостоятельным государством. Он вызывающе заявил русским послам: «Король помирится с Россией, только когда он приедет в Москву, царя с престола свергнет, государство его разделит на малые княжества…» Конец столь грандиозных амбиций хорошо известен. Петр I поставил точку в давних притязаниях шведской короны. Ф. Энгельс писал: «Карл XII сделал попытку вторгнуться в Россию; этим он погубил Швецию и воочию показал неприступность России». Шведы пытались, было, уменьшить значение последствий русских побед. Но до конца XX в. Балтика была «русским морем».

Бесконечные и жестокие войны, которые вела Швеция в XVII–XVIII вв., всей своей тяжестью легли на плечи народа. Тому пришлось заплатить за это немалую цену. Густав Адольф или Карл XII испытывали судьбу на полях сражений. Их войска наводили ужас на немецкие, чешские, словацкие, польские и австрийские земли, конфискуя все, что только попадалось под руку (от драгоценностей и книг до произведений искусства). Шведы жили все хуже. Густав Адольф погиб, ворвавшись в гущу чужих войск под Лейпцигом (1632), а Карл XII был убит во время очередного завоевательного похода в Норвегию (1718). Жизнь шведов поневоле стала бедной. И нации понадобился целый век для восстановления ее сил.

Карл XII. Гравюра Винда

Поражение под Полтавой явилось важным этапом на пути создания современного шведского государства. Шведы сумели из сокрушительного разгрома выковать орудия победы (как некогда это же сделал Петр). Это будет иная, мирная и демократическая Швеция. Нам кажутся интересными и значимыми такого рода уроки. Приведу мнение шведского историка П. Энглунда («Полтава: рассказ о гибели одной армии»): «Однако поражения нередко представляют едва ли не больший интерес, чем победы. Бывает, что благодаря подобному разгрому обнажаются интересные противоречия и внутренние конфликты, которые иначе остаются скрытыми в глубине общественного порядка: так, изучение испорченного прибора может иногда дать больше сведений о его работе, нежели исправного. Кроме того, победы зачастую склоняют к самоуспокоенности и консерватизму, тогда как неудачи подталкивают к пересмотру взглядов и развитию. С точки зрения краткосрочных последствий само собой разумеется, что битва под Полтавой обернулась для шведов катастрофой, однако в долгосрочном плане она, как это ни парадоксально, принесла определенную пользу. В начале XVIII века Швеция вынуждена была тратить огромные средства на содержание военного сектора, который отнюдь не кажется чрезмерно раздутым, если учитывать реальную внешнюю угрозу с нескольких сторон, но который был тем не менее слишком тяжким бременем для хозяйства страны. Развал империи нанес удар по национальной гордости шведов, однако благодаря ему они избавились от этого бремени. И хотя реваншистские на строения присутствовали в стране до конца столетия, эпоха великодержавия раз и навсегда миновала. В результате экономика стала постепенно выправляться, выросло благосостояние, увеличилась средняя продолжительность жизни. Как ни странно это звучит, можно сказать, что одна из дорог, приведших к сегодняшнему богатству и преуспеванию Швеции, брала начало именно там, на равнине под Полтавой». Хорошо, если бы мы смогли извлечь уроки из собственных поражений.

Полтавская баталия 27 июня 1709 г. Гравюра Симоно

Таким образом, смерть старого вояки Карла XII позволила стране вздохнуть с облегчением. Она повлекла за собой бескровную революцию и почти полное изменение форм правления. «Люди здесь словно мухи, которые спали как мертвые всю зиму, а теперь оживают», – говорилось в одном из писем, характеризующих атмосферу в Стокгольме в декабре 1718 года. Но только в эпоху царствования Густава III (1771–1792) Швеция стала постепенно приближаться к научному, техническому, коммерческому и культурному уровням развитых стран Европы. На континенте известностью пользовались имена инженера К. Польхема, физика и астронома А. Цельсия, естествоиспытателя Э. Сведенборга, поэта и публициста У. Далина. Т. Бергман выполнил ряд смелых научно-исследовательских работ в химии. Историк С. Лагербринг дал критическое описание шведской истории. Наука и просвещение страны во многом зависели от роста торговли. Ост-индская компания шведов конкурировала с ганзейцами Германии и купцами Ост-индской компании в Англии. Описание плавания Я. Валленберга в Ост-Индию воплотилось в известном художественном полотне («Мой сын на галере»). XVIII в. стал веком активного участия шведов в исследованиях иных стран. К примеру, П. Кальм направился в Северную Америку, П. Форсскол – в Аравию, а К. Тунберг – в Африку и Азию.

Политическая жизнь активизировалась к концу XVIII в. Народ Швеции устал от так называемого периода свободы. Всем в стране заправляли Совет и секретная комиссия. Спор шел о привилегиях: кому занимать посты на государственной службе. В споре «шляп» и «колпаков» битва шла не столько из-за принципов, сколько из-за должностей. И хотя говорили, что победила свобода (принцип свободы печати в Швеции утвердился в 1766 г.), в действительности это мало что дало народу. Партия «колпаков» выступила против роста бюрократии в стране. Но и либералы не смогли дать благосостояния людям. К тому же население Швеции выросло с 1440 тыс. до 2 млн. человек. Вслед за неурожаем 1771 г. последовал еще один, более страшный. Смертность в стране достигла огромных масштабов. По стране бродили толпы опухших от голода людей, прося милостыню.

К чести короля Густава III он сумел быстро и четко организовать эффективный военный переворот… «Либералы» и «демократы» были арестованы офицерами гвардии. Окончила свое существование и очень неудачная конституция «периода свободы». Но гораздо важнее было то, что за этим последовала быстрая и весьма решительная смена бездарного курса! Король Густав III был умным политиком. Он вовремя понял необходимость установления в стране ограниченной монархии (на тот период, в тех условиях это было благом), приняв ряд жестких мер в сфере экономики. Когда народ голодает, делать из зерна спирт – равносильно преступлению. Этот экономический разврат король запретил, хотя и бытовало мнение, что якобы умеренное употребление водки является для шведского крестьянина самым что ни на есть «лучшим лечением». Оно конечно: суровые условия северной земли диктовали свои законы.

Однако главной задачей власти стало налаживание вконец расстроенных финансов страны. Король нашел умного и энергичного финансиста – Лильенкранца, который провел денежную реформу (1776–1777), не вызвав большого недовольства населения. Густав III принял и суровые меры против бюрократии. На многих государственных служащих, злоупотреблявших своим положением и бравших взятки, были заведены судебные дела, хотя пытки при дознании не применялись. Стала эффективнее работать система управления. Самым главным, на мой взгляд, было то, что в основу социальной политики шведского государства с тех пор легла стратегия выравнивания доходов и положения сословий. Новая конституция принимала во внимание не то, к какому из политических направлений (к «колпакам» или «шляпам») принадлежал тот или иной человек, но сколь умным и толковым он был. Шведы научились обращать внимание на ум и талант, то есть на то, что находится «под любой шляпой». При назначениях в правительство и сферу управления должны учитываться более всего умение, знания и опыт претендента. Покровительства и право рождения в счет не принимались, «если они не были связаны с умением». Тогда же окончательно оформился и современный шведский язык (кстати, сам король написал историко-романтические драмы «Густав Ваза» и «Густав II Адольф», шедшие в театре).

Получили известность и шведские университеты в Упсале, Лунде и Або. Академия в Або получила титул «академии на Ауре» и насчитывала 44 студента. Затем число студентов быстро возросло до 300. Занятия велись на четырех факультетах: богословском, юридическом, медицинском и философском. Число профессоров было очень невелико (11 человек). Возглавлял академию ректор, не получавший за труды штатного вознаграждения. Высший надзор за Академией осуществляли канцлер и проканцлер. В стенах Академии заметную роль выполняли землячества, куда входили не только студенты, но и магистры и доктора, вышедшие из стен альма-матер.

В 1789 г., когда дворянство и богачи потребовали закрепления своих прав, мудрый шведский король занял сторону не тех, кто привел его к власти, а наиболее пострадавших от реформ «эпохи свобод» низших сословий. На стороне короля было большинство народа (горожане, крестьяне, духовенство). Составили новую конституцию, документ единения и безопасности. В старой «февральской революции» король официально обвинил либеральное дворянство. Их руководители были арестованы и посажены. Так оказалась подорвана власть некогда всесильной бюрократии и могущественных финансовых воротил. Главным же достижением короля стали серьезные уступки, сделанные им народу. Представители низших сословий получили право заседать в верховном суде, владеть землей. Это назовут «первой решительной победой крестьянского класса». В Швеции уравнение привилегий произошло за три месяца до созыва Францией ее Генеральных штатов. Северный пролог к Великой Французской революции. С тех пор народ Швеции никогда уже не давал всевластной бюрократии воли, равно как постарался никоим образом не допускать вопиющей поляризации доходов среди большинства населения страны.

Карл XIV Юхан инспектирует строительство Гте-канала вместе с представителями правительства и риксдага. Картина А. С. Веттерлинга

При анализе становления скандинавских стран и их культур следует учитывать очевидную близость народов, населяющих эти земли. Швеция и Норвегия имели тогда одного и того же правителя в лице Карла-Юхана (вступил на престол после смерти Карла XIII в 1818 г.). Он и положил начало политике мира и нейтралитета Швеции. Хотя уже в 1809 г. на смену абсолютной монархии пришла конституционно-ограниченная монархия. Что можно сказать о той эпохе? Жан Батист Бернадотт (1763–1844) в 1810 году был уволен Наполеоном и избран наследником шведского престола. В 1813 г. он командовал шведскими войсками в войне против Франции, а в 1818–1844 гг. избран королем Швеции, став основателем династии Бернадоттов. В 1845 г. в Париже вышла книга Саррана «История Бернадотта, Карла XIV». В ней описывается удивительная карьера героя… Уже к 19 годам у Жана за плечами было три года службы. В 25 лет он встретил Французскую революцию, а в 30 лет стал генералом Франции. Меж ним и Бонапартом возникло острое соперничество. Бернадотт усмиряет смуту в Марселе. Директория назначает его военным министром. Когда Бонапарт стал императором, он сделал его губернатором Ганновера. В ходе кампании тот взял в плен 1,5 тысячи шведов, но всех освободил. Скандинавия его превозносила. Следуют новые походы, назначения и отставки. В 46 лет генерал-губернатора Рима отправляют на покой. И тогда происходит чудо – шведы избирают французского «варяга» наследником шведского престола. Карл XIII усыновил Бернадотта, дав ему имя Карл Юхан. Вскоре тот прибыл в Стокгольм и стал королем. Карл Юхан, француз, сделал немало хорошего для шведов: он развернул по всей стране интенсивное строительство, развивал торговлю. Произнесенная Карлом XIV тронная речь (1810) свидетельствовала о наличии ума: «Выросший среди лагеря, сроднившийся с войной, я видел много бедствий. Никакая победа не может вознаградить страну за потерю ею детей, погибших в иностранной войне. Вместе с тем одно физическое могущество не показывает силы страны. Ее сила в мудрости ее законов, в обширности ее торговли, в культуре народа и в национальном сознании. Швеция много страдала в последнее время, но ее честь осталась незапятнанной. У нее осталось достаточно земель для своего существования и достаточно железа для своей защиты». Хотя ходили слухи, что после смерти на теле монарха якобы обнаружили наколку «Смерть королям!», относящуюся, видимо, еще ко дням бурной французской молодости и революции.

Шведская и норвежская культура дали миру целый ряд талантов первостепенного значения (Линней, Ибсен, Григ, Гамсун, Нобель и многие другие). Карл фон Линней (1707–1778) – это, бесспорно, один из самый редких бриллиантов в короне шведской науки… Его подлинная фамилия– Ингемарсон. Отец отдавал все свободное время работе в саду. Это увлечение родителя передалось сыну. С раннего детства Карл Линней возлюбил природу. К занятиям в школе он относился равнодушно, если не считать страсти к коллекционированию растений. Даже его новая фамилия, Линнеус, имела ботаническое происхождение (в Круноберге, откуда были родом предки, росла священная липа, и, избрав духовную карьеру, юноша соединил увлечения отца и латинизированное название липы). В университете г. Лунда он интенсивно изучал медицину и физиологию, написав работу «О началах ботаники». Вскоре он перебрался в Упсалу, где в университете состоялось его знакомство с профессорами Цельзием и Рудбеком. Первый поселил его в своем доме, а второй сделал своим ассистентом. Они по достоинству оценили его рукопись о половом размножении растений (знаменитые тычинки и пестики, известные нам еще со школы). Процесс рассмотрен был с величайшей тщательностью. Сам Линней писал: «Я рожден не поэтом, а до некоторой степени ботаником, и по этой причине дарю годичный плод небольшого урожая, который Бог ниспослал мне». В 28 лет он закончил медицинский факультет и стал доктором. Этот гениальный систематик сделал для науки о живой природе ничуть не меньше, чем Ньютон для механики и оптики. Лекции Линнея пользовались большой популярностью у студентов. Однако он не оставлял в стороне и научные изыскания, которым помогло его путешествие по Лапландии (1732). Надо было защищать докторскую диссертацию (в Голландии). Отсутствие средств делало проблематичным публикацию научных трудов, как и саму защиту. Помог случай. Знакомый предложил Линнею совершить путешествие по Европе вместе с его сыном. В небольшом университетском городке Гардервике он сдал необходимые экзамены и успешно защитил докторскую, получив полагающиеся священные реликвии научного сообщества, то есть шелковую шляпу и золотое кольцо. Линней посетил многие научные центры Голландии, познакомился со знаменитым медиком и натуралистом Бургаве и другими учеными. Ему принадлежит заслуга разработки тех принципов, которыми руководствуются и ныне ботаники и зоологи. Среди важнейших его работ – «Система природы», «Философия ботаники», «Виды растений», «Флора Швеции», «Фауна Швеции» и другие. «Система природы», увидевшая свет в 1735 г., получила всеобщее признание, а изыскания в области размножения растений явились основой современной ботаники.

Карл Линней – князь ботаников, известнейший шведский ученый XVIII в.

Вряд ли «князь ботаников» составил бы свою обширную «Систему природы» (с 14 страниц в издании 1735 г. та выросла до 6257 страниц в издании 1788–1793 гг.) без помощи его учеников и друзей. Ученики шведского академика объездили и изучили весь мир. Торнестром ездил в Азию, Петр Кальм – в Пенсильванию и Канаду, Монтина – в Лапландию, на шведский север, Гассельквист – в Палестину и Египет, Тарниюс – в Малабер и Сурат, Озбек – в Китай и на Яву, Леерлинг – в Испанию и Америку, Бергнус – в Шотландию, Спарман, Тунберг, Фостер – вокруг света с капитаном Куком. Добавим, что русские ученики Линнея (Александр Карамышев, Григорий и Павел Демидовы, Афонин, Горнберг и многие другие) постоянно держали его в курсе своих исследований. Только из Сибири он получил от них 114 видов растений. Таким образом, в лице Линнея и его коллег мы получили первый опыт и образец коллективной науки. В дальнейшем Линней стал президентом Королевской академии наук, самым модным врачом столицы, виднейшим профессором и заведующим кафедрой университета в Упсале. За 37 лет его пребывания в университете число студентов утроилось. Его избрали почетным членом почти всех научных обществ и академий Европы. Он получил дворянство и стал главврачом Швеции. После смерти ученого на памятнике, поставленном у стены Упсальского собора, сделана надпись: «Карлу Линнею, князю ботаников. Друзья и ученики, 1789». Из его эпистолярного наследия запомнился афоризм: «Ариадновой нитью ботаники является система. Без нее – хаос».

Как известно, в Швеции основная масса людей умела читать и писать фактически еще с XVI в., за чем строго следили местные священники. Однако время требовало более ощутимых и перемен. Шведскую Академию основал Густав III (1786). В столице страны – Христиании – основаны художественное и ремесленное училище, а затем и горная школа (1821). Возникла и Высшая земледельческая школа, занятия в которой носили, впрочем, скорее теоретический характер (1811). Появились школы с практическим уклоном. Предприняты шаги и в области развития общего образования. Слабое начальное обучение расширено. Введено всеобщее и обязательное начальное обучение. Это ускорило становление единой системы образования (1842). Хотя в Швеции уделяли внимание вопросам образования, существование университетов не было безоблачным. Финансовое положение упомянутой академии в Або было неважным. Средства Академии были крайне скудны. Часть сумм профессорам выплачивалась из казначейства, часть шла от пожалованных им земель, часть – от таможенного сбора. Довольствие они получали частично деньгами (400–450 талеров), частично хлебом. Тут не разгуляешься. Вдобавок их еще обкрадывали местные казначеи, хотя всем известно: как платят профессору, так он и учит. Правительство неоднократно жаловалось на отсутствие прилежания среди студентов. Нередко канцлер жаловался и на лень профессоров. Их наказывали выговором и читали назидательное нравоучение на тему «как дорого обходится содержание Академии правительству». Академия, попросту говоря, бедствовала. Университетское здание находилось в плачевном состоянии. Библиотека и лаборатория не удовлетворяли самым скромным требованиям. Бедность студентов была столь вопиющей, что правительство вынуждено было учредить стипендии (порядка 50) для их поддержки. Самым прилежным давали повышенные пособия. Вот что писал о состоянии академии Э. Берендтс: «Несмотря на все эти поддержки, бедность среди студентов была настольо сильная, что слушатели Академии вынуждены были выискивать себе пропитание самым странным образом. Бывали случаи, что студенты содержали пивную лавку; ходьба по городу за плату для приглашения граждан к празднествам, пирам и театральным представлениям была обычным явлением. Наконец, студенты не гнушались просить милостыню. Более успешные студенты зарабатывали себе хлеб уроками, занимая места гувернеров и учителей у состоятельных граждан и помещиков». Все это, разумеется, отражалось и на уровне знаний. Объем обязательных занятий был невелик. Лекции читались в XVII столетии лишь четыре раза в неделю. Экзамены проводились раз в год (в мае). Продолжительность каникул была неопределенной, в зависимости от наличия вернувшихся студентов. Порой начало лекций вынуждены были отсрочить («propter absentes studiosos»). На лекциях студенты и профессора зимой сиживали в шубах и меховых сапогах, или в теплых плащах. Все это продолжалось до 1802 г. (т. е. практически до начала «русского времени»). Шведские университеты были и культурными центрами. В г. Упсала на улице Олафа находится один из старейших университетов, которому ныне более 500 лет. В музее университета Упсалы хранится и знаменитая «Серебряная библия», появившаяся при короле Теодорихе Великом в 1520 г. Во времена Тридцатилетней войны шведы захватили ее в Праге. Швеция, цитадель западной демократии, вот уже много лет хранит ее как зеницу ока, хотя в «Библии» осталось всего-навсего 187 из 336 страниц. При этом не спешит кому бы то ни было возвращать бесценную реликвию, строго говоря, ей первоначально и не принадлежавшую.

XVIII в. принято называть «золотым веком литературы». И первый ее представитель – поэт Улоф фон Далин, издатель еженедельника «Шведский Аргус». Гремит слава романтика Эсайаса Тегнера (1782–1846), перу которого принадлежала «Сага о Фритьофе». Это подлинно национальная поэма шведского народа, своего рода шведское «Слово о полку Игореве». Дед Тегнера собственными руками пахал землю, отец был пастором. То, что Ницше писал о Германии – «весь немецкий научный мир состоит на три четверти из сыновей пасторов и учителей», – вполне может быть отнесено и к культурной элите скандинавов. Пастор в Швеции – духовник, учитель и ученый одновременно. Рано потеряв отца, Тегнер, будучи писцом у фогда, выучился не только письму и арифметике, но и увлекся чтением поэтических, исторических и философских трудов. Тогда-то и запали в голову староскандинавские мифы, особенно о Фритьофе Смелом. «Свея» (Швеция) рисовалась ему в образе сказочной феи. Его главными воспитателями станут история отечества и родная природа. Сам же он впоследствии скажет, что в Швеции сама природа «творит поэтические образы в грандиозных, но суровых формах». В 1799 г. он поступил в Лундский университет, где изучал древние языки, философию, эстетику. В 1802 г. его увенчали лаврами магистра философии. Вскоре Тегнер стал доцентом, а затем и профессором, выполняя (по шведскому обычаю) роль пастора. В 1825 году его назначают епископом. В своих поэтических произведениях он воспевал не только шведских героев, но и Лютера. В университетской речи о 300-летии Реформации им были отмечены образовательные и научные заслуги оного. Он говорил: «В истории все рассчитывалось так, как это делается в торговой конторе по прибыли, приносимой данным событием; прядильная фабрика или молотильная машина ценились выше, чем полные приключений походы Александра или бесполезные победы Карла XII». Новая эпоха, как видим, вносила коррективы в нравы шведов. Тегнер – поэтический наследник викингов. Свои нравственно-этические, поэтические или даже философско-натуралистические позиции Э. Тегнер выразил в одном из самых известных его стихотворений «Прощание»:

Прощай, о лира! Мне пришел конец. Уснешь и ты, уснет и твой певец. Ты боль мою развеивала смехом, из северного сердца гулким эхом летела песнь, рождая пламена в сердцах. Но пробил час – черта подведена. Я пел деянья Фритьофа и Свею, природу пел, пред ней благоговея, я пел людей, и в божью высь глядел, и жил на деле, только если пел. На юг летел холодный дух Борея, и часто ныло сердце, леденея, но многоустый жар его согрел. Не знаю, жизнь в уме перебирая, чего в ней больше – ада или рая… [15]

Близки по своим корням и традициям к шведам финны. Когда-то римлянин Тацит писал: «Фенны (финны) до невероятности дикого нрава, бедность их отвратительна. У них нет ни орудий, ни лошадей; нет своего очага. Пищей им служат злаки, одеждой – звериные шкуры, ложем – земля. Всю надежду они полагают на стрелы, которые, за неимением железа, снабжают костяными остриями. Мужчинам и женщинам одинаково доставляет пропитание охота. Как соратницы мужей жены требуют для себя долю добычи. Даже для детей все убежище от зверей и дождей составляет лишь плетень из сучьев: под него возвращаются юноши, под ним укрываются старики. Однако они в этом находят более счастья, чем в поте лица трудиться на полях и заниматься домашним хозяйством, чем со страхом и надеждой радеть о судьбе других и о своей собственной. Не заботясь ни о богах, ни о людях, они достигли самого трудного: сами не питают никакого желания» («Германия»).

В XIX веке официальным языком в Финляндии считался шведский. Как уже сказано, Швецией и Норвегией управлял король Карл-Юхан Бернадотт. В результате русско-шведской войны 1808–1809 гг. и поражения шведов финские земли были включены в состав Российской империи (1809). При этом Великое княжество Финляндское в составе России пользовалось весьма значительной автономией, что дало толчок пробуждению национального и культурного самосознания финнов. Все началось с восстановления культурных основ и нахождения истоков творчества. В 20-х гг. XIX в. в финском городе Або издатель Р. Беккер стал печатать в газете записи народных рун. Губернский врач З. Топелиус и ставший впоследствии знаменитым Э. Леннорт включились в дальнейший сбор материалов устного народного творчества. Путешествуя по восточной Карелии (древней Олонии), Леннорт нашел 80-летнего старца, «патриарха певцов рун» А. Перттунена. В итоге многолетних усилий им были сделаны наброски будущего эпоса. В 1849 г. появилось на свет величественное полотно «Калевалы» (50 рун – 22 795 стихов). В России первые неполные переводы эпоса напечатаны еще в 1840 г., но по-настоящему русский читатель ее узнал позднее, в конце 80-х гг., когда филолог Л. П. Бельский перевел второе издание «Калевалы» (за сей труд переводчику присудили малую Пушкинскую премию). Этот шедевр произвел на русскую читающую публику потрясающее впечатление. Писатель М. Горький справедливо увидел в нем выдающийся «монумент словесного творчества», сказав о нем: «Индивидуальное творчество не создало ничего равного Илиаде или Калевале» (1908). В сознании народа живут герои эпоса: веселый Лемминкяйнен, славный певец Вяйнямейнен, что оставил финнам «Суоми чудную усладу, радость вечную – народу, своим детям – свое пенье». Песни живы и ярки, их не портят пробелы в образовании:

Люди добрые, прошу вас, Не сочтите это странным, Что пою я, как ребенок, Щебечу я, как малютка! Не был отдан я в ученье, У мужей могучих не был, Слов чужих не приобрел я, Не принес речей с чужбины. Ведь другие обучались, Я ж не мог уйти из дома — Бросить матушку родную, С ней одной я оставался. Я учился только дома, За своим родным забором, Где родимой прялка пела, Стружкой пел рубанок брата, Я ж совсем еще ребенком Бегал в рваной рубашонке… [16]

На рубеже XVIII и XIX вв. население Швеции стало расти. Воинственность поутихла, горькие уроки добавили разума. В начале XIX века население Швеции составило 2,4 млн. человек, к 1850 г. выросло до 3,5 миллионов, а к 1900 г. уже перевалило за 5,1 млн. человек. Таким образом, в течение XIX в. число ее обитателей выросло более чем вдвое, и это несмотря на то, что примерно 850 тысяч молодых шведов эмигрировали в Новый Свет в период с 1840 по 1900 гг. Укрощение бога войны Марса, прогресс медицины и земледелия привели к заметному прогрессу. Шведский поэт Э. Тегнер выразил афористично суть новой эпохи: «Мир, вакцина и картофель». С 1810 по 1870 гг. посевные площади в Швеции выросли втрое. И все же жизнь продолжала оставаться очень трудной для обитателей страны, на что указывает такой факт: по числу эмигрантов из европейских стран шведов превзошли лишь ирландцы и норвежцы. Следует учесть, что в начале XIX в. более 90 процентов населения страны жили в сельской местности (за счет сельского хозяйства). Лишь когда экономика дала мощный толчок социальному и культурному развитию, наметились подвижки в уровне жизни народа.

Здесь нам хотелось бы обратить внимание на то, с каким вниманием и заботой отнеслись правители Швеции, Норвегии, Финляндии, других скандинавских стран к обучению именно сельского населения. Скандинавские страны, как, впрочем, и Россия, были в то время преимущественно крестьянскими странами (XIX – начало XX вв.). Для поднятия уровня знаний и культуры основной массы народа в Швеции были созданы крестьянские университеты. Выгода от такого решения оказалась огромной. Вот что писал об этом в конце XIX в. один из российских авторов М. Л. Песковский: «При этом с несомненной ясностью определился глубоко назидательный для нас, русских, факт. Чем шире и глубже образование новых и новых крестьянских поколений, проходящих через специальные университеты для них, тем крепче держатся они земли. Обладая вполне развитым и прочно установленным человеческим сознанием и достоинством, крестьянство с университетскою подготовкой гордится своей трудовой независимостью и ведет сельское хозяйство с беспримерной производительностью, обеспечивая себе вполне приличное культурное существование при таких скромных размерах хозяйства, при которых в других странах терпят нередко большие лишения и даже голод».

Далее автор справедливо подчеркивает решающую роль культуры и образования в вопросах повышения уровня хозяйствования и народного благосостояния: «Короче говоря, Швеция и Норвегия внесли своими крестьянскими университетами новое слово не только в историю мирового народного образования, но даже и в историю культуры человечества. Они нашли ключ, разгадку к обеспечению прочного, мирного, прогрессивного развития и систематического материального улучшения массы населения путем жизненной ее самодеятельности. Ввиду этого все прошлое скандинавских крестьянских университетов есть беспрерывное развитие и усовершенствование их при энергическом содействии правительства, местных общин и частных лиц. Скандинавы давно убедились уже воочию, что такого рода славное и прочное будущее как образованнейший народ, занимающий самое почетное место по уровню народного благосостояния, культурности и цивилизованности, быстро и беспрепятственно распространяющихся до самых отдаленных провинциальных глубин. Эти же последние достигли уже столь высокого умственного и нравственного роста, что в них совершенно не может быть того, что называется «провинциальною глушью», «дикостью», «отсталостью» и «косностью» сельского населения, в каких бы окраинных дебрях оно ни обитало». Полагаю, что у умного правительства России подобное заключение вызовет не только серьезные ассоциации и размышления, но и даст толчок к позитивным переменам и сдвигам в отношении судеб всей массы сельского населения России, во многом и ныне являющегося кормильцем страны.

Стортинг в Норвегии и риксдаг в Швеции приняли законы делового характера. В 1816 г. учрежден Норвежский эмиссионный банк, а в 1822 г. – сберегательные кассы. В 1837 г. принят важный закон об общинных собраниях. При Оскаре были построены железные дороги, телеграф, введены почтовые марки, десятичная система мер и весов. Заключены важные торговые договоры. Наблюдался значительный рост внешней торговли (выручка таможен увеличилась с 1 124 000 талеров в 1821 г. до 2 904 000 талеров в 1840 г.). В 1832 г. закончено строительство большого канала, облегчившего сношения между провинциями королевства. Тогда же стала развиваться машиностроительная промышленность. Строятся заводы в Стокгольме и Гетеборге. На рубеже XIX–XX вв. возникла целлюлозно-бумажная промышленность, объем ее производства вырос за 20 лет в десять раз. К 1914 г. Швеция стала крупнейшим в мире экспортером лесоматериалов. Изменилось и административное устройство. Перемены не были исключительной заслугой короля или его министров. Велика была и роль среднего класса, активно участвовавшего в политической, экономической и культурной деятельности. На иные прогрессивные меры власть шла лишь под давлением оппозиции и едва ли не против своей воли.

Скандинавы пошли истинно демократическим путем развития, а не как Россия в последнее десятилетие – путем плутократическим. Большое значение имело обретение шведами гражданских свобод. Одним из самых важных актов в этом направлении явился закон от 1766 г., давший право гражданам страны контролировать государственные архивы. Сие означало: любой швед мог лично проверить любое решение властей. По социально-государственной значимости этот закон более важен, нежели иной драгоценный клад шведов (золотой ковчег Св. Эрика). Быть может, главным достижением стала мудрая социальная политика. Короли в Скандинавии проявляли завидную дальновидность в социальных вопросах. После вступления на трон Оскара I был принят «Закон о помощи бедным» (1847), где черным по белому записано, что «каждый приход и каждый город обязаны кормить своих бедняков». Благодаря мудрой политике шведской элиты здесь не стало ни выпячивающей роскоши, ни вопиющей нищеты. Тут учреждены самые высокие в мире налоги на богачей. И богатые не только не ропщут, но и держат на себе страну, считая это почетной миссией и своим гражданским долгом. При этом им предоставлены королем самые широкие свободы. В книге «О наказаниях и тюрьмах» он ратовал за гуманное обращение с заключенными. Образованные короли Швеции с XIX в. стали следовать законам гуманизма, куда большей социальной справедливости (правда, прозрение пришло после 9—10 столетий следования агрессивной и по сути дела захватнической политики).

Лучшим лечением для экономики любой страны являются, разумеется, никак не водка, а упорный труд, образование, опора на изобретения. Как гласит предание, некий крестьянин из села Стора Скэдви близ Фалуна перешел от трехполья к новому севообороту: пар, рожь, три года подряд кормовые травы и два года – овес. Вскоре «Фалунская система» стала популярной в Швеции. Индустриализация в Швеции началась с купеческих инвестиций в промышленность в XVIII в., когда железо, сталь, всевозможные изделия из них составляли почти весь экспорт Швеции. В середине XVIII в. учитель гимназии Магнус Стридсберг изобрел «молотильную тележку», позволявшую обмолотить значительное количество зерна. В 1803 г. в имении Энгельтофт была основана фабрика по изготовлению «шотландских» сельскохозяйственных машин (молотилок, сеялок, плугов). Вскоре появились и более эффективные машины в промышленности.

Дж. Эрикссон – изобретатель-самоучка

В умных странах всегда поддерживают своих изобретателей. Среди выдающихся инженеров – Дж. Эрикссон (1803–1889), создатель броненосца «Монитор», изобретатели мин и динамита Нобели. Символом инженерного, промышленного гения шведов стала семья Нобелей. В их облике словно соединились многочисленные таланты Одина – отца колдовства, бога мудрости, владельца магических рун. Иммануил (1801–1872) был изобретателем подводных мин и основал в Петербурге механический завод (затем – «Русский дизель»). Альфред (1833–1896) изобрел динамит и баллистит, создал множество предприятий по производству взрывчатых веществ, а затем учредил знаменитую Нобелевскую премию. Людвиг Нобель (1831–1888) широко известен как конструктор станков и промышленник-нефтяник в России. Перед нами семья изобретателей. Отец Альфреда Нобеля был человеком с божьим даром инженера. Он строил мосты, восстанавливал дома, изобретал, создавал станки и оборудование. В 1828 г. он получил патент на некое приспособление в машиностроении, позволяющее преобразовывать вращательное движение станка в поступательное. Отец даже изобрел резиновую солдатскую сумку, что одновременно служила как бы постелью и спасательным жилетом (для производства этой сумки он основал в 1835 г. первый в Швеции завод каучука). Мать Альфреда, Андриетта, происходила из семьи книготорговцев. Ее благотворным влиянием во многом и объясняется известная любовь Альфреда Нобеля к книгам и литературе. Таким образом, вся семья будущего светила принадлежала, по понятиям своего времени, к классу образованных мещан.

Не только у каждого народа, но и у любой выдающейся личности, как правило, бывает свой звездный час. Порой судьба к человеку оказывается особенно благосклонной – и он получает возможность уже при жизни увидеть плоды своих трудов. Однако такой триумф выпадает, увы, на долю лишь избранных счастливцев. Альфреда Нобеля к ним отнести трудно. Детство его легким не назовешь. Положение семьи было тяжелым. Альфред рос болезненным ребенком. О первых днях и месяцах жизни он впоследствии говорил так: «Моя колыбель была похожа на кровать мертвеца, и в течение долгих лет рядом с ней бодрствовала моя мать, беспокойная, испуганная: так малы были шансы сохранить этот мерцающий огонек». Возможно, ощущение близости смерти и сделало из него атеиста, или, что точнее, христианина, близкого по воззрениям к платонизму. Отрочество было безрадостно. Отцу угрожала долговая тюрьма. Он вынужден оставить жену с детьми в Стокгольме и уехать в Россию на заработки. Существование семьи обеспечивала мать, торговавшая в лавке овощами и молоком. Детям нередко приходилось идти на улицу и помогать матери, торгуя спичками.

И.Нобель перебрался сначала в Турку (Финляндия тогда входила в состав Российской империи), а затем в Санкт-Петербург (1840). Тут ему сопутствовал успех. В армии заинтересовались идеей производства мин и предоставили ему средства на дальнейшие исследования. Здесь же он создал систему водяного отопления. Вскоре отец заработал и первые деньги, стал сравнительно богат и вызвал в Россию семью. Сравнение Стокгольма тех лет с Санкт-Петербургом было, конечно, не в пользу первого. По свидетельству современников, Стокгольм выглядел тогда «сточной канавой». Ходить по нему было настоящим испытанием (не только из-за всякого рода темных людишек, но и в силу страшного зловония). Переехав в Петербург, Нобели обучали детей дома… Большое влияние на Альфреда оказали учитель химии Н. Зинин и преподаватель языков и истории Б. Ларс Сантессон. Повлиял и английский поэт Шелли, чьи идеи и образы прочно запечатлелись в сознании. Как бы там ни было, а плоды воспитания сказались наилучшим образом. Гордый успехами сына отец напишет родным: «Вся наша семья просто покорена знаниями нашего милого Альфреда и его удивительной способностью трудиться». Далее последует путешествие в Париж, где Нобель совершенствует познания в лаборатории профессора-химика Т. Пелуза (1807–1867), открывшего нитриты. Альфред открыл для себя тут радость любви. Но если его роман с химией будет длиться до конца дней, то роман с парижанкой завершился трагично – его возлюбленная погибла.

В то время Россия вела войны с Турцией, а затем и с Англией и Францией из-за так называемого «восточного вопроса». Российское государство нуждалось в оружии. Заводы Нобеля стали выпускать шпалы для первой в России железной дороги, винтовки и пушки. Решено было приступить и к выпуску паровых двигателей для военных кораблей. Все это обеспечивало Нобелям внушительные заказы. Иммануил Нобель изготовил 20 пароходов. Он считается основателем пассажирского судоходства на Волге и в Каспийском море. Наконец, Альфред, воспользовавшись изобретением итальянца А. Собреро, создавшего в 1847 г. нитроглицерин, приступает к его производству, чему способствует и финансист Перейра. Одновременно А. Нобель изобретает и взрыватель. В 1863 г. Нобель вернулся в Швецию. Первая попытка наладить производство взрывчатых веществ привела к страшному взрыву (1864). От здания не осталось и следа (взлетело на воздух 100 кг. нитроглицерина). Погибли все люди, работавшие на фабрике (включая Э. Нобеля). Однако вера в успех и упорный труд принесли свои плоды. Случай помог ему «изобрести» динамит (некий материал, кизельгур, использовавшийся как прокладка, случайно впитал нитроглицерин – так вот получился динамит). Динамит был запатентован в Англии и Швеции. Уже в первый год Нобель продал 11 тонн этого опасного продукта. Взрывчатое вещество с успехом использовалось повсюду (строительство Сен-Готардского туннеля, ряда каналов и т. д. и т. п.). В 1868 г. Шведская академия наук высоко оценила заслуги Нобелей: Иммануилу и Альфреду Нобелям вручена ежегодная премия за достижения в области искусства, литературы или наук и за важные открытия, принесшие пользу человечеству. Эта премия и станет прообразом знаменитой Нобелевской премии. Стоит упомянуть и об усилиях других братьев Нобелей, Роберта и Людвига, построивших на Кавказе (под Баку) завод нефтепродуктов (1877). В 1879 г. появилось «Товарищество нефтяного производства братьев Нобелей». Людвиг создал специальные, нефтеналивные суда (до него нефть доставляли в бурдюках по железной дороге или на верблюдах). На верфи шведского города Мотала был построен первый в мире танкер «Зороастр». Альфред так и не побывал на этих заводах, несмотря на неоднократные приглашения братьев. Нефть Баку приносила огромную прибыль, и Л. Нобель строил тут, наряду с заводом, школы, столовые, общежития и больницы для рабочих и персонала, создав систему социального обеспечения.

К старости Альфред Нобель стал подумывать о подруге жизни. Его отношения с известной пацифисткой Бертой Кински носили интеллектуальный характер. Ее роман «Долой оружие!» и организованные при ее участии мирные конгрессы привели к тому, что она, как скажет С. Цвейг, сумела «пробудить совесть Альфреда Нобеля, изобретателя динамита». От бесед с умными девицами деловые люди предпочитают отдыхать в объятиях глупых, но привлекательных и необузданных гризеток. А. Нобель нашел в Вене содержанку, еврейскую девушку. Софи Хесс была вульгарной девицей, но «с принципами». Она всех уверяла, что живет по старинному укладу. На них и клюют серьезные, почтенные мужчины в возрасте: «развращенная, но и не грешница, невинная, но и не целомудренная, достаточно прямая, но в то же время и немножко лгунья». Попытки сделать из нее леди оказались тщетны. Та по-прежнему глотала пустое чтиво, писала, как и прежде, с грубейшими ошибками. Зато проявляла удивительную сообразительность и живость при продаже любителям автографов интимных письма Нобеля.

Нобель отнесся к избраннице хорошо, не проявляя антисемитских чувств, хотя это было бы в порядке вещей в Швеции, как и повсюду в Европе. Правда, он изводил ее мелочными укорами, заставляя вести записи всех расходов, включая затраты на цветы и чаевые. Той в конце концов все это надоело до чертиков и она нашла себе любовника – венгерского офицера, зарабатывавшего на жизнь ремеслом жокея. Перед тем милая еврейская Даная «люто отомстила» ему, объехав практически все крупные отели в Австрии под именем «мадам Нобель». После этого, как я полагаю, Альфреду и пришла в голову спасительная мысль об учреждении Нобелевской премии. Он разочаровался напрочь не только в своей подруге, но и во всех женщинах. Умственный уровень и кругозор европейских дам решительно не мог его удовлетворить. Он как-то даже сказал: «Лично я не слышал ничего хуже речи парижанок: она мне кажется поразительно бесцветной, в отличие, например, от речи некоторых русских женщин, если только они не слишком «эмансипэ». Беседовать с ними одно удовольствие… К сожалению, они не любят мыла, а потому не будем требовать от них многого, будем снисходительными к ним». Не знаем, как там насчет мыла, но вот в моральном отношении еврейка оказалась куда более нечистоплотной. Алчность Софи и всего ее семейства выводили из себя даже уравновешенного и спокойного А. Нобеля. Они расстались. Но семейка, шантажируя Нобеля, продала ему его же любовные письма.

Тысячелетиями цари, вельможи и богачи всего мира не жалеют средств на дворцы, сокровища, скакунов, одалисок, оружие, слуг. А в это же время тысячи одаренных поэтов, ученых, художников, инженеров вынуждены влачить жалкое существование, не имея порой куска хлеба. Кое-где разжиревшие и наглые богачи открыто обрекли науку, образование, литературу страны на роль нищенок. Да будет им уроком и назиданием судьба мудрого и благородного Нобеля! В 1897 г. им было опубликовано завещание, по которому большая часть состояния А. Нобеля обращалась в капитал, доходы от которого ежегодно должны распределяться «в виде премий тем, кто за последний год внес существенный вклад в прогресс человечества». Создание такой премии не сразу встретило понимание и поддержку в Швеции. Вначале король Оскар II отнесся довольно прохладно к идее. Он даже обвинил его в непатриотичности. Швеция была буквально потрясена решением Нобеля. Все требовали отдать деньги на улучшение жизни народа. Но король все-таки утвердил устав Фонда и правила, присуждающие премии по физике, химии, биологии и литературе (1900). Так Швеция стала интеллектуальной и духовной властительницей мира! Как пишет Р. Сульман, секретарь А. Нобеля, этот удивительный человек обожал поддерживать идеи в сфере изобретательства и рационализации. Ему с Унге принадлежала идея создания управляемых ракет, подхваченная Германией.

В библиотеке Нобеля наряду с научно-техническими изданиями были художественные книги на французском, немецком, шведском, русском языках. Позже он составил и богатое собрание норвежской и датской классики (Бьернсон, Ибсен, Ли, Г. Х. Андерсен). Возможно, он был согласен с изречением, согласно которому «L'histoire est faite par des livres» («История сделана книгами»). Еще раньше, в 1893 г., им высказано намерение – учредить премию мира. Цель, по его словам, проста и понятна – если «не удастся преобразовать существующую систему, мы неизбежно вернемся к варварству». Речь еще не шла о разоружении, ибо оного «не удастся быстро достичь». Хотелось бы в назидание потомкам привести слова А. Нобеля: «Люди, заботящиеся лишь о получении максимальной выгоды, едва ли заслуживают уважения, а осознание истинных побудительных мотивов их деятельности способно омрачить радость человеческого общения». Нобель подтвердил семантику слова «nobilitas» (слава и родовитость). Он сумел сделать почти невозможное в этом безумном и алчном мире – он облагородил капитал!

К слову сказать, когда перед Шведской академией встал вопрос о том, кому же присуждать первую Нобелевскую премию по литературе, решение шведов было единодушным – только великому русскому писателю Льву Толстому (1897). Однако посетившему его В. Ланглету сам Толстой (в присущем ему духе) посоветовал наградить премией… русских духоборов, как «наиболее послуживших делу мира». Но так как шведы знали о духоборах не больше, чем о племенах, затерянных где-нибудь в сельве Амазонии, то они первым лауреатом премии по литературе (за 1901 г.) назвали мало кому известную даже у нее на родине, во Франции, поэтессу С. Прюдом, ныне забытую. Объясняя шведской интеллигенции отказ от премии, Толстой заметил: «Я очень доволен, что Нобелевская премия не была мне присуждена…, это избавило меня от большого затруднения – распорядиться этими деньгами, которые, как и всякие деньги, по моему убеждению, могут приносить только зло». К тому же писателю стало ясно, что эта премия (особенно в самом начале ее существования) приобрела, как бы это поделикатнее выразиться, явно политизированный характер. Ведь к Толстому уже не раз обращались с просьбой выступить «в защиту евреев» в России (Шолом-Алейхем, Ф. Гец, многие другие). В ответ на эти упорные попытки Толстой дал им четко понять, что он не продается и отказывается «быть своим» для определенных господ. Когда же его особенно достали эмиссары Сиона с их вопросами, что же так мешает евреям спокойно жить (и не только в России), он, прочитав все предоставленное ему по истории вопроса, изрек: «Мешает этому, я думаю, преимущественно та исключительность, та особенная миссия, которую приписывают себе евреи. Знать свою миссию народу, как человеку свое призвание, не только не нужно, но вредно. Человек и народ должны всеми силами делать то, что составляет его призвание, а не определять его, так как определить его и нельзя до самой смерти…»

Одна из первых Нобелевских премий в области естественных наук была вручена великой польской исследовательнице в области физики и химии Марии Склодовской-Кюри. Она – первая женщина дважды лауреат Нобелевской премии. О том, какие цели преследовала она как «изобретатель радия», свидетельствуют ее слова: «Физики публикуют результаты своих исследований всегда бескорыстно. Если наше открытие будет иметь коммерческое значение, то как раз этим не следовало бы пользоваться. Радий будет служить и для лечения больных людей. И мне кажется невозможным извлекать из этого выгоду». На тех же позициях стоял и ее муж, Пьер Кюри. Спустя двадцать лет после награждения М. Кюри скажет: «По соглашению со мной Пьер отказался извлечь материальную выгоду из нашего открытия; мы не взяли никакого патента и, ничего не скрывая, обнародовали результаты наших исследований, а также способы извлечения чистого радия. Более того, всем заинтересованным лицам мы давали требуемые разъяснения. Это пошло на благо производству радия, которое могло свободно развиваться, сначала во Франции, потом за границей, поставляя ученым и врачам продукты, в которых они нуждались». Как видим, начало и конец XX в. завершились великим достижением славянских Нобелевских лауреатов.

Мария Склодовская-Кюри и Пъер Кюри – Нобелевские лауреаты

Обратимся теперь к Норвегии… Эта небольшая страна с населением в 1 млн. человек имеет древнюю и славную историю. Согласно эддическим легендам, истинными предками норвежцев и их королей были древнескандинавские боги – конунги или «асы», пришедшие из Малой Азии (отсюда появилось их наименование «асы») еще в I в. до Рождества Христова. Одно время Норвегией управляли датчане. После низвержения Наполеона страну передали Швеции (1814). Вскоре там провозгласят независимость, приняв соответствующую конституцию.

Генрик Ибсен за своим рабочим столом

Заметное место в культурной жизни мира занял выдающийся норвежский писатель Г. Ибсен (1828–1906). Сын купца, Генрик рано понял важность практических знаний. В Шиене была датская школа. Письменность в то время в Норвегии была также датской. В Копенгагенском университете студенты-норвежцы создали «Норвежское общество». «У кого писатель учился и чему его учили, – пишет X. Хейберг, – особого интереса для нас не представляет, ибо в творчестве его мы не находим ни единого из семян, посеянных школой». Известно, что Ибсен очень стремился получить образование, ибо хотел стать врачом. В жизни будущего писателя было немало горьких потерь и разочарований. Как бы там ни было, а жизнь сделала из Ибсена врага добропорядочных мещан и буржуа, тех, кого он обычно называл толпой «с пустыми башками и тугим кошельком». Можно понять настороженное отношение к высшему обществу человека, который долгое время не имел даже приличного сюртука. Еще болезненнее ощущалось им отсутствие образования. В 1848 г. он направил сочинения по норвежскому языку частному учителю Штубу (одно из них называлось «Важность самопознания»), брал у него уроки греческого и латыни. По иным предметам занимался самостоятельно. Цель занятий очевидна – это «проложить себе путь к научной карьере». Революция 1848 г. во Франции и увлечение поэзией несколько изменили вектор его движения. Однако Ибсену все же удалось сдать экзамен на аттестат зрелости и продолжить подготовку на «фабрике студентов» Хельтберга, но в университет он зачислен не был. Звание студента открывало путь в Студенческое общество, где формировалась тогда духовная элита страны. Об этой школе и обучавшихся там великовозрастных учениках сохранились строки поэта Бьернсона:

Бородатые парни, иные за тридцать, Рядом с теми собрались учиться, У кого лишь семнадцать лет за спиной И кто весел, как воробьи весной. Моряки, что бросили школу и дом, Чтоб искать приключений в краю чужом, — Их нежданная жажда в пути истомила: Озарить светом мысли все, что есть и что было. Купцы, что читали книги тайком За прилавком – и разорились потом, И стали, банкроты, учиться «в кредит»… [23]

В дальнейшем Ибсен стал ведущим драматургом театра в Бергене, а затем и Национального норвежского театра. Это не принесло ему твердых доходов. Тогда он уехал в Италию, где и создал знаменитую пьесу «Пер Гюнт» (1864). В ней, как нам кажется, представлен подлинный лик западного мира в образе полулюдей-полутроллей. Возможно, именно поэтому многие выдающиеся скандинавы вначале отнеслись очень сдержанно к этому произведению. А писатель Г. X. Андерсен даже называл его худшей из прочитанных книг, композитор Григ долго откладывал написание музыки к пьесе, и решил взяться за нее только из-за гонорара. Пер Гюнт – скиталец, скандинавский Чайльд-Гарольд. Этот эльф знаний стремился вырваться из убогого мирка окружавшей его действительности. Загляните в его душу и вы узрите там талантливого учителя и ученика одновременно. Так, он говорит, обращаясь к героине:

Душу дам тебе и знанье, Коли есть на то желанье. Чуть зажжется в отдаленье Дня багряное сиянье, Я возьму тебя в ученье И примусь за воспитанье… [24]

Если бы Генрик Ибсен оставил нам (совместно с Григом) лишь одну песню Сольвейг, невообразимо печальную и одновременно сладостную мелодию любви, то и тогда норвежцы навсегда бы завоевали наши сердца… Но в Пер Гюнте им был воплощен образ Вечного Ученика, что скитается по миру, как мы бы сказали, в страстном желании овладеть сокровищами мировой культуры. Он жаждет увидеть Египет и Ассирию, узреть знаменитые пирамиды и колосс Мемнона, пойти за Черное море, направиться прямиком к Трое и бессмертным Афинам, увидеть Фермопилы, где пал Леонид и его герои, узнать древних философов и тюрьму, где сгубили Сократа. Что же это еще как не жажда познаний, трансформирующаяся в новом веке в нечто уродливое: в желание запродать душу дьяволу ради прибыли! Итак, в Норвегии в последней трети XIX в. возникла мощная культура и реалистическая литература, становившиеся популярными в Европе.

Подлинным музыкальным гением Севера стал другой великий норвежец – Эдвард Григ (1843–1907), композитор, пианист, дирижер. Его прадед был шотландцем. Он – автор сюит к драме Ибсена «Пер Гюнт», сонат, концертов, лирических пьес, а также 150 романсов и песен. О Григе нам известно относительно немного. Литературные труды его почти не издавались, а ведь статьи и письма Грига очень важны для понимания духовной жизни маэстро. Это тем более грустно, что более других скандинавских музыкантов он ставил перед собой задачи и сугубо просветительского характера. Вспомним, что во многом благодаря его инициативе в столице Норвегии Кристиании (с 1925 г. – г. Осло) возникло и «Музыкальное общество». В то время Норвегия не имела не только высших музыкальных учебных заведений, но даже и прилично организованных музыкальных школ. Почти все норвежцы обучались в Германии. Да и сам Григ признавал северогерманский характер их культуры. И хотя музыка норвежцев, возможно, более сдержанна, она вышла из германской школы. «Скандинавские музыканты большей частью получают образование в Германии, – писал Григ. – Казалось бы, бессмертные творения немецких композиторов великого классического периода с их чистотой рисунка и благородством архитектуры должны стать для молодых скандинавских музыкантов азбукой, которую постигают в детстве и на всю жизнь. Но, увы, классический период ушел в прошлое, а молодежь тянется к современным идеалам с их достижениями и… ошибками».

Григ выступил поборником новых методов образования. В их основе лежит изучение народного фольклора. В своих статьях он призывал поддерживать в учениках национальное чувство и впечатление. Символична оценка им в письме к Г. Финку, деятелю культуры Норвегии, роли национального фермента в творчестве художника: «История культуры показывает нам, что не умирает лишь искусство национальное». Григ хотел основать, вместе с музыкальной школой и семинарией, Музыкальную академию. Увы, все его усилия тут оказались тщетны. Привлекает также высокий гуманизм эстетических и музыкальных воззрений художника. В письме к А. И. Зилоти, русскому пианисту и дирижеру рубежа веков, он скажет: «Прежде всего нужно быть человеком. Подлинное искусство возникает только из человека».

Григ добился-таки того, о чем давно и страстно мечтал. Стал проповедником и пророком, подлинным чародеем царства звуков. К этому же стремились герои «Пер Гюнта» у Ибсена. Григ – певец Норвегии и всей Скандинавии. Та сдержанность, которую сам композитор определял как основную черту норвежского национального характера («Свойство это – боязнь обнажить душу»), стала, на наш взгляд, быть может главной составляющей всего скандинавского этноса. Но эта скрытность внутренних побуждений, эта сдержанная патетика, эта тонкость чувств по сей день составляют наиболее привлекательную сторону облика шведов, норвежцев, финнов, датчан и исландцев. И мы также «с бесконечной благодарностью носим их в нашем сердце» (слова, с которыми Григ некогда обращался к творениям русского искусства и к его создателям).

Мы радуемся, когда два любящих сердца обретают друг друга. Но какое же счастье, если соприкасаются и начинают творить во славу человечества гении… Ведь в конце 60-х швед Август Седерман сочинил к ибсеновскому «Пер Гюнту» песни в сопровождении фортепьяно (им был задуман также и спектакль). Но лишь Григу удалось слить красочные образы в неповторимую и восхитительную мелодию. Это была непростая задача. Вот что Григ писал в 1875 году из Дании известному норвежскому писателю и театральному деятелю Б. Бьернсону (1832–1910): «С «Пер Гюнтом» все идет так, как ты и предсказывал, он все еще душит меня, как кошмар, и едва ли я поставлю последнюю точку раньше весны. Меня заставила взяться за него денежная нужда, или, вернее, денежное предложение; может быть, не следовало этого делать… Однако постановка «Пер Гюнта» в Кристиании, между прочим, именно теперь может сделать доброе дело, ведь здесь материализм идет все дальше, стремясь задушить все, что есть святого и высокого для нас; я считаю, что должно появиться зеркало, где отразился бы весь нынешний эгоизм, и таким зеркалом будет «Пер Гюнт», так что возвращайся домой и строй свое здание. Люди должны увидеть собственное убожество прежде, чем ты уже будешь командовать парадом». Григ дает нам зеркало, мы же чаще предпочитаем жить в своего рода Зазеркалье.

Фотография, подаренная Э. Григом П.И.Чайковскому (1888)

Григ – талантливый воспитатель, средствами выражения которого были не слова, а звуки… Это, пожалуй, самый загадочный музыкальный мистик рубежа столетий, чьи идеи не раскрыты современниками. Впечатляет грустная лирика песен Сольвейг из оперы «Пер Гюнт». Отзвуки этого влияния слышны и в словах русского поэта А. Блока, который, восхищенный пением Сольвейг, скажет: «Голос твой – он звончей песен старой сосны! // Сольвейг! Песня зеленой весны!» Пока звучит его музыка, есть еще надежда, что мир прекрасной и высокой духовной культуры восторжествует. Не случайно герб рода Григов в Норвегии некогда украшала надпись «At spes – infracta» («Но надежда несокрушима»). Вспоминая Ибсена и Грига, повторим и строки норвежского национального гимна: «Да, мы любим эту землю». Григ – это «сама Норвегия; ее душа, ее во многом не разгаданная загадка…». Кажется, она слетает к нам с остроконечных елей, словно огоньки Св. Эльфа с матч попавших в бурю судов. Мелодия доносит в проникновенной тишине одиночество гения. Мысль соприкасается с водами норвежских фиордов… Немцы говорят: «Zu erfinden, zu erschliessen, Bleibe, Kunstler, oft allein!» («Чтобы изобретать, открывать, оставайся почаще, художник, один!»). Григ любил творить в одиночестве на берегу фиорда, сумев завоевать умы и сердца всей Норвегии.

В ряду знатных норвежцев стоит и имя писателя Кнута Гамсуна (1859–1952). Его жизнь складывалась более тяжело и трудно, нежели у двух упомянутых светил. Творения его отмечены глубоким психологизмом. В письме к жене он говорил, что Достоевский – единственный художник, у которого он кое-чему научился. Горечь писателя объяснима: соотечественники не протянули ему руку помощи. Гамсун впал в хроническую нищету. Дважды эмигрировал в Америку (работал батраком, конторщиком, приказчиком, кондуктором). Лишь роман «Голод» (1900) – ирония судьбы – принес ему кусок хлеба и мировую славу. Впоследствии его оценят в Германии (хотя он и приветствовал приход фашизма). Некоторые стороны образования затронуты им в «Последней главе», где выведена фигура ректора Оливера, «крупного ученого», разглагольствующего о просвещении народа, а на деле «набивающего мозги своих учеников мертвой книжностью».

Насколько близка эта земля России? Как все северные люди, они неторопливы и мудры. И в этой неторопливости и основательности, упорстве и мужестве они напоминают наших поморов. Говорят, что в Норвегии и сейчас живут около ста саамов (сколтов), считающих себя русскими. Дело в том, что еще в 1565 г. русский царь Иван IV Грозный дал грамоту на правление землями. Там им было дано разрешение на лов рыбы и говорилось: «А королям норвежским и шведским их не забижать». Кстати говоря, именно русские и обратили саамов в православную веру. Саамы в XIX в. считались подданными русских царей. Сейчас они поднимают вопрос о правах на свою землю в Европейском Суде и у норвежского правительства.

А как обстояли дела в датском королевстве? Чем интересен народ, обитающий на полуострове Ютландия? Эта страна играла одну из ведущих партий в северном «концерте». Нас в меньшей степени интересует борьба скандинавов за политическое или военное первенство (современная версия «Деяний датчан» Саксона Грамматика). К тому же, в отношении воззрений и нравов можно было бы сказать вместе с шекспировским Горацио: «Я не датчанин – римлянин скорей» («Гамлет»).

Описание датской старины начнем с идеально-романтической картины, которая предстает в поэтическом образе Христиана Первого, нашедшего воплощение в романтической саге В. Храмченко «Солнца Дочь и Король-Пастух» (Легенда Датской Свободы, или о Философии Правителя). В его описании предстает удивительная, сказочная страна ярких радуг. Дания выглядит тем местом, где как бы «воедино осуществилась Сказка с Былью». Здесь заправляет сказка. Король Христиан I попытался создать в Дании справедливый строй. Покровитель норвежской и шведской государственности вел жизнь францисканского священника. В его правлении на первом месте были нужды народа и цели государственного спасения. Он спокойно и без колебаний отчуждал крупные состояния датских богачей и властителей как «враждебные», при мощной и широкой поддержке со стороны народа. Автор говорит и о кровном родстве датских королей с монархами и правящими силами Европы: «Неведомо самому Принцу – Королю, что Датский Род сыграет существенную роль в укреплении Корней Царственного древа России, подрубленных в Смутное Время, и что Он – Христиан I отзовется спасительным эхом в бескрайних Российских пространствах Будущего, и оба деда Строительницы Руси – Екатерины Великой – будут принадлежать Его Роду, как и Матушка последнего Императора России – Николая II – Мученика Святого. Что в XX веке в Великобританиии будет править Ветвь Его Рода. И Дания на века станет Хранительницей Монархического Потенциала и его Преимуществ, что сделает богаче Выбор Путей Строительства Государств».

Если же отвлечься от выше рассказанной прелестной сказки, то мы увидим, что вся предыдущая история датчан была довольно мрачной. Впрочем, это присуще всем странам и народам. Убийства королей и сановников, не говоря уже о простом люде, считалось вполне обычным явлением. В пучине смут и кровавых распрей исчезали целые семьи (королевских и «благородных» кровей). И вот истории было угодно, чтобы в датский королевский кубок подмешали славянскую кровь! Мы не склонны делать на основании этого далеко идущие выводы. Но факт остается фактом: с Вальдемара I начался самый плодотворный период датской истории (не с Гамлета, а с Вальдемара!). Поэтому было бы содержательно неверно взять и вовсе опустить блестящее столетие датского средневековья, связанное с именами Вальдемаров и епископа Абсалона. Подобно тому как русские порой называют начало своей христианской истории «временем князя Владимира», датчане считают XII век «временем Вальдемаров». Вальдемар I Великий (1157–1182), по словам летописей, «объединил все королевство», «объединил всю монархию в Дании». Свое имя он получил от матери Ингеборг, которая, кстати, была дочерью новгородского князя Мстислава. Будущий великий правитель Дании родился на Руси (в Гордарике) и там провел свои лучшие, младенческие годы. Затем стал вести широкое светское и церковное строительство, возводя крепости и замки. Вальдемар Великий был женат на Софии, дочери новгородского князя Владимира и принцессы Рикицы. Из девяти его детей двое стали королями. Так, «русский след» вписан был в историю Дании.

О датчанах, как и вообще относительно всех скандинавов, можно было бы сказать словами русского поэта В. Брюсова, обращенными к северным народам вообще и к финскому народу в частности («Финский народ»):

Упорный, упрямый, угрюмый, Под соснами взросший народ! Их шум подсказал тебе думы, Их шум в твоих песнях живет. Спокойный, суровый, могучий, Как древний родимый гранит! Твой дух, словно зимние тучи, Не громы, но вьюги таит. Меж камней, то мшистых, то голых, Взлюбил ты прозрачность озер: Ты вскормлен в работах тяжелых, Но кроток и ясен твой взор. Весь цельный, как камень огромный, Единою грудью дыша, — Дорогой жестокой и темной Ты шел, сквозь века, не спеша; Но песни свои, как святыни, Хранил – и певучий язык, И миру являешь ты ныне Все тот же, все прежний свой лик… [29]

После смерти короля власть в Дании перешла в руки епископа Абсалона, который был скорее воин, чем монах (жизнь проводил не в молитвах, а в битвах и схватках). Страна обрела в его лице выдающегося деятеля культуры. Он поручил дружиннику Саксону Грамматику составить на латыни хронику Дании (1200 г.). Он основал столицу в местечке Хауну, построил крепость, даровал жителям торговые привилегии. Так возник Копенгаген (дат. – Kobenhavn, Купеческая гавань). Умер Абсалон в 1201 г. и покоится в монастыре Соре. Вальдемар II, прозванный Победоносным (1202–1241), лелеял имперские планы. Согласно легенде, во время битвы датчан в Эстонии в 1219 г. с небес спустилось кроваво-красное с белым крестом полотнище и таким образом датчане и обрели свой флаг Даннеброг (дат. – Dannebrog, Датское знамя). Захватив Эстонию, король Дании полагал долго удерживать эти места. Поэтому он и построил крепость в местности, получившей название Таллин (от дат. – Dann и linn – поселение данов). Постепенно на этом месте возник город Ревель… После правления Кнута Великого Дания вновь достигла больших размеров, став одной из крупнейших и влиятельнейших держав Северной Европы.

Весьма внушителен вклад Дании в мировую науку и культуру. Первое место занимает в ряду имен первого ранга астроном Тихо Браге (1546–1601), дворянин по происхождению, посвятивший жизнь тайнам и законам неба. Он внес огромный вклад в развитие астрономии. Не зря некоторые называли Тихо Браге «Гиппархом новой астрономии». Выходец из знатной семьи, Браге воспитывался у дяди. Семейство желало видеть его военным или юристом. Он изучал право в Копенгагенском университете. Но небу угодно было, чтобы он стал астрономом. Подтолкнуло его к такому решению затмение Солнца (1560 г.). Пораженный точностью и ясностью предсказаний, что несли в себе астрологические календари, Браге приступил к изучению науки. С этой целью отправился в Лейпциг продолжать там образование. Видимо, его семья имела склонность к естественным наукам. Сестра София отличалась познаниями в математике и астрономии (она даже изменила имя на Уранию). Получив наследство, а также два дома при монастыре, он тут же устроил в одном из них обсерваторию, в другом – лабораторию. Стал заниматься алхимией. Вскоре он женился на шведской крестьянке. В то время и проявилась важная способность Тихо Браге идти наперекор воле так называемого общественного мнения. Дворянин не имел морального права брать в жены крестьянку, равно как и не должен был заниматься столь «неприличными вещами», как математика или астрономия.

Отечество долгое время упорно не желало признавать его способностей… В результате Тихо Браге вынужден был покинуть родину и уехать в Германию, где ему оказали покровительство государи Вильгельм IV, ландграф Гессенский, курфюрст Саксонский Август. Жизнь Браге в Виттенберге и Ростоке полна трудов праведных (и приключений). Ему удалось сделать великолепный квадрант с помощью братьев Гайнцель. Думается, что гораздо труднее было изготовить нос, которого он лишился во время дуэли (искусные немецкие мастера ухитрились сделать ему новый нос из золота и серебра, так что не отличишь от настоящего). Он известен и тем, что был оппонентом Коперника, находясь во власти прежней системы мышления и считая, что Земля остается в центре Вселенной. В каком-то смысле он был прав, ибо Земля и в самом деле находится в центре мыслящей Вселенной, которую пока что постиг наш опыт.

Наконец датский король Фредерик II устыдился и стал просить ученого вернуться на родину. Чтобы скрасить неприятный осадок, он подарил Браге остров Гуэн в Зундском проливе, в двадцати верстах от Копенгагена. Тогда тут, опять же по воле великодушного и обожающего науки монарха, астроному выстроили знаменитую обсерваторию с пристройками для семейства и прислуги (1576). Сам король, его сановники, даже французский посол Данзес принимали участие в закладке храма, посвященного философии и созерцанию небесных светил. В главном здании кроме обсерватории помещались музей, библиотека, лаборатория. Для наблюдения за звездами рядом с Уранибургом он выстроил обсерваторию Штернберг. Здания снаружи были украшены статуями наиболее знаменитых астрономов от Гиппарха до Коперника. Это место вскоре стало знаменитым у любителей астрономии и у знатных особ. Браге устроил здесь подобие научной школы, где обучал астрономии учеников, приезжавших сюда из разных городов и стран. На все эти сооружения, включая вторую обсерваторию Штернберг (или гора звезд), соединенную с первой подземным ходом, король истратил 100 тысяч рейхсталеров. Примерно такую же сумму из наследства добавил сам Тихо Браге. Чтобы вознаградить астронома, Фридрих II выделил ему пожизненную пенсию в 2 тысячи рейхсталеров в год, дал имение в Норвегии и каноникат (участие в церковных доходах) при церкви Ротшильда, что принесло ему еще тысячу рейхсталеров. Знать возненавидела его люто. Да и ученая братия не простила ему успехов и огромнейшей популярности. Браге изготовлял эффективные лекарства, которые раздавал бесплатно посетителям и проживавшим тут крестьянам. Медики узрели в нем конкурента.

Великий датский астроном Тихо Браге

Особо стоит сказать о роли Уранибурга – первого истинно научного учреждения не только в Дании, но и во всей Европе. Оно выполняло одновременно роль таможни. Тут собирали налоги за проход торговых судов через пролив. Это являлось одним из самых заметных источников богатств Дании. Браге считают пионером использования прикладных достижений и возможностей науки. Собственный вклад ученого в науку не ограничился открытием новой звезды в созвездии Кассиопея. Изыскания с помощью специально изготовленных приборов помогли сделать точные наблюдения о положении звезд и планет, что превзошло все сделанное ранее в этой области. Немало сделано им и для уточнения законов движения планет. По словам английского ученого Бернала, научная работа Браге разнесла вдребезги всю прежнюю систему Аристотеля.

Это самый авторитетнейший астроном второй половины XVI в. Будучи убежден, что Земля неподвижна, он стал основным оппонентом доктрины Коперника. Заслугой его можно считать приведение доказательств отсутствия материальных сфер, по которым, как считали многие, и движутся планеты.

«Движением комет доказано, – писал он Кеплеру, – что небесная машина – это не твердое тело, непроницаемое, составленное из различных реальных сфер, как до сих пор думали многие… Таким образом, нет никаких сфер: они не существуют реально на небесах, но допускаются только в целях облегчения преподавания и изучения». Он усовершенствовал технику наблюдений и измерений, ввел практику наблюдения планет во время движения, ведя наблюдения невооруженным глазом. Т. Кун в книге «Коперниковская революция» отмечал: «Наблюдения, осуществленные с помощью современных телескопов, показывают, что результаты наблюдений Браге по определению положения неподвижной звезды имеют степень точности до 1 или даже еще большую; это выдающийся результат для наблюдений невооруженным глазом». С его именем связывают начало естественнонаучного образовании. Он читал лекции по астрономии в университете Копенгагена.

После смерти короля, пользуясь молодостью наследника, враги начали настоящую травлю ученого. Это привело к тому, что он был вынужден покинуть родину. Перед отъездом Браге писал: «Всякая земля – отечество для сильного; а небо есть везде» («Omne solum forti patria et coclum undique supra est» – лат.). В последние годы вместе с Кеплером он работал в алхимико-астрологическом институте в Праге (у императора Рудольфа II). Осуждать его за это было бы нелепо. То была переходная эпоха. Кеплер по этому поводу говорил: «Бог обеспечил всякое животное своими средствами существования – астрономов же он обеспечил астрологией». Сам факт существования субсидируемых научных исследований в Дании на заре научной деятельности свидетельствовал о том, что эта страна по сути дела шла в ногу с самыми передовыми странами Европы.

Специфика любых научных исследований такова, что вчерашние успехи и победы вовсе не гарантируют вечного лидерства. Если во главе страны вдруг на ее беду окажутся недалекие люди (попросту говоря, олухи), на том месте, где вчера еще был прекрасный град науки, могут остаться лишь руины. Печальной оказалась и судьба научного центра Урания, созданного Браге. Правительство бросило этот великий памятник его славы на произвол судьбы. Оставаясь без надзора, здание постепенно разрушалось. Жители и рыбаки камень за камнем растащили его полностью. Когда же через 74 года после отъезда отсюда Тихо Браге Парижская академия наук послала экспедицию на остров Гуэн для точного определения широты обсерватории, выяснился грустный и позорный факт: от дворца не осталось и следа, и надо было сделать обширные раскопки, чтобы отыскать фундамент здания. И все-таки, как сказал о нем Г. X. Андерсен в сказке «Хольгер-Датчанин» словами одного из своих героев, Тихо Браге тоже владел мечом, но употреблял его не затем, чтобы проливать кровь, а затем, чтобы прокладывать верную дорогу к звездам небесным!

Толчок развитию наук дали и другие ученые Дании. Так, Томас Бартолин (1616–1680) открыл лимфатическую систему человека. Николай Стено (1638–1686) стал одним из основателей геологической науки. Изучая геологию Тосканы, части Апеннин и ее равнины, сравнивая отдельные пласты, он обнаружил сходства окаменелостей с ныне живущими организмами. Благодаря ему геология стала увлекательной и живой книгой, по которой можно читать события миллионнолетней давности. Велик вклад в науку и других ученых. Оле Ремер (1644–1710) измерил скорость света, X. Эрстед (1777–1851) обнаружил электромагнетизм и элемент «алюминиум», Н. Финсен (1860–1904) впервые применил лечение световыми лучами болезней кожи, И. Фибигер (1867–1928) искусственно привил рак животным в лаборатории, Р. Раск (1787–1832) основал науку, известную как компаративная лингвистика, Нильс Бор (1885–1962) стал отцом современной ядерной физики. Н. Бор был сыном профессора Копенгагенского университета Кристиана Бора, его деды и прадеды руководили школами. Мать принадлежала к банкирской еврейской семье, давно натурализовавшейся в Дании. Имя Н. Бора стоит в одном ряду с именем Э. Резерфорда, получившего Нобелевскую премию за открытие природы радиоактивного распада как естественного превращения элементов (1908 г.).

Однако если вы спросите любого человека, кого из датчан он помнит, кто из них наиболее знаменит, с уверенностью можно сказать, что он назовет имя писателя-сказочника Ханса Кристиана Андерсена (1805–1875). Сказки не только принесли ему лично мировую славу, но и закрепили за Данией титул своеобразного королевства сказок. Дети всего мира по сей день вырастают на них. А сколько радости и слез, сколько нешуточных переживаний, сколько неподдельного счастья доставляют герои его сказок о снежной королеве, стойком оловянном солдатике, Оле-Лукойе и др. По популярности их, видимо, можно сравнить с героями сказок Пушкина, Ершова, Перро, братьев Гримм, Киплинга, знаменитых арабских сказок «Тысяча и одна ночь»… Родился Андерсен в старинном датском городе Оденсе, городе резчиков, лежащем на острове Фюн. Эта обитель, где родился и жил великий сказочник, и в самом деле больше всего напоминала «игрушечный город, вырезанный из почернелого дуба». И дед и отец его были резчиками по дереву. Интересно, что из такой же семьи резчика вышел один из самых известных скульпторов девятнадцатого столетия, датчанин Бертель Торвальдсен. Хотя отец Андерсена и был бедным башмачником, но его бедность компенсировалась добротой. Сына своего он безумно любил, позволяя ему заниматься тем, что ему нравится. Истинными воспитателями Кристиана стали природа, сказки отца и театр. Единственный ребенок, он с первых лет жил в атмосфере чуда. Все способствовало тому, чтобы в его душе поселилась муза поэзии – корабли, устремляющиеся в неведомые дали, сказки, возникающие бог весть откуда, истории, пленяющие воображение (ему рассказывали, что якобы прямо под мельницей, на другом конце земного шара, расположен Китай и что китайцы уже ведут подземный ход и, возможно, вскоре появятся и в Оденсе). Увидев однажды спектакль, он был так им очарован, что устроил свой театр на дому, в котором выполнял одновременно роли автора пьес, актера, музыканта, певца и художника-декоратора. Это увлечение даже отвлекло его от учебы. Грамотой он овладел позже, чем одногодки, и до пожилых лет делал порой орфографические ошибки. Писатель К. Паустовский, у которого нами взяты эти сведения, писал, что первые сказки мальчуган услышал от отца и старух из соседней богадельни. Весь день старухи пряли серую шерсть и, сгорбившись, бормотали свои нехитрые рассказы. Мальчик затем переделывал услышанные им рассказы, на свой манер украшая их и расцвечивая свежими красками, и в неузнаваемом виде рассказывал их богаделкам (уже от себя). Те ахали и шептались, что маленький Кристиан слишком умен и потому вряд ли долго заживется на свете.

Первые годы Андерсена в Копенгагене отмечены борьбой с нищетой и холодным безразличием датского света и интеллигенции. Господа советники и профессора травили его талант как только могли. Ему не желали простить его бедности и в особенности полной непохожести его воззрений на взгляды филистеров и собственников-обывателей. Позже сам он с горечью говорил: «Все хорошее во мне втоптали в грязь». Однако истинно мудрый, талантливый и доброжелательный человек все же никогда не позволит злым обстоятельствам взять над собой верх. Он оказывается сильнее дурных обстоятельств… Так было и с писателем Х.К. Андерсеном. До конца дней он любил простой народ и как мог старался защищать его. Он вошел в «Рабочий союз» и первый из датских писателей «пошел в народ» (стал читать ему свои сказки). В отместку жадным богачам и пустым правителям он сочинил сказку о голом короле. Когда умер его друг, сын бедняка, скульптор Торвальдсен (1844), Андерсен вывел на похороны всех детей Дании. Те спели написанную им самим и посвященную скульптору кантату.

Семена творчества рассеяны всюду. Он и находил их везде. Поэт Ингеман однажды сказал: «Вы обладаете драгоценной способностью находить жемчуг в любой сточной канаве». Но, как известно, истинный жемчуг не растет в канавах. Жемчуг творчества пребывает в морских глубинах, омываемый потоками воображения и впечатления. Андерсен любил путешествовать. В одной из своих сказок устами студента он высказал и заветное желание: «После смерти мы будем перелетать с одной звезды на другую». Андерсен побывал в Риме, Париже, Афинах, Константинополе, Лондоне и Амстердаме, где встречался с Гюго, Бальзаком, Дюма, Гейне, Листом, Вагнером, Шуманом, Мендельсоном, Россини, Диккенсом. Он объездил Европу, посетил Малую Азию и Африку, на что философ С. Киркегор несправедливо заметил, что ему «скорее подошло бы проехаться в почтовой карете и посмотреть Европу, нежели обозревать историю сердец». Одно другому не помеха. С помощью воображения Андерсен смог донести до детей сам феномен фантазии. Описывая его творчество, Г. Брандес сказал, что никто иной как Андерсен «открыл дитя» в Дании. Нам кажется, что гораздо более важным было то, что он открыл детям чудную землю любви и волшебства! Если в мире поэзии и фантазии царил Х.К. Андерсен, областью скульптуры безраздельно завладел Б. Торвальдсен (1768–1844), то в царстве мысли правил философ, писатель и теолог Срен Киркегор (1813–1855). Выделяя избранных, боги заботятся о том, чтобы те не переходили черту человеческих возможностей. Андерсена вот обвиняли в излишней простоте. Торвальдсен признавался, что ему легче изваять статую, чем написать письмо (литературное наследие его невелико). Киркегор в начале творческого пути как философ и писатель более всего страдал от несовершенства языка и стиля. По мнению Г. Брандеса, именно Киркегор во всех отношениях оказался самой «индивидуализированной частью датской истории культуры».

Домский собор в г. Оденс (Дания) и «Сад сказок»

Киркегор оказал заметное влияние на формирование мировоззрения деятелей западноевропейской и русской культуры, став предшественником экзистенциализма. В его лице мы видим некоего «мирового звонаря» абсолютного духа. Появление философа такого ранга не частое явление в небольших странах. Это случалось редко и в Европе, где преклонение перед наукой, культурой и образованием вполне обычное явление. Киркегоры не были богачами. В молодые годы отец философа даже проклинал Бога за постоянно преследовавший семью голод. Все, кто смог, тогда уехали из деревни. Позже отец с помощью торговли разбогател. Будучи весьма образованным человеком, он любил вести умные беседы с сыновьями. Сам Киркегор в воспоминаниях отмечал, что детство его было счастливым, ибо оно обогатило его этическими впечатлениями, а память об отце стала «самым драгоценным» из его воспоминаний. Воспитание в семье было строгим, но умным. Отец перед ним поставил задачу – стать в классе третьим к концу года, но не давал никаких наставлений, не проверял уроков. Вс решал сам ребенок. Таким образом мальчик постигал чувство долга и ответственности. В их доме бывали умные и почтенные люди (епископ Мюнстер и другие). К тому времени отец был уже богатым человеком, владея в Копенгагене шестью домами и получая немалые суммы за их аренду. Казалось, жизнь семьи складывалась вполне благополучно. Брат Сеена, Петер, получил в 1829 г. диплом доктора теологии, стал епископом в 1856 г., а затем и министром (1867). В 1830 г. уже сам С. Киркегор сдал экзамены и поступил на теологический факультет Копенгагенского университета. К тому времени и относится пробуждение в нем интереса к философии. Все сходили с ума от Гегеля. Говоря словами одного писателя, тот был «на столах и в головах». Дания, как и Россия, узрела в нем пророка откровения. Киркегор вступил в борьбу с гегельянством, резонно посчитав, что нельзя все многообразие бытия втиснуть в систему. Но прежде чем бороться с Гегелем, ему предстояла жестокая и тяжелая борьба с жизненной философией отца, задача тем тяжелее, что он любил и глубоко уважал отца. Что же произошло? Где пролегла трещина в их взаимоотношениях?

Отец был человеком верующим и высокоморальным. Но жизнь приготовила и ему суровое испытание. Женившись, он вскоре потерял жену, не успевшую стать матерью. Год спустя он женился на служанке. Отношения складывались непросто. Говорили, он взял ее силой. Вдаваться в детали не будем. Ясно одно: это нанесло травму семейству. С. Киркегор в дневниках ни разу не упоминает о ней, хотя отца вспоминает часто. Заключенный между супругами брачный контракт ущемлял право жены. Опекунское ведомство даже заявило протест. А ведь она рожала ему детей и воспитывала их, скользя «подобно тени» по жизни. Отец ушел от дел и жил на ренту, проводя время в размышлениях и чтении. В принципе, чтобы понять эту ситуацию, не нужно никаких Фрейдов. Отец на словах учил сына одному, а сам в жизни поступал иначе. Таких семейных конфликтов в любой стране мира пруд-пруди… Естественно, что сын обозвал отца лицемером. Когда Киркегор стал готовиться к получению степени по теологии, в его сердце уже поселилась пустота. И тогда вера дала трещину. Он заявил всем, что более не видит идеи, ради которой можно было бы жить и умереть. И, действуя сообразно с популярным у датчан девизом: «Тот человек не молодец, кто сроду не был пьян», пустился в развеселую жизнь. Вместо скучных лекций на отвлеченные теологические темы он бродил по улицам, проводя часы в гуще веселых компаний в кафе, легко залезая в долги. Учебой он себя не перегружал, зато его частенько можно было видеть на оперных спектаклях в театре. Он обожал слушать и музыку Моцарта. Затем (кроме женщин) его стали привлекать и занятия философией.

В споре христианства с жизнью он предпочел последнюю, считая, что и у нее есть свои права на человека. В то же время это не значило, что он стал безбожником. В те времена в богобоязненных и приличных семействах такой вопрос вообще не ставился. Он усомнился не в существовании Бога, а в том, является ли Бог Богом любви (П. Роде). В его дневнике за 1835 г. находим такие слова: «Когда я внимательно рассмотрел большое количество человеческих феноменов из христианской жизни, то мне начало казаться, что христианство, вместо того чтобы даровать им силу, да-да, христианство лишило этих индивидов, если сравнить их с язычниками, их мужского начала, и соотносятся они сейчас, соответственно, как мерин и жеребец». В молодости бывает такая пора, когда университет начинает напоминать злачное заведение, а то и чего доброго, Господи спаси и помилуй, даже публичный дом. Вот и Срен посетил заведение, где запомнилось «звериное хихиканье» дам.

На этой площади в Копенгагене жил датский философ Срен Киркегор

Нет наслаждения без расплаты. Его отец некогда (еще подростком) проклял Бога. И потом в нем всегда жило предчувствие того, что его дети не переживут возраста Христа… Странно, но ни один из них так и не перешагнул за эту черту. Когда отец был в преклонном возрасте, среди его детей (а их было семеро) начался настоящий повальный мор. От семи детей в живых осталось двое сыновей. Отцом овладела жуткая меланхолия. Каково ощущать себя Иовом на пепелище надежд. Увы, крайняя степень меланхолии привела сына к безумию, а затем и к преждевременной смерти. Есть некий трагизм в том, что оба брата прожили менее 34 лет. В такой вот мрачной атмосфере страхов и сомнений рос Киркегор, словно ощущая нависший над ним безжалостный рок. Свои отношения с отцом философ впоследствии назвал «крестом, установленным на могиле желаний». Это отразилось на впечатлительном уме молодого человека. Ему стало казаться, что их семья «должна исчезнуть, должна быть стерта могучей Божьей дланью, должна быть забыта как неудавшаяся попытка». Разумеется, и Бог делает попытки, которые не назовешь удачными, но не в этом случае.

После смерти отца С. Киркегор вошел в пору умственной зрелости. Он стал-таки кандидатом теологии. Вскоре он анонимно опубликовал критическую работу «Из бумаг еще живущего», где укорял Х.К. Андерсена, говоря, что это «несчастный бедолага» и что в его сказках «совершенно отсутствует какая-либо жизненная философия». По некоторым свидетельствам, он, как и Достоевский, страдал припадками эпилепсии, что по датским законам считалось тогда опасным и позорным. Киркегор влюбился в Р. Ольсен, которая была моложе его на десять лет, но за помолвкой последовал его отказ от свадьбы. Жестокий удар для девушки, искренне его любившей. П. Роде пишет о них так: «Она была дитя природы, юное и невинное, вдохновляемое само собой разумеющейся самоотверженностью. Он же был артефактом, высокоценным искусственным продуктом, тысячу лет выводимым в пробирке; он был человеком, переполненным сознанием греха задолго до свершения самого греха; одним словом, как биологическое существо он был калекой». Тем не менее этот вагнеровский продукт может увлечь, ранить или даже убить живую душу. «Он пожертвовал мною ради Бога», – скажет его возлюбленная. Он так объяснил свой поступок: «Немало мужчин стали гениями благодаря женщине… но кто в действительности сделался гением, героем, поэтом, святым благодаря той, которая стала женой? Если бы я женился на Регине, то никогда не стал бы самим собой». Любовь не разрубила гордиев узел философии, как и отказ от нее. Возможно, он просто не мог любить и быть мужем. Это лишь пустое оправдание своих собственных несовершенств, которые раскрываются им в его же псевдониме, который он принял, – «Иоганнес Климакус». Возможно, тут большая часть ответа. Все это, разумеется, не могло не отразиться самым негативным образом и на творчестве философа.

Философские взгляды он выразил в работе «Или – или», написанной им в 1843 году. Киркегор считал необходимым не только обосновать кредо своей жизни, но и воплотить его в реальность. Его мятежный ум обрушился на церковь, общество и государство. Спасение он видел в установлении некоего этического идеала, которому надо следовать в этой жизни вопреки всем превратностям судьбы. В «Или – или» есть строки: «Дон Жуан, следовательно, – это воплощение демонического начала, определяемого как чувственное; Фауст – воплощение того же начала, определяемое как интеллектуальное или духовное, что исключается христианским духом». Возможно, сам Киркегор – охладевший Дон Жуан, ставший в конце жизненного пути Фаустом. Не случайно, два начала (дух и плоть) жили в нем рядом, переплетаясь, то и дело вступая друг с другом в непримиримую, смертельную вражду. Что же до его таланта, то иные даже утверждают, что «как психологу ему был равен лишь Достоевский» (Р. Касснер). Не хотелось бы винить датское общество в том, что оно отнеслось без должного почтения и пиетета к философу. Тем более что все общества одинаковы как в счастье, так и в несчастье. Правда, в его наследственности видны черты жестокости, как и в его отце. Но данная черта кажется вообще характерной для западной цивилизации. Запад – это общество масок, двойных и тройных стандартов, постоянного и узаконенного лицемерия. Оно в нравственном и умственном отношении являет собой триумф вульгарности, несмотря на дипломы Оксфордов, Кембриджей, Геттингенов, Копенгагенов. Впрочем, философ, по крайней мере, был честен, говоря: «Я не думал, что вульгарность – это единственное общественное мнение Дании, но теперь могу успешно доказать, что дело обстоит действительно так». И читаем: «Того, что здесь, в Копенгагене, господствует жуткая тирания грубости и вульгарности, – всего этого не замечают вследствие того, что каждый в отдельности вносит в это сравнительно малую лепту. А если немногие лучшие, печально-умудренно заботясь о собственном благополучии, постоянно уходят в сторону, укрываясь в материнском подоле или в лоне семьи, находя убежище в немногих сравнительно благородных кружках и компаниях, – то этого никто никогда не в состоянии заметить. Поэтому я и не хочу отступать и хорошо знаю, что я делаю, в то время как всякие умники почитают меня за сумасшедшего. День, когда чернь этого города начнет бить меня по голове (а день этот, видимо, не за горами), и станет днем моей победы. Тогда-то увидят, во что, в какие мерзости все это вырождается, и одновременно поймут, в чем именно заключается моя вина: в том, что я одиночка, что у меня хватило мужества правым делом заслужить самого себя. Датчане – трусливейшие бабы, и быть может не столько даже на войне, сколько тогда, когда речь заходит о неприятностях. Скоро датский народ перестанет быть нацией и превратится в стадо, подобное евреям; Копенгаген – это вовсе не столица, а истинное местечко».

Его целью стал поиск истины, но истины для себя. Эгоизм индивидуалиста? Ведь он считал, что чем больше развивается личность, тем меньше она заботится о всемирно-историческом. Ради человека он замахнулся на Бога. Тезис его прост и по-своему даже гуманен: утрата Бога или его смерть равносильны нахождению и обретению утраченного смысла жизни. Верна мысль о том, что мир, взбудораженный слишком большим количеством знания, нуждается в новом Сократе! Киркегор не уставал прославлять простого человека, его труд. Многие герои оказались сброшены им с пьедестала, и их место занял обычный труженик! Вот она, экзистенция будущего! Он призывал смотреть на труженика, как «на самого почетного члена общества». Его борьба за обретение собственного «я» и за кусок хлеба имеет высокое воспитательное значение.

Голос его поражал «ужасом, как вздох гигантов», поражал тех, кто не желал взглянуть в глаза правде. Самое популярное сочинение Киркегора «Страх и трепет» написано в 1843 г. Привлечем внимание лишь к одной высказанной в нем мысли, к мысли о том, что самое чудовищное – это бездуховность… Бездуховный человек – это говорящая машина, даже если он с успехом обучался «философским высокопарностям или же знанию веры и политическому речитативу». Глубокий смысл, на наш взгляд, имеет и его фраза о том, что зло нашего времени – в «заигрывании с реформаторскими вожделениями». Главная же ложь заключается в том, что нельзя реформировать этот несправедливый мир, не пробудив «себя самого». А еще он учил ни за что на свете не предаваться отчаянию. Отчаяние – это великий грех и смертельная болезнь. Хотя и нет никого, кто не сталкивался бы с ним. Наш святой долг уметь противостоять ему. Философ говорит: «Итак, бесконечным преимуществом является то, что мы можем отчаиваться, и, однако, отчаяние – это не просто худшее из страданий, но наша гибель… Похоже, что подниматься – это не быть отчаявшимся». Киркегор призывал нас взять на себя всю ответственность за наши жизненные успехи и неудачи (за свое Я). Если этого не сделаем сами, не докажем делом и трудом права на жизнь, никакой Бог нам не поможет. И Киркегор хочет помочь слабому люду, чья «религиозность составляет его несчастье». Таков был этот философский «принц одиночества» датчан.

Памятник Киркегору в саду Королевской библиотеки

Специалисты увидели в нем предтечу нашей жестокой эпохи, говоря, что он «визионерски вычислил нашу эпоху и пригвоздил ее к позорному столбу». К. Ясперс (1883–1969), представитель экзистенциального направления мысли, писал в книге «Смысл и назначение истории»: «Эта экзистенциальная философия не может обрести законченного выражения в каком-либо произведении или окончательного завершения в существовании какого-либо мыслителя. Свои истоки и одновременно ни с чем не сравнимое расширение она обрела у Киркегора. Киркегор, который в свое время стал сенсацией в Копенгагене, затем был вскоре забыт, получил большую известность незадолго до начала Первой Мировой войны, но оказал значительное воздействие лишь в наше время. Шеллинг вступил в своей поздней философии на путь, на котором совершил экзистенциальный прорыв в немецком идеализме. Однако так же, как Киркегор, напрасно искавший метод сообщения и пытавшийся найти выход в технике псевдонимов и в «психологическом экспериментировании», Шеллинг похоронил свои подлинные импульсы и видения в им самим созданной идеалистической систематике, которой он в юности держался и не мог преодолеть. В то время как Киркегор сознательно занимался самой глубокой философской проблемой, проблемой сообщения и, стремясь к непосредственному сообщению, пришел к поразительно неудачному результату, который тем не менее потрясает каждого читателя, Шеллинг как бы пребывал в бессознательности и может быть открыт, только если идти к нему от Киркегора. Из другого корня, не зная обоих мыслителей, вступил на путь экзистенциальной философии Ницше». Всеми ими двигало одно чувство – отчаяние. Он не одинок среди тех, кто отринул буржуазный миропорядок. Жизнь на Западе у многих вызывала ощущения бессилия, страха, безнадежности. Запад демонстрировал полный абсурд миропорядка. Неужели философ не видел выхода в век триумфа науки, культуры, образования?! Откуда столь мрачные мысли в век позитивизма? И. Гарин воплотил в своеобразной поэтической форме предполагаемый образ мыслей датского философа С. Киркегора:

Я ненавижу человечество, Я от него бегу спеша. Мое единое отечество — Моя пустынная душа.

В число просветителей Дании входят многие славные имена: историк, философ, создатель национального театра Л. Хольберг (1684–1754); фигура европейского масштаба, профессор эстетики в Копенгагенском университете, представитель датского романтизма А. Г. Эленшлегер (1779–1850); поэт и педагог Н. Ф. Грундтвиг (1783–1872), создавший «высшие народные школы» и ратовавший за единство скандинавских народов; выдающийся критик и литературовед Г. Брандес (1842–1927), чьи работы мы часто и с удовольствием цитировали.

Что касается собственно образования, то первые датские учебные заведения (кафедральные школы) оформились в эпоху Средневековья в Виборге, Рибе, Росквилле в XII веке. В XVII–XVIII вв. начальное образование все еще «влачило жалкое существование», но после принятия в 1814 г. закона об учреждении начальной массовой школы (первый подобный закон в Западной Европе) ситуация меняется в лучшую сторону. Заметим, что хотя идеи равенства в начале XIX в. распространились повсюду, одна лишь Дания первой законодательно обеспечила реальные возможности для получения всеобщего образования (после принятия в XIX в. важных законов «О начальном всеобщем обучении в городах» и «О начальном всеобщем обучении в сельской местности»). Ученые школы затем были трансформированы в самостоятельные учебные заведения гуманитарной ориентации. Гуманитарии практически подготовили цвет датской элиты, которая в дальнейшем вывела страну в культурные лидеры. В наши дни В. Рогинский писал: «В XIX в. Дания оказалась на первом месте в Европе по уровню грамотности: с 1814 г. впервые на континенте здесь было введено обязательное начальное образование. Во второй половине века создаваемые повсеместно по инициативе великого датского просветителя, философа и епископа Николая Грундтвига так называемые «народные университеты», то есть школы для взрослых, где можно было получить образование по многим отраслям знаний, способствовали дальнейшему повышению уровня культуры всего населения страны. В этом Дания стала образцом, которому потом последовали страны Северной Европы, а также другие европейские государства».

В педагогике, помимо Н. Грундтвига, следует назвать Кристена Кольда (1816–1870). Он организовал в середине XIX в. независимую школу и среднюю народную школу. Начинал он с работы подмастерьем сапожника в магазине отца, но в 1836 г. закончил педагогический колледж. Хотя он и не создал ничего фундаментального по вопросам образования (лишь один трактат «Om Bomeskolen», 1850 г.), его влияние на эту область велико. Даже сегодня о нем ходят легенды. Стоит напомнить, что его «пробуждение» состоялось в том же 1834 г., что и у Киркегора. Если философия Киркегора мрачна, то идеалы Кольда радостны и светлы. Он говорил о жизни так, используя примеры в виде педагогическо-дидактических притч: «Прежде я думал, что Бог – это полицейский или строгий учитель, который наблюдает за нами и дает затрещину, когда мы плохо себя ведем. Теперь я понял, что Бог любит и человечество, и меня, и я тоже почувствовал любовь к человечеству – и, в меньшей степени, к себе самому – и почувствовал радость от того, что Бог любит меня. Я внезапно наполнился жизнью, энергией, радостью, силой, чего раньше не было. От этого открытия я буквально был готов прыгать от счастья». Вначале друзья решили, было, что он сошел с ума. Но самое главное, на наш взгляд, то, что в итоге он понял-таки, как «силой слова можно сделать людей счастливыми». Наибольшее распространение взгляды Кольда получили среди фермеров и крестьян. Он считал, что образование только тогда даст прекрасные результаты, если оно сочетает в себе патриотизм как основу воспитания и религиозные чувства, и если оно раскрывает светлые и духовные начала в человеке. В 1838 г. публикуется его работа «Школа жизни и академия в Соэре», а с 1851 г. начала работать средняя школа Кольда. Методы обучения были демократическими: отсутствовали обязательные домашние задания, самостоятельно изучались лучшие авторы, вместе трудились. Учителя жили и ели вместе с учениками. Начали создаваться независимые школы (в том числе в Далуме). В основе его педагогической концепции лежал гуманистический взгляд на природу и человека. Ум и профессиональные знания, бесспорно, он считал важными, но не это главное. Важнее стать на путь истины и справедливости. Лишь требования истины, правды, справедливости, культурности делают людей истинно гуманными и просвещенными. Надо обеспечить такие условия для развития твоей страны и народа, чтобы жизнь нации продолжалась. Высокую оценку состояния образования в Дании встречаем в дневнике французского писателя Эдмона де Гонкура. Описывая свою встречу с Г. Брандесом, он отмечал: «Брандес очень интересно рассказывал о разных учрежденных им на родине обществах, призванных дать образование людям из народа, которые продолжают оставаться там крестьянами и рабочими, не то что французский крестьянин или рабочий; этот едва вбив себе в голову крупицу школьной поэзии, считает, что правительство должно обеспечить ему место служащего» (1896).

Развитию духовных начал в личности способствовали не только школы и университеты, но и возникшие еще в XVIII в. общества: Общество поощрения изящных и полезных наук – 1759 г.; Датское литературное общество – 1775 г. и др. Современный датский историк философии и теолог С. Хольм отмечал: «Датская философия почти всегда была философией личности, а это означает, что на передний план выступали психологические и этические мотивы, тогда как в Швеции – нередко метафизические, а подчас и мистические мотивы…» Это видно и на примере развития балетного искусства… Дания, пожалуй, единственная страна культурного мира, где слова «балерина» и «куртизанка» тогда не являлись еще синонимами и где балетных танцоров принимали как равных в самых известных домах. Вспомним, что балетмейстер А. Бурнонвиль (1805–1879) занимал весьма высокое положение в датском обществе. Он был пожалован рыцарским крестом и даже входил в состав первой тысячи копенгагенской знати. Во многом благодаря его трудам Датское хореографическое общество станет одним из главных предметов национальной гордости. Отец вышеупомянутого Августа Бурнонвиля, Антуан, был танцором. Работал и учился он в Вене, у знаменитого французского балетмейстера и теоретика балета Новера. Париж же слыл тогда центром танцевального искусства. М. Тальони в 1827 г. произвела там сенсацию танцами на пуантах, а книга Ж. – Ж. Новера «Письма о танце и балетах» (1760) стала своего рода классикой. Антуан привил своему сыну страсть к балетному искусству, говоря: «Я избрал самую блестящую из профессий». Хореографическую школу он не мыслил без широкого классического образования. В его шкафу можно было увидеть тома Вольтера, Руссо, Гоббса, других мыслителей и писателей. Скандинавы всегда уделяли особое внимание развитию в народе музыкально-танцевальных вкусов. В Норвегии уже в 1604–1607 гг. выходят первые распоряжения о преподавании музыки в школах, а первые предметы школы танца при Королевском театре в Дании появляются в 1754 г. (через 6 лет после его создания). И это на фоне того, что в «культурных странах» Европы актеров, танцоров, музыкантов после их смерти в прямом смысле слова выбрасывали на свалку (их хоронили вместе с бродячими собаками).

Уважение к танцу у датчан проистекало из глубин народной культуры. Вероятно, именно по этой причине Бурнонвиль, чей успех в стране был феноменален, говорил, что «танец – это то сценическое искусство, которое лучше всего понимает датская публика». Говоря о творчестве его как хореографа, надо особо подчеркнуть связь его искусства с другими ветвями знаний. Каждый из своих балетов он создавал с учетом единства духовного и материального, на базе всего культурного наследия. Балеты Бурнонвиля («Вальдемар», «Сильфида», «Неаполь», «Валькирии») пронизаны темой патриотизма, истории, величия народного духа. В мемуарах «Моя театральная жизнь» (1847) он писал: «…природа, человеческая жизнь и история никогда не перестанут представляться мне в пластических формах балета». Литература и искусство у скандинавов вообще очень часто идут рука об руку. Х.К. Андерсен отмечал в дневнике (1849): «Писал программу балета и письмо Бурнонвилю» и далее: «дома я написал первую сцену «Валькирии». Родство двух муз было столь велико, что он впервые в истории Дании получил литературную Анкеровскую премию и лавровый венок писателя за сочинение без слов. Это дало возможность совершить поездку в Россию (1869), под впечатлением которой он поставил два балета – «Праздник императора в Кремле» и «Из Сибири в Москву» – успех которых был невелик. Более успешной в смысле строительства моста дружбы стала деятельность его любимого ученика, хореографа X. П. Иогансона (1817–1903), нашедшего в России вторую родину. Ей он отдал 62 года жизни. У него затем обучались известные балерины – Легат, Гердт, Кшесинская, Павлова.

Олимпийские игры в Стокгольме. 1912 год

Тем более трудно объяснить, отчего в Дании настали времена, когда среди новых поколений датчан объявились лишенные духа говорящие машины, без «страха и трепета»… Едва ли не главный символ современной датской культуры, скульптура знаменитой андерсеновской «Русалочки» – спустя век после ее создания – уж трижды стала жертвой цивилизованных варваров. Неужели же шекспировский Марцелло был прав: «Неладно что-то в Датском королевстве» («Something is rotten in the state of Denmark»)? Не случайно символом психологически надломленной личности стал образ принца Гамлета. Хотя самого Шекспира в той же Дании до XIX в. не знали, не читали и не ставили, но современный человек с его своеобразной мятущейся натурой, хваткий и деловой, неумный и жестокий, ведет свое происхождение в том числе и от Гамлета. Ведь Гамлет – истинный философ, говорящий языком иронии, трагик поневоле, человек, терзаемый мыслью о ничтожности и коварстве людей. Или система ценностей Запада (политика, культура, наука, религия, образование) завершает свой путь, находясь на грани между экзистенциальным и бессмысленным, доведя до абсурда саму идею бытия, бессознательно-бессмысленного (жвачного) существования этой цивилизации, претендующей на некую всемирную значимость?!

Имея немало общего, скандинавам, женщинам и мужчинам, свойственны различия. А. Швейгер-Лерхенфельд пишет в книге: «Возьмем, например, скандинавов. Смотря по тому, будут ли то шведы, норвежцы или датчане, мы найдем совершенно различные особенности. Хотя швед и житель Северной Европы, но он весел, жив, любитель пения и наслаждений. Его удовольствия утонченны, и вследствие изысканного образа жизни его прозвали «северным французом». К тому же между всеми скандинавскими наречиями шведское самое богатое, звучное и как бы созданное для выражения поэтических образов. Насколько швед общителен, откровенен и доверчив, настолько норвежец замкнут, исключительно и очень мало склонен к общительности. Как все скандинавы, он глубоко религиозен, строг и добросовестен в исполнении своих обязанностей; этой религиозности надо, вероятно, приписать его нелюбовь ко всему иностранному, а также и нетерпимость в делах религии. Среднее между шведом и норвежцем представляет датчанин. Политические обстоятельства поставили Данию во враждебные отношения к Германии, поэтому понятно, что она более чем кто-либо льнет к своим северным братьям. Хотя датчанин не столь неуклюж и серьезен, как норвежец, но все-таки уступает жителю южной Швеции в веселом воззрении на жизнь. Весельем дышит и великолепная шведская столица Стокгольм, Северная Венеция, с ее скалами, лесами, морями, каналами, видом на маяк и полным жизни Дьюргарденом (зоологическим садом). В Дьюргардене можно любоваться красотой обитательниц Стокгольма, подобно тому, как в Венеции на площади Св. Марка красотой бледных венецианок, а на берегах Гвадалкивира смуглыми севильянками. Какую противоположность этой прекрасной картине представляет довольно однообразная, лишенная прелести Христиания! Общество норвежских городов совершенно еще проникнуто древними традициями, и главную гордость его составляют предания о морских королях и отважных викингах. В Норвегии повсюду преобладают личные потребности, в Швеции – общественные; норвежец живет совершенным особняком для себя и своего семейства в своем доме (gaard); швед более общителен и находит удовольствие бывать в обществе; норвежец строго консервативен, швед – друг прогресса. Что касается датчанина, то он чрезвычайно податлив всякому внешнему влиянию. Из этого ясно, что жизнь в Копенгагене, по крайне мере для немцев, не представляет ничего характерного». Следует учесть, что картина писана сто лет тому назад.