На следующий день после нескольких часов перехода, мы задаём другому охраннику тот же вопрос. Тот же ответ: «Piat!» Послезавтра опять: «Piat!» Всё те же пять километров. Нас охватывает безнадёжность, мы чувствуем, что нас покидают последние силы. Людские потери, которые почти было прекратились, возобновляются с новой силой, тем более что дорога начинает понемногу подниматься, что делает переход ещё более изнурительным. Теперь мы идём по холмистой местности — по склонам, возвышающимся над западным берегом Днепра около Киева. Поднявшись на вершину одного из холмов, мы вдруг видим за поворотом дороги огромное скопление бараков, окружённых несколькими рядами колючей проволоки и сторожевыми вышками. Это наш первый лагерь военнопленных вместимостью примерно 10 000 человек. Потом мы узнали, что этот лагерь был построен немцами для русских евреев, которых они собирали там перед отправкой в лагеря смерти. Можно себе представить, какой комфорт нас там ожидал!

Внутри лагеря, рядом с воротами, мы увидели Feldküche — немецкую полевую кухню на колёсах, из котла которой поднимался пар. Наконец-то суп! Двое молодых людей в униформе хаки, пленные венгры, ведут себя как хозяева. Один из них заставляет нас двигаться вперёд колонной по одному к кухне, между тем как другой, кажется, получает злобное удовольствие, награждая нас ударами хлыста, если ему кажется, что мы выполняем манёвр не слишком быстро. Третий раздаёт нам круглые пустые консервные банки, которые четвёртый наполняет до половины с помощью старой каски с приделанной ручкой. Суп — горячая мутная бурда, в которой разболтано немного муки. Мы так изголодались, что опорожняем банки в один глоток. Но у моего желудка своё собственное мнение на этот счёт — он категорически отказывается принимать эту пресную жидкость безо всяких следов соли (в это время в Советском Союзе соль была ещё большей редкостью, чем сахар) и тут же возвращает её обратно. Я не был единственным, кого тут же вырвало от этого мерзкого пойла.

Затем, построив в колонну по четыре с помощью ударов хлыста молодого венгра, нас ведут к баракам. По дороге мы останавливаемся и замечаем справа огромную кучу отбросов и нечистот, на которой можно разглядеть картофельные очистки. В один миг десяток пленных — среди них и я — кидаются на эту кучу и роются в гнилых отбросах в поисках картофельных очисток, которые мы проглатываем не жуя, грязными, без всякого стеснения и отвращения. Потрясающе! Мой желудок не протестует и не отказывается от этой гниющей еды. Потом нас гонят дальше, чтобы запихнуть в предназначенные нам бараки, где мы спим без тюфяков и одеял прямо на дощатых нарах в два этажа.

На следующее утро, вместо того чтобы дать нам отдохнуть после всех мук этого трёхсоткилометрового жуткого, голодного, происходившего в нечеловеческих условиях марша из Новограда-Волынского в Киев, нас выводят из бараков на рассвете, велят построиться в колонну по четыре и выйти из лагеря. Под командой нескольких русских охранников мы спускаемся по восточному склону холма — более крутому, чем другие, — до пригородов Киева, где нас вводят во двор большого кирпичного завода. Пожилые русские рабочие кладут на руки каждому по три огромных кирпича. Исхудавшие до скелетообразного состояния, мы сгибаемся под их тяжестью, начинается наш крестный путь. Надо дотащить тяжёлый груз до лагеря на вершине холма по той же дороге, по крутому склону. Многие падают, но охранники безжалостны: они помогают несчастным подняться на ноги и опять нагружают их. Во второй половине дня после супа, такого же отвратительного, как накануне, опять то же самое. Этот ад длился три дня. Я почти забыл детали моего пребывания в киевском лагере, самом жутком за время моего плена, но эта проклятая история с кирпичами навсегда останется в моей памяти.

Одной из моих главных задач было разыскать французов, находящихся в лагере и рассеянных среди тысяч немецких пленных. Так, например, к своей огромной радости, я нашёл прекрасного друга, Фрица Трегера из Страсбурга, который учился на третьем курсе, когда я поступил в Нормальную школу. Мы долго вглядывались друг в друга, прежде чем узнать, настолько мы оба исхудали. Он воспользовался отступлением немцев во время сражения под Житомиром, чтобы перебежать к русским, и прибыл в киевский лагерь другим маршрутом за несколько дней до нас.

Нас набралось более сотни эльзасцев и мозельцев, и мы поручили трём или четырём нашим товарищам, наименее ослабленным, пойти делегацией к начальнику советского лагеря и попросить его рассматривать нас как союзников, больше не смешивать нас с немцами, нашими общими врагами, и сформировать из нас французскую бригаду. Невероятно трудная миссия! Добраться до начальника лагеря было практически невозможно: надо было пройти через нескольких немецких офицеров, заправлявших всем в лагере, у которых не было никакого желания потворствовать нашему ходатайству. Благодаря настойчивости и терпению наши товарищи добились приёма у начальника, но, несмотря на любезность последнего, не смогли добиться никакого положительного результата.

Всё это время в лагере было очень оживлённо: каждый день прибывали новые сотни пленных, и один или два раза в неделю большие группы отбывали в неизвестном направлении. В начале февраля по лагерю начал курсировать упорный слух: группа, пришедшая из Новограда-Волынского, уедет следующей. Слух оказался правдивым.

Перед тем как покинуть Киев и продолжить рассказ — небольшое отступление от темы. В 1989 году, во время туристической поездки на Украину, мы ехали на автобусе по холмам к западу от Киева. Я не нашёл ни одного знакомого места, кирпичного завода тоже не увидел. Я был бы рад увидеть на украинской равнине крестьянские домики под соломенными крышами. Огромное разочарование! Все фермы были покрыты толем или шифером, материалом гораздо более водоустойчивым, но гораздо менее эстетичным!