Аркаше Шахову не исполнилось и пяти лет, когда мать бросила их с отцом и уехала с каким-то командированным инженером в Москву.

Отец и сын жили года два одни, пока отец не женился снова на одинокой женщине с ребенком. У той женщины был свой маленький домик, состоящий из двух комнат и кухни, и большой сад на самой окраине

Любимова. Маленькую четырехлетнюю дочку ее звали Катей. Сначала они все вместе жили в этом домике. Через год родились девочки-двойняшки, отец весь ушел в новые заботы, зарабатывал деньги, решил перестраивать дом. Аркадий в этот период был постоянным обитателем круглосуточной группы детского сада. Его забирали только на выходные, и то однажды забыли забрать. После окончания начальной школы Аркадия отдали в интернат, где он и окончил восемь классов.

Его отселению в интернат в какой-то мере способствовали достаточно напряженные отношения с мачехой, которую Шахов, естественно, не называл мамой, а просто обозначал "она". С тех самых пор он всю жизнь болезненно воспринимал сказки, где присутствовали злые мачехи, например, "Золушку". Впрочем, добрых мачех ни в сказках, ни в не встречалось, видно их либо не бывает вовсе, либо они очень редки.

Никто Аркадия, конечно, не бил, но отношение к нему было более чем прохладное или скорее просто равнодушное – как к чужому ребенку, да ведь он и был для нее чужим. "Есть будешь? Нет? Ну, и как хочешь!"

Шахов мог зимой выйти без шапки, без шарфа и рукавиц и в мокрой обуви – "ей" было все равно. Как он учился, какие отметки получал, делал ли он вообще домашние задания – никому до этого не было дела.

Иногда ребята говорили Шахову: "Счастливый ты, а меня родичи за двойку просто убьют!", а Шахов, напротив, стараясь не показывать виду, страшно им завидовал. "Она" же с ним вообще не разговаривала, а что-то вкусненькое всегда припрятывала для своих детей. Что она говорила про него отцу – неизвестно, но, в конце концов, Шахов попал в интернат. Может быть, постоянно зудела: "Это все Аркадий (твой сынок) разбросал (сломал, испортил и т.п.)". Отец, впрочем, особо на это никак не реагировал: он уже тогда хорошо выпивал.

Интернат в городе Любимове представлял собой особую территорию, и дети, которые там жили и учились, назывались не иначе как

"интернатские". Считалось, что там все девочки к выпускному классу уже "гулящие", а если кто чего и спер в школе или в ближайших домах и садах, то это могут быть только "интернатские". Надо признать, что многие из "интернатских" потом действительно попали в тюрьмы и колонии. Немало из интерната вышло и проституток.

Шахов как-то вспомнил из тех времен: вечный второгодник Вовка

Яковлев, товарищ его по интернату, загремел за кражу в колонию для несовершеннолетних – в "зверюшник", рассказывал разные ужасы, например, про то, что там какого-то провинившегося неизвестно в чем пацана избили, запихнули в тумбочку и со словами "хочешь пердеть, летать и какать?" сбросили с крыши колонии, кстати, почему-то тоже располагавшейся в бывшем монастыре, расположенном недалеко от Н.

После окончания интерната (там было восемь классов) по настоянию деда Аркадий не пошел в ПТУ, а перешел в девятый класс и жил уже практически один в маленькой квартирке, – в той самой, где когда-то жили они всей семьей, – на втором этаже старого деревянного дома, и состоящей из одной комнаты, куда шел проход через кухню. Отец довольно часто, раза два в неделю, навещал Аркадия, оплачивал квартиру, покупал одежду и давал на карманные расходы деньги – пять-семь рублей в неделю. Аркаша всегда эти деньги брать стеснялся и никогда не напоминал отцу о них, даже если денег у него совсем не было или тот забывал дать, и потому он постоянно подрабатывал, где случалось: колол дрова, носил воду, вскапывал огороды, а иногда просто сдавал пустые бутылки, которые в изобилии собирал в парке, враждуя с конкурентами в основном пенсионного возраста.

На зимних каникулах в десятом классе Шахов вдруг исчез из

Любимова. Как потом оказалось, решил съездить в Москву к своей родной матери. Причем, даже не предупредив ее – как это только возможно в шестнадцать лет.

Почти двое суток он добирался до Москвы (через Н., где ночевал на вокзале и где был даже задержан милицией, но в конечном итоге отпущен, поскольку у него на руках был билет), а потом еще полдня шатался по огромному городу, отыскивая улицу, где жила мать. Все время в нем было какое-то волнение и страх, что мать примет его как незнакомая чужая тетка и постарается его не узнать, а то и вообще прогонит, но очень красивая женщина в шикарном домашнем халате, открывшая дверь, смотрела недоуменно только одно мгновение, а потом ахнула: "Аркашка!" – и крепко прижала его к себе и расцеловала. От нее пахло и так и как-то не так, как он себе представлял должно было пахнуть от матери, но сильнее был запах такой, как в гостях у чужих, хотя все же и прорывался, если близко к ней встать, тот запах, как в его памяти пахло от нее в его раннем детстве.

Мать жила с мужем и двумя детьми в очень хорошей большой квартире в сталинском доме рядом с гостиницей "Украина". Аркадий вдруг застеснялся, не зная, как себя вести дальше, а мать на него пристально смотрела все время, пока он раздевался в прихожей. Хотя и стояли сильные морозы, на нем была тогда надета только осенняя нейлоновая куртка, куцый шарфик обматывал тощую шею, а на затылке чудом держалась вязаная шапочка. Обмахрившиеся снизу широченные брюки-клеш чуть ли не полностью закрывали носки разбитых зимних ботинок. Руки у Аркадия были совсем красные и замерзшие, пальцы не гнулись, – он еле-еле молнию на куртке расстегнул. И нос у него был красный и замерзший. После мороза сразу зашмыгал, а платка носового у него вовсе не было, и он подумывал, как бы скорее добраться до туалета или до ванной и там всласть отсморкаться. Сняв свои драные ботинки, он порывался идти прямо в носках, но мать заставила его надеть тапки. Аркадий наскоро пригладил пятерней свои длинные волосы и прошел в гостиную.

Было уже около девяти часов вечера. Двоих детей – мальчика лет шести и девочку лет девяти уже повели укладывать спать. Они прошли мимо в своих цветастых пижамках, с любопытством оглядываясь на

Аркадия. Это были прекрасные очень ухоженные дети. Мать прошла к ним в комнату, а Аркадий сел за стол в гостиной, где в углу работал большой цветной телевизор, и стал, было, смотреть хоккейный матч, но хоккей тут же кончился, и началась программа "Время". В это время в комнату вошел довольно высокий мужчина лет сорока, очень опрятно одетый, в свободных домашних брюках и вязаной курточке. У него было удлиненное лицо, темные негустые волосы, аккуратно зачесанные назад и казавшиеся прилизанными; из-за очков в солидной красивой оправе на

Аркадия смотрели пронзительные глаза. Несмотря на вечер, он был очень чисто выбрит. "Ну-с, молодой человек, – сказал он, улыбаясь, играя лицом радость и протягивая Аркадию сухую властную руку, – ну-с, очень рад, очень рад познакомиться… Меня зовут Антон

Степанович… Знаю, знаю, кончается школа, впереди самостоятельная жизнь… Куда же вы думаете стопы свои направить, юноша?.." – и начал говорить, что надо обязательно учиться дальше и непременно приезжать сюда, в Москву поступать, стал расспрашивать, какие у

Аркадия есть склонности. Склонностей-то у Аркадия как раз никаких и не было, по крайней мере, Аркадий о них и не подозревал, но ему стало стыдно не иметь никаких склонностей и он начал что-то придумывать и вяло отвечать на вопросы.

Вдруг в комнату стремительно вошла мать. Она широко улыбалась и была уже в другом, праздничном платье и показалась Аркадию необыкновенно красивой. Оба мужчины сразу замолчали, и уставились на нее с открытыми ртами. Она же, подойдя, взъерошила Аркадию волосы, спросила весело и возбужденно:

– О чем это вы шепчетесь, мужчины?

– Да вот, беседуем о том, куда сей отрок после школы собирается путь держать, – как-то даже неестественно живо отозвался Антон

Степанович.

Мать еще о чем-то спросила, может, и сама, не думая и не понимая о чем, постоянно улыбаясь и все время будто вглядываясь в Аркадия с какой-то горечью в глазах. Потом она села за стол, поставила на него локти, закрыла руками рот и стала смотреть почти неотрывно на

Аркадия, а тот посматривал на нее мельком и как только натыкался на ее взгляд, сразу отводил глаза и, смущаясь, начал навертывать на палец бахрому скатерти. А мать все смотрела и смотрела на него – даже не пристально, а скорее – "во все глаза", – будто пытаясь в себя вобрать и запомнить, словно ища в нем какого-то ответа.

Потом она вдруг спохватилась, быстро куда-то ушла и скоро вернулась, неся Аркадию на подносе ужин. "А вы?" – спросил Аркадий.

"Мы уже давно отужинали. А ты ешь, ешь", – пробасил Антон

Степанович. И тогда Аркадий стал есть, а мужчина смотрел телевизор и изредка о чем-нибудь спрашивал Аркадия. Мать же опять села за стол напротив Аркадия и, снова закрыв рот руками, опять смотрела на него во все глаза, чуть покачивая головой, потом руки убрала, и Аркадий увидел, что ее губы горько улыбаются, и такие же горькие морщинки притаились в углах ее рта.

Потом Аркадий впервые в своей жизни мылся в ванной (до этого всегда ходил только в баню): напустил туда пены, лег в эту пену по шею, закурил папироску и поблаженствовал, пуская кольцами дым, потом вылез, просмотрел все красивые аэрозольные баллончики у зеркала, пошипел ими в воздух, снова влез в ванну и помылся. Выходя из ванны, он намочил на пол, стал искать, чем вытереть, но так и не нашел и тогда растер воду по полу ногой и не выходил, пока не высохло.

Положили его спать на диване в гостиной. Он понежился на чистом белье, покрутился, но от возбуждения сразу не заснул и встал поглядеть в окно. С высоты шестого этажа он увидел движение машин, редких прохожих, другие большие дома и другие окна. Потом он подошел к двери, приоткрыл ее, и высунул голову в коридор. На кухне глухо разговаривали. Он приложил к уху ладонь раковиной и разобрал голос матери.

– Ох! – вздыхала она. – Ты заметил: какая-то в нем сутулость, неуверенность, неухоженный какой! И весь в отца, слабый, не утешай меня, я знаю, что говорю! Это моя вина, что я его оставила, что без меня рос, без женщины в доме, без любви, без ласки, без тепла.

Никогда себе этого не прощу!

– Ну, что ты, что ты, родная, – говорил ей Антон Степанович, – что ты… – Он, вероятно, гладил ее по волосам. – Просто парень впервые приехал в столицу из провинции, мать увидел. Да тут кто хочешь застесняется… А мне он понравился. У него хорошие глаза…

Он, наверное, из Любимова своего никогда не выезжал, а тут сразу -

Москва – конечно потрясение для души! Я ведь вспомню, где тебя, мое сокровище, нашел – так мне худо делается! Но тоже ведь город как город, самый что ни на есть обычный российский, в общем-то, миллионы людей в таких живут!

– Да что ты понимаешь про Любимов! – вскричала мать с волнением.

– "Потрясение для души", – передразнила она мужа, – это если из

Москвы в Любимов приехать – вот тогда будет потрясение для души! Ты ему: "Приезжай, мол, в Москву учиться", – опять передразнила она

Антона Степановича, но совсем не зло, а с горечью. – Ты бы ему еще на филфак МГУ предложил поступать или в МГИМО! Да он, я уверена, и знать-то не знает, что такое филология! Ты бы имел представление о любимовской средней школе, родной мой! Ты разве не помнишь Лену, – ну она еще приезжала к нам прошлым летом, моя старая подруга, работает там учителем?.. Помнишь, ты еще смеялся ее рассказам о нравах этой школы, – о том, что если ты хочешь учиться, и если ты отличник, по вечерам дополнительно решаешь задачки и ты еще вдобавок парень, то в любимовской школе ты становишься чуть ли не врагом человечества номер один, изгоем – таких там презирают, вокруг них возникает отчуждение, их бьют, а ведь выдержать это в подростковом возрасте очень трудно… И эти вечные драки! Там каждый день на заднем дворе дерутся, выясняют отношения. Ты заметил, что у него под глазом желто, зуб передний обломан, руки поцарапаны? Ты учуял, что он в ванной курил? Он ведь может очень плохо кончит: вдруг начнет пить, потому что там все и по любому поводу пьют самым невероятным образом, – да я уверена: он и сейчас уже выпивает! Кто за ним присмотрит?

– Ну что ты такое говоришь, да еще так зловеще! А где в России не пьют? Где не пьют?! И в Москве школьники тоже пьют, – пробовал отшутиться Антон Степанович. – Вот ты ему и скажи, остереги его, ты же все-таки мать…

– Да перестань, – оборвала его мама, – какая я мать, и что я ему могу сказать?! Ты ведь понимаешь, что он может мне ответить, да и в праве будет ответить на мои слова – мне это страшно и больно даже представить, – пусть уж лучше курит… Его мало любили в детстве, а это уже искалеченная душа. Я помню лекцию в университете, где нам говорили, какой невосполнимый урон наносит детской психике отсутствие любви в семье; даже говорили, что Отелло потому и стал такой ревнивый, что его мало любили в детстве. Как раз такие люди и вырастают озлобленными, в них внезапно может вспыхнуть ненависть к окружающим людям и они могут совершиться преступление. Они не умеют любить, и от этого возникают серьезные проблемы в их личной жизни. А именно мать учит любить. Не кто иной, а мать! Именно она говорит ребенку, что он самый лучший. Я сразу Аркадия тогда вспомнила на лекции, и чуть не разревелась прямо в аудитории. Еще все тогда подумали, что это беременной девочке худо. Поэтому я очень за него боюсь, просто не знаю как…

– Ну, родная, – запричитал Антон Степанович, – ты уже совсем какую-то заумную систему построила, а в жизни все бывает не так, вырастают же люди, и замечательные, и даже в детских домах – вот, например, Саша Прокушев…

– У Саши родители на войне погибли, а Аркаша – в мирное время и не с родителями и не в коллективе – это-то самое и страшное! И еще вот что: в нем есть что-то жуткое от его отца – нескладная и невезучая судьба может быть у него… Дура, конечно, я тогда была, девчонка… Не надо было заводить ребенка!

История ее первого замужества была такая. После окончания педучилища в Н., Нина Еремина по распределению приехала в Любимов и поступила на работу в школу учителем младших классов. С первого дня пребывания в этом, казалось бы, симпатичном на вид городке, она пребывала в постоянном страхе. Ей выделили в общежитии жуткую комнату, куда к ней ломились пьяные мужики буквально каждую ночь. На работе учителя, главным образом женщины среднего и пожилого возраста, приняли ее очень холодно: слишком уж она была молода и красива. Все коллеги-женщины ее туркали, а все мужики к ней клеились. И тогда она неожиданно даже для самой себя вышла замуж за

Михаила Александровича Шахова, которого в городе знали главным образом как сына Александра Михайловича Шахова. Тогда ей казалось, что он был единственным нормальным человеком в этом городе. И буквально в один день все изменилось. От нее тут же отстала вся местная гопота. Тут же к ней начали уважительно относиться на работе. Она сначала не знала почему. Потом поняла – из-за свекра.

Старший Шахов был военным пенсионером по ранению и работал на фабрике заместителем директора по кадрам. Его в городе знали абсолютно все, отчего-то опасались и даже откровенно боялись. Теперь ее больше никто не трогал, и они с мужем жили в хорошей отдельной квартирке с окнами в сад и на реку. Кем был раньше свекор, она так никогда и не узнала и за всю свою короткую семейную жизнь не решилась спросить. Впрочем, отношения у нее со свекром с самого начала сложились очень хорошие. Иногда ей даже казалось, что свекор любил ее больше своего собственного сына. Странное это было ощущение. Она как-то кормила грудью новорожденного Аркашу, а

Александр Михайлович зашел как раз в это самое время посмотреть на внука. Возникло какое-то необычное чувство смущения. Нет, никогда он к ней даже намеком не приставал, но она всегда чувствовала, что находится под его защитой, и что он по-своему любит ее. Сам же ее скороспелый муж Мишаня Шахов, отец Аркадия, ничего из себя не представлял: пустобрех, к тому же любитель выпить, он болтался по жизни без какой-либо определенной цели.

На самом деле все был просто: невестка напоминала Александру

Михайловичу Шахову его вторую жену, которую он очень любил. После войны он жил с молодой женой в Москве, но постоянно мотался чуть по всей европейской части страны и однажды получил тяжелую контузию: граната взорвалась чуть ли не в метре от него – в руках у его товарища. Ни один осколок Александра Михайловича не задел, но контузия была страшная – он долго не мог двигаться и ничего не слышал и не видел, так как от удара, вероятно, случилось какое-то закрытое повреждение мозга. Довольно долго он лежал в госпитале, а потом дома – в Москве. Никто из врачей не мог тогда сказать определенно, что будет с ним дальше. Именно в это время жена и ушла от него. Впрочем, слово "ушла" тут не очень подходит. Она, молодая красивая женщина всего-то двадцати лет от роду, любила Сашу Шахова здоровым, сильным и красивым мужчиной, и не могла вынести его неподвижности. Александр Михайлович сам отпустил ее, жестко настояв на этом. Он вовсе не хотел, чтобы любимая женщина жертвовала из-за него своей жизнью и молодостью. Она должна была жить дальше, любить, рожать детей. Он сам оставил жену в московской квартире и уехал, а точнее был перевезен на родину к матери – в город Любимов. Кроме того, в Любимове до сих пор жила его первая жена, вышедшая замуж повторно уже во время войны, и его сын от первого брака – Геннадий.

Геннадий родился уже во время войны – в сентябре 41-го и получил фамилию отца, однако Александр Михайлович, будучи уже в армии, до самого конца войны сына не видел. Причиной распада брака была банальная измена жены, приведшая к ее беременности от другого человека, причем от немца.

Тогда, в сорок девятом, никто толком не знал, как долго Александр

Михайлович будет лежать – мог и всю жизнь. Такие случаи были. Один такой контуженный лежал двадцать лет, пока не умер, у него даже ногти вросли в ладони. Но что-то там в Александре Михайловиче восстановилось – может быть, сгусток крови рассосался в мозгу, потому что через полгода он встал. А после этого необыкновенно быстро пошел на поправку, чему способствовали постоянные и упорные упражнения.

Еще через полгода его устроили на работу на должность заместителя директора бумажной фабрики по кадрам. Директором комбината в то время был Алексей Иванович Трофимов. Говорили, что он до войны был крупным партийным руководителем в Карелии, как раз в то время, когда там секретарем комсомола работал Юрий Андропов. Перед самой войной

Алексей Иванович был репрессирован, сидел в лагерях, а после освобождения и реабилитации назначен директором бумажной фабрики в

Любимове. Алексей Иванович с Александром Михайловичем были в очень хороших отношениях, можно даже сказать, дружили. Алексей Иванович даже после всех своих мытарств сохранил властность, способность принимать решения, однако любил выпить и поддавал хорошо, иногда под это дело даже ругал местную власть за головотяпство и разгильдяйство, стучал кулаком по столу и говорил: "Вот Юрке

Андропову позвоню!"

Как-то Александр Михайлович на вопрос внука, которому было тогда лет десять: "Почему мама уехала от нас?" – ответил без всякой лирики и лжи, типа "твоя мама-летчица погибла во время испытаний нового истребителя":

– Твоя мама хорошая и она тебя очень любит. Но она должна была уехать. Так сложились обстоятельства.

И Аркадий эти слова запомнил.

Сам Александр Михайлович в это время жил с хорошей женщиной, у которой внезапно появились серьезные проблемы со здоровьем.

Александр Михайлович занимался ею очень долго, тянул, как мог. Это была очень работящая и добрая женщина, которая всю жизнь заботилась о других, а теперь сама требовала ухода и очень тяготилась этим.

Александр Михайлович делал, что мог. Именно в это самое время

Аркадий и попал в интернат. На вопросы деда, как ему там живется, всегда отвечал: "Нормально". Дед нередко забирал его на выходные к себе, и именно дед раздобыл ему адрес матери. Мать Аркадия, вероятно, как-то связывалась с Александром Михайловичем, чтобы узнавать о сыне. Не исключено, что они даже встречались в Москве.

Одно было точно: мама бывшего свекра всегда очень уважала, и

Аркадий, подслушивая ее разговор с мужем на кухне, это почувствовал.

На какое-то время мама и Антон Степанович молчали. Потом они заговорили тише или плотнее прикрыли дверь на кухню. Антон

Степанович опять успокаивал маму, спокойно переубеждал.

– Но ладно, – вдруг совсем другим голосом сказала мама, – надо что-то придумать, чтобы эта поездка в Москву ему запомнилась. Ты бы билеты купил куда-нибудь, что ли? Мы с ним сходим вместе вдвоем.

Хорошо?

– Хорошо, – ответил мужчина, – посмотрю завтра, что идет на

Таганке или в "Современнике".

– Здорово! А ты думаешь, он любит театр? Я сомневаюсь, был ли он вообще когда-нибудь в театре. А если не в театр, то тогда – на хоккей или на бокс, или в цирк билеты купи – не знаю, что-нибудь надо придумать, только, пожалуйста, сделай это для меня, Антошечка, я тебя умоляю: купи на что-нибудь очень хорошее, куда просто так не попасть, на какой-нибудь чемпионат мира по хоккею…

– Да нет сейчас никакого чемпионата мира по хоккею, – засмеялся

Антон Степанович, – но я тебя понял, все будет сделано в лучшем виде!..

Аркадий не стал больше слушать, пошел и лег в постель. Он еще подумал, что зря ругают Любимов: ему там нравилось гораздо больше, чем в Москве – воздух свежий и народу меньше. И потом, что касается всяких хулиганов, так на Ярославском вокзале к нему тут же подвалила местная шпана, чтобы тряхануть, и только большой опыт позволил ему от них свалить. Потом он услышал, как отворилась дверь в комнату, увидел упавшую на стену полосу света и закрыл глаза. По запаху почувствовал, что подошла мама и долго стояла над ним, потом наклонилась – может быть, хотела поцеловать, но не поцеловала, а, тяжело вздохнув, ушла, а он вдруг подумал: "Она меня совсем не любит

– просто делает вид. Она любит тех своих детей и Антона Степановича, а меня – нет!" – задохнулся, заплакал и так и заснул весь в слезах.

В последующие дни они действительно ходил в театры и музеи, и

Аркадия к тому же постоянно кормили. Любопытное было ощущение: идти по городу рядом с мамой, сидеть с ней рядом с театре. Через три дня

Аркадий уехал назад, в Любимов – обласканный, в новой одежде и в целом этой поездкой остался очень доволен. И даже курить бросил.

После окончания школы по настоянию матери и деда (отцу было как всегда все равно) Аркадий поехал поступать в институт в Москву. На подготовительных курсах больше всего он хотел познакомиться с какой-нибудь красивой девчонкой, но ни одна на него даже не смотрела, – может быть, вид у него был слишком уж провинциальный, но зато в метро совершенно случайно сошелся с одной учительницей музыки. Помог ей поднести сумку до дома, там и остался ночевать. Ей было примерно лет тридцать, дочку свою, десяти лет от роду, она как раз в это самое время отправила на каникулы к бабушке в деревню. Эта учительница музыки была явно ненасытная нимфоманка: они с Шаховым, как кролики, постоянно трахались. Аркадий жил у нее, наверно, недели три, и так вымотался от всего этого дела, что вообще ничего не соображал, спал на занятиях, его шатало, и выжил он только тем, что ел ложками белый мед, который с оказией прислал ему из Любимова дед.

Экзамены Аркадий, конечно же, завалил, но как-то особенно и не огорчился. Только мать расстроилась: "Ах, ах! В армию заберут!" -

"Ну и что, – хмыкнул Аркадий, – подумаешь: заберут, так заберут". -

Ему было, в общем-то, все равно – в Любимове практически все ребята после школы шли в армию. Так было принято. Отмазываться от срочной службы считалось делом крайне неприличным. В Любимове даже теперь не было вездесущего общества "Солдатские матери", занимающегося активной отмазкой от армии, хотя в Н. оно существовало и вполне успешно функционировало. У Инги Львовны (матери Кости Маленького, с которым Шахов имел контакты по компьютерным делам) там работала родная сестра, сама хотя, в общем-то, никакая не солдатская мать, поскольку сын у нее был типичный субтильный студент в очках и с белым билетом. Она чуть не с раннего детства сделала ему инвалидность по якобы неизлечимому кожному заболеванию. Студент понемногу наркоманил, мамаша же его активно работала в обществе, отмазывала от службы пацанов, и была этой работой очень довольна, поскольку условия труда были приличные и платили очень хорошо, так как финансировал их какой-то частный немецкий фонд. Кто-то из непонятливых однажды спросил: зачем немцам-то это? А смысл для немцев, в общем-то, был самый что ни на есть прямой и очень понятный: поскольку не будет российской армии – не с кем будет и воевать. А это означает, что второго Сталинграда не будет. Уже только в одно это можно было вкладывать деньги.

Из службы в армии Аркадию запомнилась проходившая через всю службу совершенно необъяснимая вражда их роты с соседней ротой связи. Она передавалась от одного поколения солдат к другому и тянулась неизвестно сколько лет. И еще запомнился постоянный голод.

В армии Аркадий почему-то все время хотел есть, хотя вроде и кормили неплохо, хотя и одноообразно. На всех оставшихся от армейского периода фотографиях, исключая разве что первую официальную, снятую сразу после присяги, он был с какой-то едой – то с мороженым, то с пирожком, потом еще с чем-то – все чего-то жрет и жрет. Как только удавалось выйти за ворота части – тут же начинался обход магазинов, пельменных и ларьков – булки, пирожки и прочее, если, конечно, были деньги. Однажды ел в какой-то забегаловке жареную камбалу, и кость попала ему в горло. Он потом, после армии, на дух не переносил уличной еды.

После демобилизации Шахов учился в институте целлюлозно-бумажной промышленности – было такое высшее учебное заведение, которое в народе называли не иначе как "промокашка", и занимался он там прикладными информационными технологиями, используемыми на производстве бумаги и прочей сопутствующей продукции. Официально это называлось факультетом автоматизированных систем управления технологическими процессами. Понятно, в армии он все, чему учили в школе, забыл начисто и поступил в университет лишь только потому, что председателем приемной комиссии там был один профессор-уроженец

Любимова. Этот профессор земляков всегда поддерживал, да и к тому же ему еще и позвонил дед Шахова, Александр Михайлович, который лично знал отца этого председателя. В конечном итоге, Аркадий не только поступил, но и получил там общежитие и стипендию. Естественно, все время учебы приходилось подрабатывать. Никакой постоянной подружки он себе за период учебы так и не нашел, хотя искал постоянно. Две студентки так говорили о нем: "Он, конечно, хороший парень, но ты же понимаешь – это не вариант!" – "Да, конечно!" Аркадий это как-то услышал и запомнил, а когда одна студентка однажды сказала ему на вечеринке: "Я тебя люблю!" – Аркадий подумал, что это у нее такая злая шутка.

Женщины, как ему тогда казалось, вовсе им не интересовались; он даже предположил, что возможно, у него в организме напрочь отсутствуют феромоны – особые приманочные вещества. Поначалу он предполагал, что это было от армии – там всегда стояла страшная вонь. Кстати, место, где стоит самый ужасный запах – это тюрьма.

Далее по степени вони следует психиатрическая больница и уж только потом армия. Аркадий как-то нашел в шкафу свой старый форменный китель и понюхал его – даже после многих лет в нем еще ощущались остатки той армейской вони. Его даже передернуло. Но все же, вероятно, тут он ошибался, поскольку другие ребята, служившие с ним вместе, заводили вполне удачные знакомства и женились на красивых девушках, а значит, очень даже исправно выделяли эти самые феромоны.

Тогда Шахов подумал, что он наверно просто изначально родился без феромонов, ведь в детстве его тоже никто не любил. Запомнилось, что как-то в классе, наверное, в пятом, в летнем детском лагере он участвовал в конкурсе рисунков на асфальте, и сделал действительно хороший рисунок. Это был один из его скрытых талантов. Он слышал, как буквально изумленные взрослые зрители кричали судьям: "Вот, посмотрите на этот рисунок!" – но судьи-воспитатели, которые лично знали Шахова и тоже за что-то его не любили, отдали первые призы другим детям за гораздо худшие рисунки. Аркадий же получил утешительный приз – воздушный шарик. Кстати, тогда в лагере был родительский день, но к нему, как обычно, никто не приехал. Одна родительница посмотрела на шатающегося в одиночестве мальчика, подозвала его и угостила пирожком, и он запомнил эту женщину на всю жизнь.

С самых юных лет Аркадий Шахов, который никогда не был избалован вниманием, чрезвычайно ценил любой интерес к себе. Обычно же никто не обращал на него никакого внимания, исключая разве что мошенников и торговцев с рук, назойливо предлагавших купить ему какую-нибудь дрянь. Иногда он у них даже что-нибудь покупал.

После окончания университета Шахов работал в небольшой компьютерной фирме, где одновременно был и одним из ее учредителей и поначалу основным работником. Дела фирмы поначалу шли ни шатко ни валко.

Первый опыт Шахова в более или менее реальной семейной жизни случился вскоре после окончания университета, когда, он какое-то время жил (или дружил, или еще как можно сказать) с разведенной

(впрочем, как потом оказалось, полуразведенной, то есть еще не разведенной, а только с поданным в суд заявлением) молодой женщиной с ребенком. Звали эту женщину Лиза. Это была какая-то совершенно странная полусемейная жизнь, поскольку Лиза постоянно находилась в беспрестанном, можно даже сказать, "броуновском" движении: вечно она куда-то бежала, уезжала, приезжала, ребенок ее был то у бабушки, то у нее, то еще где-то. К тому же у нее были какие-то свои, непонятные

Шахову проблемы, охватывавшие все сферы ее жизни. Он даже и не пытался вникать. Жили и жили. Спали вместе. Потом снова возник, поначалу было окончательно пропавший, муж – отец ребенка, с которым у Лизы сохранялись тоже какие-то очень сложные непонятные отношения и, конечно, самое главное – их связывал общий ребенок. За всем этим стояла какая-то очень старая история: школьная любовь, ранний брак

(в восемнадцать лет), почти сразу же – рождение ребенка, взросление супругов в браке, возникающие при этом проблемы и, как это нередко бывает, традиционный семилетний кризис. Связь бывших супругов и родителей общего ребенка при любом раскладе естественно была куда более прочная, чем у Лизы с Аркадием, которого иначе, чем

"сожителем", в данной ситуации и назвать-то было нельзя. Он даже на звание "гражданского мужа" не тянул. Они же, Лиза с мужем, несмотря на поданное в суд заявление, постоянно вели друг с другом какие-то переговоры и продолжали выяснять отношения. Роль же Шахова тут была странная: сбоку с припеку, хотя иногда, к его удовольствию, он с успехом утешал Лизу в постели. Но в конечном-то итоге, все это кончилось ничем. Позднее Шахов об этом периоде жизни никогда никому не рассказывал, да и сам старался не вспоминать. Рассказать об этом, например, Павлу было бы просто немыслимо и невозможно. Павел, например, просто таких отношений бы не понял: опять же сытый голодного не разумеет. Шахов в тот период никакого опыта семейной жизни не имел вовсе, а потому и не смог ничего понять, что происходит. Летом, когда Аркадий уехал на заработки, Лиза вдруг забеременела, причем точно от мужа, и их прежние семейные отношения внезапно восстановились. Когда Шахов вернулся, она, открыв ему дверь, как-то сразу даже не смогла понять, кто это такой и чего ему надо. Раздалось как бы "щелк" и Аркадий снова оказался на улице – выскочив из одной жизни и очутившись в другой, где его опять никто не любил.

В этот период он случайно познакомился на улице с некой девушкой

Надей из Петрозаводска. Они какое-то время даже переписывались и пару раз встречались, хотя и без близких отношений. Шахову было одиноко, девушка была симпатичная, и он предложил ей сразу же и пожениться, но она отказалась и после этого внезапно исчезла уже с концами. И писать перестала. Самое интересное, что через несколько лет она так же внезапно позвонила Аркадию (он насилу и вспомнил, что это за Надя такая) и сходу спросила, не женился ли он. Шахов ответил, что женился – он в то время был уже год как официально женат на Вере. Надя тут же повесила трубку. А чего она звонила,

Шахов так и не понял. Он пожал плечами и пошел дальше заниматься своими делами.

А потом Аркадий полюбил по-настоящему.

Любовь имела день рождения. Седьмое января. Рождество. Отмечали, выпивали, танцевали. Там он и познакомился с Мариной. Вот оно! Шахов был ослеплен. Его заметила и с ним говорила красивая замечательная девушка. В тот же вечер он пригласил ее к себе, и она пошла и осталась у него. Он тут же решил на ней жениться и в самое ближайшее время сделать предложение. Почти всю последующую неделю он был счастлив, приценивался к обручальным кольцам. Но всего лишь через пять дней произошел крах всех его планов…

Вскоре, а буквально на Старый Новый год, была намечена традиционная вечеринка, и Шахов собирался на этой вечеринке, сделать

Марине предложение. Сначала компанией посидели в кафе, а потом поехали к Шахову домой (тот снимал тогда двухкомнатную квартиру у знакомых, которые уехали на полгода за границу). Сначала посидели, выпили-закусили, послушали музыку, потанцевали. Затем часть народа ушла. Остались Аркадий, Александр, который был партнер Шахова по бизнесу, и Марина с Ольгой. Александр вдруг отозвал Аркадия на кухню и сказал: "Значит, получается такой расклад: ты спишь с Ольгой, а мы уже договорились с Мариной… Короче, мы ложимся в той комнате, а вы

– в этой…" Шахова объял ужас, который потом сидел в нем очень долго – не один день. Александр и Марина после этого разговора уже весь вечер сидели рядом до тех самых пор, пока не разошлись по комнатам. На Аркадия Марина вообще в тот вечер не смотрела. Аркадий же был настолько потрясен сложившейся ситуацией, что не знал, что и делать. И в итоге не сделал ничего. После этой вечеринки полтора года они с Мариной вообще никак не общались. Марину это, впрочем, похоже, совершенно никак не волновало. Самое интересное, что если бы кто-то из подруг спросил бы ее, чего это она изменила Аркадию,

Марина бы очень удивилась, поскольку считала, что никаких особых отношений у нее с Шаховым нет, и никогда не было. А уж с кем, извините, ей спать, то это ее сугубо личное дело. Шахов попытался, было, забыть о ней вовсе, и ему сначала даже показалось, что это возможно. Он даже как-то однажды утром проснулся и подумал о ней равнодушно: "Я ее не люблю". И тут кстати или некстати подвернулась

Вера.

Познакомились они с ней тоже как-то совершенно случайно: Шахов никогда потом не мог вспомнить, откуда она вообще взялась. Ситуация в какой-то степени повторялась. Вера была художница, в разводе, у нее был ребенок пяти лет, который, точь-в-точь, как и у бывшей подруги Лизы, половину времени жил то у Вериных родителей, то у родителей бывшего мужа, то у самой Веры. Вера работала в каких-то художественных мастерских и вела очень поначалу удивившую Шахова богемную жизнь. И Шахов тоже постепенно погрузился в этот специфический мир художников, режиссеров и прочих людей от искусства, большей частью непризнанных. Люди из этого мира спали до обеда, и потом могли неутомимо пить и болтать всю ночь. В период жизни с Верой они с ней постоянно бывали на различных выставках, вернисажах, тусовках, в мастерских, в мансардах и еще Бог знает где, и везде пили, пили и пили. Запомнилось из того периода жизни типовая картинка: куда ни придешь – всюду стоит дым коромыслом, все курят и пьют. Впрочем, надо отдать им должное, некоторые художники, хоть и пьяные, хоть и со стаканом в руке, но работали, и неплохо, хотя тут же подвизались и какие-то тоже нетрезвые непризнанные художники, ни одной картины которых Шахов никогда не видел, и к которым относился с большим недоверием. Сам он со своим чиновничьим обликом на художника ну никак не походил, выглядел среди них поначалу как белая ворона, и ему по наущению Веры резко поменяли имидж: он стал теперь ходить в каких-то хламидах, а на голове у него был сделан чуть ли не ирокез. Правда, от татуировок, серег и колец Шахов отказался категорически и наотрез – не настолько был пьян. Еще врезалось в память из того начального периода знакомства с Верой как отдельные стоп-кадры: день рождения на даче у какого-то довольно известного художника; Аркадий только что вроде как прочно сидевший за столом, вдруг уже валяется в кустах возле дома; потом он – уже абсолютно голый – в постели с такой же голой Верой на чердаке этого же дома мучительно блюет в подставленный ею тазик, и так далее и тому подобное… Потом была Верина беременность, то ли фиктивная, то ли настоящая – он так и не понял – но в конечном итоге так и не состоявшаяся. Потом они поженились. Шахов хорошо помнил те первые ощущения, когда он съездил за своими вещами и уже ехал жить к Вере: он шел к станции метро, кто-то из знакомых встретил его и о чем-то спросил. Аркадий не смог ему ответить: слезы текли из его глаз, горло его было зажато спазмом.

С Верой они с полгода жили в коммунальной квартире, где обитали еще шесть семей, поэтому в туалет или в ванную было не так-то просто попасть. Впрочем, Вера с детства обитала в подобных местах и чувствовала себя в них как рыба в воде. Там всегда стояла жуткая вонь, чужие дети орали, ползали под ногами. Еще там была пожилая соседка, которая постоянно варила на кухне что-то вонюче-гадкое.

Своим исступленным видом она напоминала чокнутую старуху из рекламы сметаны "Домик в деревне". Многодетный сосед-прапорщик часами срал с книжкой, постоянно занимая туалет и расходуя в огромном количестве свою и чужую туалетную бумагу. В ванной было омерзительно грязно, к тому же постоянно кто-то мылся или стирал там белье. Куда ни сунься, всюду висели тазы, велосипеды и лыжи. Это было действительно ужасно, но Аркадий так же быстро забыл об этом, как только съехал оттуда.

Этому предшествовала масса событий. Однажды Вера уехала в Америку, в город Нью-Йорк – в гости к своей близкой подруге, тоже художнице, та звала ее будто бы подработать. Действительно, экономическая ситуация в то время была очень тяжелая. Шахов подрабатывал частным извозом, но денег иногда не хватало даже просто на нормальную еду. Вера уехала в Америку по гостевой визе сначала будто бы на месяц или чуть больше, оставив ребенка у своих родителей. Больше ее Шахов никогда не видел: ни через месяц, ни через полгода, ни через год она уже не вернулась. Письмо от нее было только одно – первое: "Доехала хорошо и т.п.". Шахов подозревал, что она звонит или пишет родителям, может быть, через кого-то, например, по электронной почте. Родители, однако, в этом не сознавались, но и не особо-то за нее и волновались

– значит, что-то знали. Это были пожилые и, в общем-то, тихие, хорошие и безвредные люди. Когда Шахов встречался с ними, он видел в их глазах тоску. Их так же, как и его, тяготила вся эта история, но они по своей родительской сути обязаны были поддерживать дочь.

Конечно же, они что-то знали про Веру, но Шахову не говорили – видно, она так наказывала. Просто сообщали, что с ней все в порядке.

Наконец Аркадий понял, что она решила там остаться навсегда. Может быть, и даже наверняка, кого-нибудь себе и завела – время прошло уже довольно много. Сказать, что Шахов по ней очень уж грустил, было бы неправдой, он даже обрадовался неожиданной свободе – ведь по сути, это была чужая ему женщина. Однако же в целом ситуация сложилась совершенно бредовая: официально он оставался женат. Его как-то спросили: "Аркадий, ты женат?" – "А я и сам не знаю", – ответил Шахов.

Марина в этот период жила с каким-то мужчиной, но потом они по неизвестным причинам разбежались, и она оказалась одна. Шахов каким-то образом об этом прознал, видно, подсознательно все-таки следил за ней, однажды пришел с цветами и подарками, и они снова стали встречаться. Возможно, это было обоюдной ошибкой, потому что время выбора для них уже прошло. Может быть, поэтому у них никак ничего и не получалось. Они не могли долгое время жить вместе: постоянно ссорились и то сходились, то расходились. Это было как затяжная война, с хитростями, обманами и прочим. Хотя закончить ее, казалось бы, было проще простого – лишь расстаться, но тоже было никак. Ко всему тому их совместной жизни препятствовала масса внешних обстоятельств, начиная с того, что у Марины была ближайшая подруга Лера (вот гадина!), которая постоянно ее подстрекала (Шахов однажды подслушал): "Зачем тебе этот козел дался! Не можешь, что ли, найти себе кого-нибудь получше? Посмотри на себя и посмотри на него!

Вы же абсолютно разные люди!"

Действительно, Марина с Аркадием были люди абсолютно разные. Она была красива, всегда со вкусом одевалась, и, напротив, Шахов внешне из себя ничего не представлял, а любая одежда на нем или висела, или была ему мала. Поразительно, но даже хорошие вещи, надетые на него, казались дурного качества.

К тому же, они с Мариной абсолютно различались по характерам.

Шахов был "жаворонок" – мог уснуть и в десять вечера, иногда даже и сидя. Нередко засыпал, ожидая ее, в постели, пока Марина бесконечно долго мылась в ванной. Была такая у нее дурная манера. "Чего ты там делаешь так долго!" – кричал Шахов, ждал-ждал с нетерпением и вдруг неожиданно засыпал – как терял сознание. И такое случалось. Походы в ночные клубы, которые она очень любила, для него были пыткой.

Однажды уже часа в три ночи при всей устрашающе громкой музыке, которая там гремела, он уснул на стуле и упал, треснувшись головой об пол. Зато утром он спать долго не мог, Марина же, бывало, дрыхла и до обеда. Шахов, впрочем, любил поприставать к ней именно по утру: она была такая теплая, сонная, любимая, поддатливая… Аркадий как тогда в Москве бросил, так больше и не курил, Марина же дымила еще со школы – с класса восьмого – по пачке в день. С другой стороны, она совершенно не переносила алкоголь, пила разве что хорошее красное вино, да и то чуть-чуть, пиво же – просто ненавидела, а

Шахов мог изредка хорошо выпить да и пиво любил. Еще из мелочей: например, он никогда не мог заставить себя раскачиваться под музыку вместе со всей толпой на концерте, или типа махать там поднятыми руками. Это его раздражало страшно. А Марину – нет. Напротив, она считала, что так значительно веселее.

Кроме того, Шахов совершенно искренне полагал, что его с детства ненавидят парикмахеры. И его прическа это подтверждала. Его также за что-то не любили цыганки-гадалки, лохотронщики, гипнотизеры и представители религиозных сект. Как-то на улице было сборище сектантов из Кореи (тоже вроде как христиане?), которые после всех речей, приплясываний и песнопений двинулись, было, для обнимания или братания прямо к зрителям, среди которых случайно оказались и

Аркадий с Мариной, проходившие мимо. Марина вроде как бы даже побраталась – чего тут такого? – они с кореянкой чуть ли не обнялись. А вот сектантка, которая, протянув руки, направлялась к

Шахову, вдруг, встретившись с ним глазами, остолбенела, а потом улизнула куда-то в сторону. Мормоны, встретив Шахова, просто переходили на другую сторону улицы. Что же касается гипнотизеров – тут все было просто: гипноз на Шахова никак не действовал.

Еще Шахова по каким-то непонятным причинам ненавидели педрилы, шарахавшиеся от него как вампиры от чеснока. Одним своим присутствием он вызвал у них яростное негодование. Он каким-то образом грубо нарушал их непонятные ему эстетические принципы.

Причем, сам он об этом вовсе не догадывался, а проявилась такая его особенность во время работы на одну рекламно-издательскую фирмочку, где они монтировали компьютерную сеть. Сотрудники этой компании, в которой не было ни одной женщины, кроме бабки-уборщицы, показались ему какими-то странными, поскольку просто убегали и прятались от него. Шахов недоумевал: "Может быть, от меня чем-то воняет?"

Оказалось, дело совершенно не в этом. В чем истинная причина ему потом попытался объяснить один его знакомый, который, напротив, постоянно жаловался на то, что ему якобы "педрилы проходу не дают".

Шахов тогда очень этому удивился. Он вообще считал, что подобные проблемы существует только в балете.

И еще один показательный случай: как-то во время командировки в

Москву сотрудники фирмы ночевали в одной гостинице вблизи метро

"Юго-Западная". Утром за завтраком Александр стал рассказывать, что к нему в номер полночи звонили и настойчиво предлагали взять проститутку. Толстому и лысому Виктору Михайловичу Коровенко, которому было уже за пятьдесят, тоже, оказывается, звонили и предлагали девочку. А вот Аркадию Шахову рассказать было нечего: ему и не звонили и ничего не предлагали. Нет, он точно не выделял феромонов.

Между тем, Виктор Михайлович тут же и рассказал ребятам, как зимой, будучи в Таиланде, посетил салон тайского эротического массажа: "Я как человек в возрасте ничего особенного не ожидал – у меня уже давно выше, чем на полседьмого, не встает. Пришли в салон, заплатил я сто долларов, появились две девушки, начали массаж. И потихоньку, потихоньку стали они меня раскочегаривать и, наконец, довели до того, что потом я так кончил, что будто бы весь взорвался изнутри! Никогда ничего подобного не испытывал. Я настолько был этим потрясен, что дал им еще сто долларов – на чай…"

Абсолютно во всем, разве что кроме кино, вкусы их были совершенно разными. По мнению Шахова, Марина слушала только самую что ни есть тупую музыку, читала самые дебильные женские детективы в мягкой обложке ("Мариша! Что ты читаешь? Это же полный бред!") В музеи, будь то Эрмитаж, Лувр или Прадо она всегда шла как из-под палки. Тем не менее, Аркадий всегда ощущал ее тягу к прекрасному и где-то скрытый, но искренний интерес к подлинному искусству. Еще Шахов любил театр, а Марина не любила. Во-первых, нужно было долго собираться, краситься, далеко ехать. Во-вторых, оперу и балет она вообще не понимала. И другие увлечения Шахова ей тоже не нравились – книги он читал обычно занудные, которые нормальный человек не читает. Исключением являлось разве что кино. Шахов любил только хорошее авторское кино и Марину к этому приучил. Он был членом какого-то клуба киноманов и постоянно приносил оттуда огромное количество отличных фильмов, про которые девчонки на Марининой работе даже и слыхом не слыхивали. Позже она уже не могла смотреть боевики и тупые комедии, которые обожали подруги и ее новый мужчина.

И привыкнуть к ним так не смогла, как ни пыталась – вкус ее окончательно был испорчен Шаховым.

Кстати, художественный вкус у Марины был. Иногда даже случались смешные ситуации. Однажды знакомый художник решил подарить Шахову на день рождения картину на выбор. Они с Мариной пришли к нему домой, чтобы ее выбрать. В комнате висело много разных картин. Художник сказал им: "Выбирайте любую!" Марина все внимательно осмотрела и вдруг увидела маленькую, очень простую акварель, которая ей чрезвычайно понравилась. Она тут же и сказала: "А эту можно? Какая замечательная акварель!" Художник насупился, а Шахов ткнул Марину локтем в бок. Это оказалась единственная картина, которая не имела к художнику никакого отношения: качественная репродукция акварели японского художника Хокусая "Ирисы", о существовании которой до этого момента Марина даже не подозревала. Но надо отдать ей должное, она совершенно безошибочно выделила среди полсотни работ в этой комнате самую лучшую. Кстати, то же художник вдруг показал ей небольшую картину маслом, пейзаж, которая ей очень понравилась. "И знаешь, кто ее написал?" – спросил он с хитрой улыбочкой. Марина только пожала плечами. – "Шахов!" – "Ну, этого не может быть! Он заливает, кто-то нарисовал, а он выдал за свое!" – тут же возмутилась Марина. – "Вовсе нет. Он написал ее при мне, мы вместе были на пленере. Я ему предложил попробовать, а он и написал!"

Марина не нашлась, что и сказатьЈ а потом и забыла об этом.

Еще очень раздражало Шахова, что рядом с Мариной иногда появлялся какой-то ее прежний, видимо из первых, мужик, по возрасту даже еще и постарше Аркадия, уже плешивый, который то ли был женат, то ли уже разведен, и с которым Марина была как бы в постоянной ссоре, но с которым в то же время у нее были совершенно непонятные Шахову стойкие и длительные отношения, и который периодически появлялся в самое неподходящее время. Потом так же внезапно он мог исчезнуть на полгода и вообще никак не проявляться. Трогать его Марина Шахову категорически запретила. Изредка до Шахова докатывались отголоски ее другой, прежней, неизвестной ему жизни: например, в комоде под бельем случайно обнаружились презервативы, с Марининых слов, якобы купленные бабушкой для собственных нужд (ну, явная же ложь!). У нее словно была своя – другая, отдельная от Шахова, жизнь. Его же место во всем этом было неясное и не исключено, что временное.

Как-то в компании, один парень, не знавший, что Марина с Шаховым живут вместе, но услышавший краем уха, что она по профессии медсестра, тут же стал утверждать:

– Знаешь, все медсестры спят с хирургами и реаниматорами! Это у них такое профессиональное – для снятия стресса. Ты сам подумай, что там ночью еще делать, когда выдается свободная минутка? Я это точно знаю. Когда я однажды лежал в госпитале с переломом…

Шахов хотел ему тут же вмазать, но удержался – ведь парень говорил не со зла и не знал, что Аркадий с Мариной вместе.

Однако, из по-настоящему серьезных соперников за весь период их близкого знакомства был разве что мотоциклист-байкер. С тем парнем у

Марины было все очень серьезно. Она действительное, наверно, его любила. Однажды они вдвоем с байкером выселяли Аркадия из Марининой квартиры. Был такой страшный вечер в жизни Шахова. Они, Шахов с

Мариной, сидели в комнате за столом. Шахов приехал тогда с бутылкой французского вина и с цветами мириться после очередной ссоры. Даже открыть бутылку не успели. Марина сидела молча, глядя в одну точку, потом вдруг сказала Шахову: "Я не знаю, как буду теперь жить с тобой после него!" Она еще помолчала, а потом и вдруг вышла на кухню, набрала номер телефона, сказала кому-то несколько слов, быстро оделась и вышла. Через некоторое время они вернулись уже вдвоем с байкером. Байкер, здоровенный длинноволосый детина, весь в коже, зашел в квартиру первым, вежливо поздоровался с Шаховым; Марина же оставалась на лестничной площадке. Парень довольно тактично объяснился, что вот-де они с Мариной любят друг друга и хотят остаться вдвоем, так что извини; Марина же в дверях только кивала, опустив голову и не глядя на Шахова. Шахов сидел за столом недвижно, словно парализованный. Потом он встал, что-то промямлил, стал, путаясь в шнурках, надевать ботинки. Они, обрадованные тем, что дело обошлось без драки и скандала, быстро собрали его вещи (там даже были какие-то рулоны обоев, купленные Шаховым для ремонта, сервировочный столик – короче, полный бред). Он вышел из подъезда, роняя обои, под дождь и сел в машину. Посидел несколько минут, затем трясущимися пальцами ткнул ключ в замок зажигания. Зарычал мотор, защелкали по стеклу дворники. Был час ночи, начало второго. Он снова был один и мчался по пустынному городу в никуда. Был дождь, тьма, страшная грязь и вдруг – как праздник – на обочине возникла ослепительно яркая сияющая огнями заправка Neste. Там тоже никого не было – ни одного человека. Шахов вышел, залил в бак бензин, сел, завел двигатель и не мог тронуться с места. Странное было ощущение: ехать по большому счету ему было некуда. Если бы у него был пистолет, он бы застрелился, не раздумывая.

А байкер в ту ночь остался у Марины. Шахов тогда даже представил, как они, после его ухода облегченно вздохнули, обнялись, поцеловались, легли в постель и занялись любовью, периодически делая перекуры. Но потом, месяца через три, Марина с байкером тоже расстались – то ли он куда-то уехал из города, то ли вернулся в свою прежнюю семью, где у него был маленький ребенок лет двух. Марина рыдала ночами, уткнувшись лицом в подушку. Шахов в какой-то момент пришел к ней утешать и остался. Так сложилось. Когда однажды она вдруг сказала, что беременна, Шахов несколько дней ходил совершенно счастливый, но потом оказалось, что ничего не получилось – просто была задержка. И все пошло по-старому. Они тут же и поссорились.

Впрочем, ребенок тогда мог быть, как от Шахова, так и от байкера.

Правду никто не знал. Как потом оказалось, байкер еще к тому же заразил Марину хламидиями, а Марина, в свою очередь – Шахова, и им обоим пришлось принимать антибиотики. Марина утром и вечером молча, не глядя в глаза Аркадию, раздавала капсулы, и они вместе их выпивали. К тому же в период своих отношений с байкером Марина успела сделать на плече татуировку – какой-то восточный знак. Шахову это очень не понравилось, но ничего поделать было уже нельзя – и каждый раз, занимаясь с ней любовью, он был вынужден этот знак наблюдать у себя перед носом.

Потом по ходу дела промелькнул еще и какой-то то ли молодой ученый, то ли научный сотрудник – в свитере и в бороде. Однажды

Шахов неожиданно вернулся из командировки на день раньше и уже довольно поздно – часов в десять вечера, а тот тип уже видно давно сидел у Марины на кухне, пил чай. Правда, он тут же быстренько откланялся и свалил. По Марининой версии, он якобы случайно (?) зашел с работы "на огонек". Что значит, случайно? И что значит,

"зашел на огонек"? Не исключено, не вернись Шахов из командировки, они с ученым в кроватку бы залегли. Тогда Шахов с Мариной снова поссорились. Спали, отвернувшись друг от друга – каждый под своим одеялом.

Ко всему тому Марина была страшная чистюля и вечно шпыняла

Аркадия за каждую упавшую на пол крошку ("Ты все замусорил, от тебя только сплошная грязь! Ты просто свинтус!"), и вообще постоянно гоняла его мыться. Ему же было все равно – грязи вокруг он не замечал, поскольку, наверно, вырос в грязи. Короче, они с Мариной отличались друг от друга как разнозаряженные элементарные частицы, которые всегда отталкиваются, но и в то же время никак не могут оторваться друг от друга.

Дело осложнялось еще и тем, что со всеми ближними к Марине людьми

(ее родственниками, друзьями и коллегами по работе) отношения у

Шахова тоже не сложились, так же, как и с ее любимой кошкой Майей, которая Аркадия почему-то возненавидела с первого же знакомства, всячески его избегала, шипела на него и при малейшей возможности гадила ему в тапки. Однажды Шахов подарил Марине на день рождения уникальную авторскую вазу цветного стекла, так эта вредная кошка разбила ее буквально на следующий же день, специально для этого дела залезши на сервант.

Ко всему тому у них плохо и нестабильно было с жильем – просто как заколдовано. Сам Аркадий тогда снимал на двоих с приятелем комнату в совершенно поганой коммуналке, где жить с Мариной было бы совершенно невозможно. Потом неожиданно в их распоряжении появилась однокомнатная квартира, которую Марине завещала ее родная бабушка.

Там они какое-то время блаженствовали, но это продлилось совсем недолго. Вскоре понаехали ее родственники из Вологды, точнее, одна родственница – учиться в институте, которая тут же как бы временно, пока не найдет себе жилье, поселилась у Марины и застряла надолго.

Жить и спать вместе оказалось просто негде. К лету они перебрались на дачу, но там были уже другие проблемы: с отоплением (то есть, с дровами), мытьем (не было горячей воды), туалетом (на улице) – и еще масса прочих мелких неудобств. В тот год шли сильные дожди, участок затопило, жили как в Венеции – ходили по досочкам, положенным на кирпичи, а полусгнивший пол в доме на глазах медленно проваливался.

Начались конфликты по разным поводам. К тому же у них вообще кончились деньги. Из всех заначек Шахов нашел в книжке "Сонеты"

Шекспира только двадцать долларов (закладка-заначка). Они обменяли двадцатку на рубли и тут же все деньги проели. И больше денег не было. Шахову вот-вот должны были заплатить за работу, но деньги никак не переводили, потому что у той фирмы в связи с кризисом тоже были финансовые трудности. Он звонил туда чуть не каждый день, а ему все отвечали: "Завтра, завтра!" – у всех в то время были проблемы.

Затем, как всегда внезапно, нагрянула ранняя осень, начались дожди, сломалась машина, да так, что было и не починить, – все находилось в напряжении. Вообще жизнь в тот период представлялась Шахову утлой неуправляемой лодкой, с бешеной скоростью несущейся к водопаду.

В тот год они даже никуда не съездили в отпуск, а ведь Шахов так любил путешествовать вместе с Мариной, и старался делать это как только позволяли финансы и время. Возможно, еще и потому, что в путешествиях у них всегда было жилье, и у Марины не было никого другого, кто бы маячил поблизости. Там они жили одной семьей.

Впрочем, даже в Риме у знаменитого фонтана Треви, лишь только

Аркадий на минутку отошел, тут же к ней какой-то итальянец и приклеился, якобы художник.

Впрочем, финансовой стабильности не было все время их совместной жизни. Так внезапно рухнул банк, где у Шахова лежали все его деньги, которые он собирал на квартиру. Для него это был настоящий шок.

Причем, никаких предчувствий надвигающегося краха у Шахова не было.

Кризис застал их в Коктебеле, где они отдыхали с Мариной, которая, чуть не в первый же день попыталась сбежать к какому-то пляжному красавчику, с коим мгновенно и познакомилась, когда ходила за мороженым. Тем же вечером она предприняла попытку по-тихому от

Аркадия улизнуть, собралась будто бы сходить в магазин – купить воды. Видно, она постоянно искала свою любовь и свою судьбу. Многие там, в Коктебеле, искали свою любовь, пусть даже случайную: весь парк был завален использованными презервативами, словно опавшими листьями. Скорее всего, Шахов для Марины являлся чем-то вроде пересадочной станции, или попутного транспорта – одним словом, временным вариантом. Что-то ненастоящее. Нелюбовь.

Он ощущал эту ее неприязнь к себе, причиной которой, возможно, в какой-то мере служило и то, что Аркадий был своего рода Акакий

Акакиевич, и все в нем – старый костюм, постоянно один и тот же галстук, – Марину сильно раздражало. Однажды он все-таки купил себе новую фирменную тройку и надел его дома перед зеркалом, чтобы показать Марине. Она, увидев это зрелище, расхохоталась буквально до слез: это выглядело так, как если бы крестьянина одели во фрак.

Возможно, так смотрелись русские люди в начале петровских реформ, когда он их брил и переодевал в голландское платье. По неизвестным причинам у Шахова были вечные проблемы с одеждой: то он покупал слишком длинные брюки, то – слишком короткие. Середины не существовало – всегда приходилось или подшивать или удлинять. В магазине, когда мерили, вроде брюки были нормальные, продавцы хором кричали, что сидит очень хорошо, а когда надевал дома – снова оказывались длинные. В другой раз брюки получались, напротив, короткие – ну, чистый клоун! Рубашки у него были все одинаковые – только с длинными рукавами и большим воротом, в котором болталась шея. Галстуки, если он покупал их сам, никогда не подходили по цвету. Причем, он сам этого не понимал, хотя и видел, чувствовал что что-то не так, но как надо правильно – не знал. Можно было бы, конечно, кого-то нанять, типа стилиста, прочитать литературу по этому вопросу, но на это никогда не было времени. Покупка вещей давно числилась у Шахова как процедура мучительная, поэтому он старался покупать как можно реже и подешевле, и вследствие этого одежда на нем всегда выглядела старой и заношенной, а, как известно, по одежке встречают. Марина ему постоянно пеняла: "Да купи ты себе, наконец, новые ботинки!" – Аркадию же казалось, что и эти были еще хорошие. "Слушай, давай, лучше тебе чего-нибудь купим", – говорил он, и они шли в магазин. И еще у него были дурные манеры: когда он забывался, то громко чавкал, с шумом всасывал пиво. И еще другие его привычки Марину просто бесили. Например, коньяк, даже очень дорогой

(как-то раз он припер домой огромную бутылку "Хенесси", которую ему то ли подарили, то ли он ее где-то выиграл), Шахов пил стопками, как водку, перед едой – для аппетита – и заедал соленым огурцом и грибами. Однажды с навестившими его школьными друзьями из Любимова они разлили бутылку настоящего "Камю" на три стакана, сразу залпом выпили, закусили и тут же пошли в магазин – за водкой. В другой раз откуда-то из командировки с Севера он привез гигантского камчатского краба, которого сам же и слопал с пивом, замусорив всю кухню.

Марина, которую страшно раздражала любая грязь, а уж особенно на кухне, устроила Шахову за краба грандиозный скандал, заставила его ползать на карачках и убирать. Аркадий долго возил по полу тряпкой, она пришла, посмотрела, сказала: "Лучше уходи, я все сделаю сама.

Свинью чистоте не научишь!"

Вообще-то считается, что любовь должна возвышать, но Шахов, как думала Марина, напротив, постоянно опускал ее с неба на землю, приземлял, поскольку начисто был лишен романтизма и галантности. Вот пример: как-то она вернулась в день рождения, который в тот день отмечала на работе, – с цветами, чуть хмельная, кстати, получила в тот день от мужчин массу комплиментов. Вошла, не раздеваясь, в комнату с огромным букетом в руках. Шахов в это время сидел за компьютером, заваленный бумагами, смурной, хлопал глазами:

– Чего-то ничего не вижу – устал, в глазах – круги и муть, – только и сказал он.

"Почему я должна с ним жить? Разве это мужчина моей мечты?" – подумала тогда Марина. Ему же бросила с раздражением:

– Купи себе очки!

Однако оказалось, подарок для нее был заранее припрятан и тут же нашелся: симпатичная золотая цепочка-браслет. Шахов тут же был прощен и частично реабилитирован.

Впрочем, вся его внешность мелкого чиновника и дурные привычки были бы и терпимы, если бы он хотя бы был богат. Раздражало Марину также и то, что он вроде как постоянно работал, что-то зарабатывал, а свободных денег у него никогда не было. Приятель Леры (той самой – злобной Марининой подружки) по имени Рафик, с которым Шахов был в постоянных скрытых контрах, чуть ли не открыто называл его "лохом".

Типичная выдержка из Рафиковой речи: "Короче, пришли лохи, ну, типа такие, как Аркан. Ну, мы их, конечно, кинули…" "Кинули лохов…" – была постоянная его фраза. Рафик, впрочем, сам нередко попадал в какие-то неприятные истории: то ему рану зашивали на голове, то он в гипсе ходил. Впрочем, надо отдать ему должное, Рафик никогда не унывал, и деньги у него водились всегда. И деньги немаленькие. Он не только сам дорого и стильно одевался, но и Леру одевал с головы до ног, и отдыхали они исключительно за границей. Летом и зимой они с

Лерой всегда куда-нибудь ездили на курорты: в Турцию, в Западную

Европу, в Таиланд и непременно – в хорошие отели и всегда по системе

"все включено". Шахов же с Мариной, хотя и старались выезжать куда-нибудь на недельку, обычно останавливаясь в более дешевых гостиницах. Кроме того, Шахов обычно так организовывал поездку, что там всегда было много экскурсий, посещений музеев и всякой ходьбы, от которой болели ноги. Марину это тоже раздражало. Просто отдохнули и позагорали на море разве что три-четыре раза: в Коктебеле (там она действительно познакомилась с симпатичным мальчиком, а ревнивец

Шахов им все дело, конечно, перебил), в Турции (там у нее была особая романтическая история), в Египте (неделя зимой – не считается), да разве еще и в Венеции – на знаменитом острове Лидо, где Марина провалялась на пляже целых четыре дня, игнорируя все дневные экскурсии и выезжая в саму Венецию разве что поздним вечером

– посидеть в кафешке. Да, и раз еще слетали в Таиланд. А так, если вспомнить все их совместные поездки, то это были сплошные экскурсии и музеи. В одном только Лувре Марина была целых три раза.

Спрашивается, что там было делать три раза? А Шахов и еще туда собирался. Впрочем, Марине очень понравился музей эротики в

Копенгагене.

Значительно позже вспомнился ей, казалось бы, пустой разговор между ними. Они тогда лежали на пляже как раз на острове Лидо, и

Марина спросила:

– Аркадий, вот скажи, есть у тебя хоть какой-нибудь талант?

Шахов, глядя в небо, какое-то время молчал, потом сказал:

– Талант? Пожалуй, один есть. Я, например, могу взглядом растворять облака.

– Врешь!

– Гляди вон на то облачко, которое похоже на собаку!

Она посмотрела. Облако действительно растаяло через пару минут.

Марина не поверила:

– Вон то тогда раствори!

– Оно слишком большое – это будет долго и скучно!

– А что ты еще можешь?

– Ты же знаешь, если у меня плохое настроение, я могу вызывать дождь и бурю.

– А вот это не вздумай! – закричала Марина, поскольку в эту способность Шахова она очень даже верила. Но было уже поздно: неожиданно в Венеции пошел сильный дождь, и с пляжа пришлось бежать; затем они еще раз поругались и уже во Флоренции попали под сильнейший ливень. Марина иногда шутила: "Знаешь что: устройся-ка продавцом дождя! Может быть, с тебя будет хоть какой-то толк!"

Кстати, бывало и наоборот: когда он приходил в хорошее расположение духа, дождь тут же прекращался, а на небе проявлялись пятна голубого неба. Марина верила и в это его свойство, потому что сама видела как однажды, лишь только они вышли из аэровокзала, дождь мгновенно прекратился и обжигающее солнце упало на пальмы и улицы. Лужи испарялись буквально на глазах. Конечно, это было простое совпадение, но необъяснимая сила в тот день мгновенно изменила погоду в целом регионе, в один миг укротив чудовищный ураган Лиззи, угрожавший снести Индонезию.

Из необъяснимых талантов Шахова, пожалуй, можно было отметить и то, что он каким-то образом знал несколько европейских языков, хотя и говорил на них с чудовищным акцентом. Один Маринин знакомый студент просто хохотал до икоты над его произношением. Однако парадокс состоял в том, что реально за границей все, с кем Шахов общался, его прекрасно понимали. И никто над ним не смеялся. Скорее всего, объяснялось тем, что он работал программистом – там тоже свои языки, причем разные. В Париже в номере не оказалось полотенец, – видимо забыли положить,- Марина, стремившаяся после дороги в душ, тут же устроила хай: привез-де в дрянную гостиницу, иди разбирайся.

Шахов какое-то время морщил лоб, потом выдавил:

– Жэ не па сервьет эпонж дан ма шамбр…

Марина готова была сквозь землю провалиться. Негритянка-горничная выпучила на Шахова глаза, но полотенца тут же выдала.

Аркадий иногда забывался, путался в языках, мог после волейбольного матча на пляже подойти к возлежавшей на солнце в шезлонге Марине:

– Черт, снова продули!

– Конечно же продули! И с каким же счетом?

– Трэдичи- куиндичи!

– Что-что? – Марина даже глаз приоткрыла.

– Ну, тринадцать-пятнадцать! На подачах, зараза, просрались!

Итальянцы в команде играть не могут ни хрена.

Играли тогда до пятнадцати на вылет.

Летом в оставшееся от отпуска время (обычно неделю или дней десять) они мотались на машине с палаткой уже по России: то по

"Золотому кольцу", то по монастырям и озерам северо-запада.

Ежедневные переезды, палатка, комары сильно выматывали Марину, любившую комфорт. "Слава Богу, больше не надо никуда ехать!" – восклицала она дома, сладко потягиваясь на чистом белье и на мягкой постели.

Впрочем, и в этих поездках случались отдельные замечательные эпизоды. Как-то ночевали недалеко от Пскова на лесном озере. Палатка стояла на самом берегу, буквально в двух шагах от воды. От тишины заложило уши. Марина проснулась ночью от духоты, пошла купаться голая. Она зашла в воду по колено и увидела отраженные в неподвижной воде луну и звезды, но когда она вошла в воду еще глубже, они растворились в ней. Марина нагнулась к воде, зачерпнула ее горстью и умылась растворенными в ней звездами.

В одно лето зачем-то поперлись на Соловки. Из Кеми плыли до архипелага на катере в сильный дождь и шторм. Шахов трясся мокрый на палубе, поскольку внизу было душно и его тошнило. Марина же и другие пассажиры дружно блевали в каюте в предусмотрительно оставленные командой катера ведра. Впрочем, и там, на Соловках, были отдельные хорошие моменты: как только приехали – тут же пошли в настоящую беломорскую баню. Парились вместе. Это было действительно здорово:

Марина тогда Шахова почти что любила.

Еще был интересный период увлечения Шахова прыжками с парашютом.

Однажды притащились на аэродром. Инструктаж был очень коротким и

Марина, неожиданно для себя, вдруг оказалась на борту "кукурузника" с уже надетым парашютом. Там была еще одна женщина и их выпускали из самолета первыми. Когда открыли дверь, Марина, отшатнувшись от рева воздуха, судорожно схватилась рукой за косяк. Выпускающий инструктор что-то ей крикнул, она не поняла из-за шума и свиста: "Что?!" Он приблизил к ней лицо и заорал прямо в ухо: "Отпусти руку!" Она послушно отпустила, и он тут же ее вытолкнул из самолета. Тогда, после приземления, ее еще метров десять протащило по траве за куполом, и она так сильно зазеленила джинсы, что потом пришлось покупать новые.

И на этом не закончилось. Буквально через две недели она уже прыгала с трех тысяч метров в тандеме с инструктором. Целых сорок секунд свободного падения. Полный кайф. Кстати, тот инструктор ей очень даже понравился. В эти сорок секунд она испытала сильное и острое эротическое чувство. Они потом даже еще разок с инструктором встретились без Шахова. Шахов как-то об этом узнал, и на этом период увлечения его прыжками с парашютом закончился.

Еще был любопытный момент в их совместной жизни с Шаховым, когда

Марина опять вдруг будто бы забеременела. Сказала ему об этом однажды утром. И тут же снова стала за что-то упрекать: типа, это не так, то не так, и, наконец: "Нам не нужен такой отец…", но Аркадий все равно наслаждался. Он испытал очень любопытное и приятное чувство, будто ребенок уже существует на свете, и что они втроем одна крепкая семья. Потом оказалось, что это опять просто была задержка…

Надо сказать, что Марина и сама металась, не зная, что ей делать: продолжать искать настоящую любовь или же выйти замуж за Шахова без любви. Один разговор с подружкой Алей заставил ее серьезно над этим задуматься. Та как-то сказала ей: "Я не люблю своего мужа, и муж не любит меня, но он хороший нормальный муж, и мы с ним как близкие родственники. Мне с ним хорошо, надежно и спокойно. И это меня вполне устраивает". Так может быть, такие ровные отношения без любви и ненависти и есть главное в браке? Может быть, это как раз и есть, по сути, истинная любовь? А этот безумный Аркадий со своей якобы любовью только постоянно раздражал. К тому же, он не умел любить.

Марина и сама не смогла бы четко объяснить, что он делает не так.

Например, нередко он говорил разные ненужные слова, нес околесицу, обрекая любовь в сложные формы. А этого совсем не нужно делать: любовь – очень простая штука.

Однажды сидели в парке на берегу пруда. Шахов опять что-то такое говорил, говорил и не поймешь о чем. Марина молчала. У нее в это время было новое увлечение.

Шахов вдруг попросил:

– Ну, хотя бы раз соври, что любишь меня!

– Нет! – сказала она. Звонким смехом спугнула птичью стаю с уснувших берез.

Поездки и путешествия за границу, впрочем, тоже не всегда проходили гладко. В Египте, будучи на Красном море, Шахов все-таки уговорил Марину поехать на знаменитую гору Синай – ту самую, где библейский пророк Моисей получил заветные скрижали. Ехали традиционно на ночь, чтобы встретить там рассвет и полюбоваться восходом солнца. Поднимались в темноте с фонариками. Было довольно холодно, неожиданно пошел довольно сильный дождь. Такие дожди, как позже сказал гид, бывают, разве что один или два раза в год, да и то не в каждый. Плащи и зонты они, естественно, не взяли. Марина устала, промокла до нитки, стала ругаться, говорить, что дальше не пойдет и умрет здесь, пришлось посадить ее на верблюда. Поехали на верблюде, который скользил ногами по грязи над самым обрывом. И то доехали не до конца, последний кусок дороги все равно надо было идти пешком. Рядом шли то ли японцы, то ли китайцы – отец с двумя детьми

– все в желтых куртках с капюшонами. Они, папаша и дети, помолились на этом последнем этапе и ушли наверх без малейшего писка. Марина же ругалась: "Куда тебя потащило? Сидели бы в отеле! Если так хочешь, сам иди, а я здесь останусь!" – она действительно промокла насквозь.

Закутали ее в какое-то одеяло, взяли чаю. Сидели в хижине-развалюхе, ждали рассвета, чтобы идти уже вниз. Рассвет из-за сплошной облачности получился какой-то совсем тусклый, солнца не было. Молча, не разговаривая друг с другом, Аркадий и Марина спустились вниз, в отеле грелись по отдельности в душе, а потом легли спать, не касаясь друг друга. Да, Марина, пожалуй, иногда была излишне жестка в отношениях с Шаховым, но в то же время – и очень чувствительная натура: в ту же поездку увидела мумию в Каирском музее и потеряла сознание. Впрочем, говорили, что людям нередко становилось дурно от идущей от мумии энергетики. Сам Шахов ничего такого не почувствовал.

В Каире тоже шел дождь.

По погоде еще хуже египетской была разве что их поездка по

Скандинавии: дождь как начался еще на границе – в Выборге, так и не прекращался все семь дней их путешествия. В Хельсинки лило как из ведра, да и еще и с сильным, выворачивающим зонты, ветром. Марине из всего города Хельсинки только и запомнилась разве что насквозь промокшая Эспланада, где Шахов ухитрился неудачно сфотографировать ее рядом с какой-то жополицей статуей, да еще магазин недалеко от вокзала, где она прикупила для кухни массу приятных мелочей. Шахов по своему жизненному опыту считал, что лучший способ борьбы с непогодой и сопутствующей хандрой – это много есть и много пить.

Рядом с ними в автобусе ехала довольно симпатичная парочка – молодожены. Мужчины тут же сдружились, на пароме из Турку в

Стокгольм в магазине "Duty-free" закупили ящик пива и весь его выпили, ко всему тому на этой же алкогольной почве объединившись еще и с компанией финнов, которые под утро уже просто лежали трупами.

Эти же финны заблевали Шахову брюки, в связи с чем в Стокгольме пришлось срочно покупать ему новые. Как всегда Шахову толком ничего не подходило, он начал раздражаться, махать руками, и в конечном итоге из всех неподходящих брюк они выбрали просто наименее неподходящие и самые дешевые. Марина, впрочем, тут же заодно подкупила себе симпатичную блузочку, еще кое-какую одежду и даже нижнее белье. Интересно, что нигде за границей никто никогда не принимал Шахова ни за шведа, ни за немца – только за русского. В

Копенгагене у скульптуры "Русалочка" некий пожилой турист из неизвестной страны, вроде как англичанин, тут же обратился к Шахову:

"Раша?" – и попросил его сфотографировать себя на камне рядом с печальной бронзовой девушкой. Шахов это и сделал. Англичанин сказал:

"О'кей, спасыбо, товарыщ!" Кроме того, там же, в Копенгагене, когда

Шахов покупал билеты на круиз по каналам, Марина пошла в туалет, а по выходе из него ухитрилась заблудиться. Еле-еле выплутала. Когда вернулась (а это уже было часа через полтора) Шахов стоял весь бледный на том же самом месте, где она его и оставила. Поссорились:

"Ты сам виноват, не надо было меня отпускать!" Шахов недоумевал:

"Киса, как вообще можно заблудиться в Копенгагене?" Сам он, имея природную склонность к языкам, везде ориентировался без труда. Все то путешествие прошло в обычном духе: стаптывая ноги, шатались по музеям и экскурсиям. В картинной галерее города Осло Марина уже сказала ему: "Сам иди, смотри, чего хочешь, а я лучше тут посижу на диванчике!" Погода была мрачная, поэтому для поднятия настроения постоянно что-то ели и пили. Вскоре деньги у Шахова закончились, и на обратном пароме он оплатил ужин и завтрак только одной Марине, причем последними металлическими монетами, которые наскреб по всем карманам. Сам же есть категорически отказался, сказав, что не хочет, стоял, стуча зубами, на продуваемой ветром палубе, рассматривая проплывающие мимо поросшие соснами скалистые острова. Кстати, когда приехали домой, оказалось, что и дома совершенно не было никакой еды. И денег тоже совсем не осталось – ни рубля. Поссорились.

Подруга Лера на все эти Маринины рассказы только хохотала: "Затем тебе это надо! Все эти музеи, автобусы? Это все для пожилых и пенсионеров! Море, солнце – вот что главное! В Турцию, в Мармарис лучше бы съездили – еще и дешевле вышло бы!"

Впрочем, съездили и они в Турцию – только не в Мармарис, а в

Кемер. Шахов в какой-то день поперся сплавляться по горной реке на надувных плотах, а Марина отказалась категорически – осталась загорать у бассейна. Там она и познакомилась с симпатичным турком-аниматором Мемедом – парень был просто картинка из журнала. И этот Мемед ее в конце концов уболтал. Однако оказалось, что турок этот не имел (или не желал иметь) никакого представления о безопасном сексе, что Марину очень напрягало (она тут же и вспомнила про байкеровские хламидии). К тому же потом обнаружилось, что пока она ходила после этого дела мыться в душ, у нее из сумочки пропало сто долларов. Решила больше с турком не встречаться, но на следующий день Мемед все-таки подкараулил ее в аллее парка и попытался чуть ли не там же и оприходовать. Марина, естественно, с негодованием ему отказала и тут же получила в глаз. Шахову она сказала, что случайно ударилась в бассейне.

Фирма Шахова работала в основном по северо-западу России,

Западной Сибири и Восточной Украине, но однажды, наконец, появился шанс получить заказ для одной западной компании. Аркадий даже съездил на переговоры в Амстердам. Разовый заказ они получили, однако в целом поездка в Голландию Шахова совсем не порадовала. В

Амстердаме он остановился, казалось бы, в хорошей гостинице – в

"Новотеле", но там его в первый же день обворовали. В номере стоял электронный кодовый сейф, куда он положил обратные билеты на самолет, паспорт и деньги. Вернувшись вечером после переговоров и товарищеского ужина, он набрал код, но сейф открыть не смог и вызвал сервисную службу. Пришел негр с каким-то прибором и сейф открыл, только денег там не оказалось. Причем сперли все, даже рубли.

Появился администратор и сходу стал утверждать, якобы их аппаратура показывает, что в сейф никто не влезал, а значит, отель ни в чем не виноват. Шахов настаивал на своем, поскольку деваться ему было некуда. В то же время на полу номера нашли какую-то изогнутую спицу

– что-то типа отмычки. Тогда с большой неохотой вызвали полицию. Тут же оказалось, что обворовали еще и соседей – канадскую семейную пару

– и, причем, по-крупному. Вместо запланированного хождения по музеям половину следующего дня Шахов провел в полиции. Там очень долго оформляли протокол: допрашивали по-английски, а записывали по-голландски. Кончилось тем, что деньги в той относительно небольшой сумме, какую и заявил Шахов, ему все-таки вернули, заставив при этом подписать бумагу, что у него нет претензий к отелю. Позднее Рафик, тот самый Лерин дружок, так выразил свое мнение об этой истории: "Вот, лохидзе! Надо было заявить больше бабок, те все равно бы отдали! Чистый лузер!" А Шахов и тому был рад. Соседям-канадцам же вообще на тот момент ничего не отдали, и чем там кончилось с ними дело – неизвестно. Кстати, та написанная им фраза "I have no claims" ("Претензий не имею") тут же напомнила

Шахову историю с питерским вытрезвителем, куда он однажды случайно загремел, даже будучи даже не слишком-то и пьяным. Просто однажды вечером поскользнулся зимой на улице – тут же подскочили менты, взяли под ручки, засунули в фургон и отвезли на Синопскую набережную. Там его вместе с другими пьяными посадили на диван и начали оформлять в вытрезвитель. Сидевший рядом с Шаховым забулдыга заснул и во сне обмочился. Отпрянувший от него Аркадий видел, как по клеенчатому дивану моча желтым ручейком стекает в кирзовый сапог соседа слева, который плакал пьяными слезами, обхватив руками голову. К одиннадцати часам вечера вытрезвитель был уже забит под завязку и поэтому часть наиболее трезвых и живущих недалеко пьяниц после оплаты штрафа решили отпускать по домам. Тем, кто был в состоянии назвать номер телефона, позвонили домой и вызвали жен – чтобы те их забрали (кстати, не все жены на это и соглашались)…

Шахова тоже подозвали к столу и спросили, имеет ли он какие-либо претензии. Шахов сказал, что, естественно, никаких претензий не имеет, но его и еще одного парня заставили написать то же самое письменно, что он и писал потом в Голландии: "Претензий не имею".

Парень писал первым и чрезвычайно долго, и все спрашивал окружающих, как пишется "не имею" – вместе или раздельно. Никто из присутствующих, включая миллионеров, точно не знал. Шахов нетерпеливо подсказал сзади: "Раздельно!", но ему не очень-то поверили. Парнишка тогда написал таким образом, что можно было думать и так и эдак.

Шахов иногда думал, что отношения, которые сложились между ним и

Мариной, были вовсе не любовь. Уже позже, когда он перебирал в памяти различные события их совместной жизни, вспомнилось еще одно ужасное, когда она однажды сделала аборт. Сложно было сказать, почему это случилось. Вдруг прибежала злющая: "Давай деньги на аборт!" Без всякого обсуждения. И Шахов дал. Он долго потом будет подсознательно считать: вот в этом году ребенку было бы уже два года, а вот уже четыре… Потом она снова вдруг захотела ребенка

(сходила в гости к подруге и там поиграла с годовалым малышом), но забеременеть у нее теперь никак не получалось. Сначала она стала обвинять в этом Шахова. Утром собрали в баночку его сперму, и Марина отнесла ее к себе в больницу – в лабораторию на анализ. Вечером пришла с деловым видом, очень бодрая: "У тебя мало сперматозоидов – нам надо срочно искать донора!" Позже, на приеме врач сказал, что и этих-то сперматозоидов более чем достаточно, а по правилам исследования надо было вообще самое малое три дня копить, не вступая в интимные отношения, и лишь потом сдавать. Одно было для Шахова несомненно, что этот гипотетический донор наверняка уже существовал, и Марина хорошо его знала. В тот период она буквально сыпала соль на кровоточащую рану его ревности. Возможно, Марина просто подсознательно не хотела ребенка именно от Шахова. Может быть, именно поэтому ничего у них и не получалось. Вполне вероятно, она просто хотела родить от другого мужчины, которого любила, и поэтому выискивала разные поводы. А может быть, играла роль некоторая разница в возрасте: Шахов был старше ее на восемь лет, и она считала его представителем совсем другого поколения. Может быть, он отличался от ее друзей и от ее круга, и это Марину как-то стесняло?

Она часто говорила ему: "Не лапай меня! Что ты всегда сразу лезешь?", а он, как только ее видел, не мог ничего с собой поделать: руки сразу сами тянулись – обнять.

И еще была у Шахова одна отвратительная черта. Шахов никогда не болел, и поэтому не мог понять заболевшего человека, считал болезнь формой нытья и каприза. Он был изначально лишен культуры боленья, которая воспитывается с раннего детства, когда больной ребенок лежит в постельке, а все родственники во главе с мамой хлопочут вокруг него, тащат ему соки, конфеты и мандарины, а он капризничает и все ему сходит с рук. Ничего такого Аркадий никогда не переживал, хотя с соплями походил вдоволь. Однако, когда еще во время пребывания в интернате ему вырезали аденоиды, он с того момента болеть перестал вообще. А до этого ходил с открытым ртом, как дебил, храпел, мешал спать другим, потому что нос совершенно не дышал. Его направили к врачу, там эти аденоиды увидели и тут же и отчикали без всяких сантиментов и, судя по всему, без анестезии.

Но все-таки самое главное состояло в том, что Аркадий Шахов, наверно, просто не соответствовал ее представлению, каким должен быть мужчина в семье. А представление это, как обычно бывает, шло от ее отца. Нормальный мужчина, в Маринином представлении, много работает там, где платят хорошую зарплату. Домой приходит поздно, но в одно и то же время. Дома ничего не делает, кроме какого-то действительно серьезного ремонта (естественно, мужчина не готовит еду, никогда не моет посуду и не стирает), курит, любит выпить и даже хорошо выпивает в выходные и в получку, отдает всю зарплату жене, но имеет заначку, ежедневно с друзьями пьет после работы пиво

(бутылку или кружку – не больше), любит рыбалку и/или охоту, смотрит по телевизору футбол, хоккей и/или бокс (Маринин отец, например, при жизни был настоящим футбольным фанатом: в назначенный день покупал много пива, зазывал друзей, и они шумно смотрели матч в домашней обстановке – с криками и воплями); выписывает газету

"Спорт-экспресс" и больше вообще ничего не читает; он – в меру бабник, который, чуть выпив, пристает по поводу секса к жене

(женское правило: налей ему немножко и секс тебе перед сном обеспечен) или к любой другой женщине, находящейся в этот момент в поле его зрения; в выходной дома не мельтешит: любит сидеть в гараже

– ковыряться с машиной, обычно – какой-нибудь старой отечественной развалюхой или такого же возраста иномаркой-лохматкой. Это был в какой-то степени условно отрицательный набор качеств, но в то же время, с точки зрения Марины, обязательный и неизбежный для настоящего мужчины. Такой мужчина в ее представлении является цельным, предсказуемым и надежным. Такого мужа она и предполагала в законные мужья и себе, а вместо этого появился – совсем другой, и это ее тоже раздражало. Шахов вообще не любил смотреть футбол, хотя сам, когда такая возможность представлялась, мяч гонял с удовольствием; он не курил, мог выпить, но выпивал редко – только в компании, рыбу ловил эпизодически под настроение, спортивные газеты не читал вовсе. И Марине стало казаться, что это вовсе не тот человек, который ей нужен. И общение между ними тоже сложилось какое-то странное, какое между любящими людьми вовсе не принято.

Когда он ей звонил, ответ мог быть такой: "Чего тебе надо? Я сейчас занята!" и сразу – короткие гудки: "ту-ту-ту-ту..", или, когда приходил домой поздно, вполне могла ему сказать: "Чего приперся?" – и такое тоже бывало. Впрочем, случалось, что какое-то короткое время жили они мирно и дружно.

Ко всему тому в это самое время начались проблемы с бизнесом.

Находясь в душевной тоске и смуте, Шахов продал Александру свою долю в фирме за очень небольшие деньги, а потом узнал, что уже всю компанию у Александра перекупили люди с юга и там сумма была уже совсем другая – на порядок больше. Но и на те полученные деньги они с Мариной какое-то время неплохо жили и даже съездили в отпуск. По возвращении Шахов работал уже в другой компании системным администратором.

И тут наступил последний день их совместной жизни с Мариной. В тот день Марина просто исчезла. На работе ее не было. Лера, ее подруга, говорила что-то невнятное и как-то слишком гладко про какую-то якобы командировку – то есть явно врала. Тогда Шахов стал думать, где Марина может быть.

Надо сказать, что на работе его ценили именно за аналитический ум и очень специфический талант быстро находить решения. Он умел анализировать ситуацию и любил решать именно трудные задачи.

Откуда-то в нем была уверенность, что решение всегда есть. Так, еще на той давней школьной олимпиаде по математике он с большим трудом, но все-таки решил задачу, которая была дана как заведомо нерешаемая

– он просто об этом не знал. С этим его талантом была связана и та история с той огромной бутылкой "Хенесси", которую он получил в подарок за то, что восстановил работу системы в одной крупной фирме всего за час. Его туда заманил Александр, видимо, на спор с директором. Оказалось, что три программиста уже были наняты за большие деньги и собирались работать тут минимум два дня. Шахов, ничего не зная об этом, сделал всю работу ровно за час (Александр, переглянувшись с директором той конторы, куда они зашли с Шаховым как бы случайно выпить кофейку, сказал Шахову словно невзначай:

"Арканя, посмотри, что-то там у них в системе зависло!" – Шахов тут же все и восстановил). Директор фирмы тогда тут же и выкатил Шахову гигантскую бутылку коньяка. Поэтому, когда Марина однажды пропала, по каким-то косвенным признакам Шахов тут же вычислил, что она наверняка на даче в Орехово, и отправился туда на своей машине.

Дорожка, ведущая к домику заледенела, следов на ней не было видно, но он заметил, что из печной трубы струится теплый воздух.

Стал стучать в дверь. Стучал довольно долго. Наконец ему открыл в незастегнутой рубашке какой-то чернявый юноша, смазливый до гадливости. Что он здесь делал? Порочный от слишком раннего начала половой жизни, этот паренек был бы вполне уместен разве что в постели своей еще незамужней учительницы и дулся бы на нее утром, не желая идти в школу, в то самое время, как она мечется по дому, надеясь успеть к началу занятий и замазывая оставленные поганцем (и не без умысла!) засосы на шее; он также, пожалуй, вполне пришелся бы к месту на ложе зрелой богатой нимфоманки, развлекающейся с ним, пока муж на экономическом форуме в Давосе считает чужие деньги как свои. Супруг в поте лица, как ему и полагается, зарабатывает, а этот юный негодяй, лежа на его законном месте в огромной супружеской постели, думает, как бы растрясти старуху на новые кроссовки; та же, напротив, злится на то, что он каждый раз слишком быстро (и, причем, явно намеренно!) кончает… С ним было все ясно, но здесь-то, в

Орехово, какого хера он делает? Наверно, случайным ветром задуло.

Может быть, негде было ночевать, наткнулся на Марину, та и приголубила. Шахов сначала по наивности даже подумал, что это какой-нибудь Маринин родственник-студент. В Аркадии так и зудело начистить эту смазливую рожу, что он, впрочем, и не преминул сделать несколько позже, и, кстати, тоже неудачно: довольно сильно разбил кулак и поэтому несколько дней ему пришлось натирать его бодягой.

А тогда в самый первый момент он спросил парня: "Марина дома?" -

"Ушла в магазин. Давно", – явно солгал парень. Однако в зеркале, висевшем на стене, он увидел отражение разобранной кровати, на ней будто бы скомканное одеяло, а из-под него чуть-чуть торчит ступня.

Потом ступня быстро спряталась. Он вошел в дом, подошел к кровати и сдернул одеяло. Марина там лежала совершенно голая. Вот и все. Сцена была простая, банальная и ужасная. Парень в это время куда-то слинял

– промелькнул под окнами. Потом Аркадий что-то ей говорил, а Марина что-то отвечала. Наконец крикнула: "Тебе что, непонятно, что я тебя не люблю! Я! ТЕБЯ! НЕ! ЛЮБЛЮ!" И тут Шахов вдруг все понял – как будто проснулся. При всех проблемах, которые были между ними, она никогда раньше не произносила этой простой фразы, и всегда, как, наверно, любая женщина, инстинктивно избегала ее. "Люблю", впрочем, тоже никогда не говорила, исключая, может быть, отдельные интимные ситуации, когда это вырывалось у нее непроизвольно. Впрочем, однажды она как-то ему честно сказала: "Ты знаешь, я, наверно, не смогу тебя полюбить", – но Шахов постарался об этом сразу же и забыть. А тут эта очень простая фраза "я тебя не люблю" обрушилась на него внезапно как ковш ледяной воды за шиворот. Все было кончено. Все остальное уже не имело значения. Только тут он понял, почему она всегда пыталась ускользнуть от его объятий, говорила, когда он приласкивался к ней в постели: "Отстань, я спать хочу!", отворачивала губы и, наконец, сделала аборт.

Надо сказать, что, несмотря на свой довольно богатый жизненный опыт, Шахов оставался человеком во многом крайне наивным и доверчивым. Это казалось как бизнеса, так и частной жизни. Он на слово верил всему, что ему говорили. В связи с этим, он в принципе был очень удобным человеком для семейной жизни, поскольку его можно было долго обманывать без каких-либо проблем. Будучи, как раньше писали в характеристиках, "работником с мощным потенциалом, способным решать любые самые сложные задачи", он мог это делать даже бесплатно или почти бесплатно, если его об этом просили хорошие знакомые ("Аркадий! Вся надежда на тебя, а за нами не заржавеет!"), но самого себя он почему-то ценил очень невысоко. Это шло, наверно, с детства. Просто у него не было любящей мамы, которая совершенно искренне каждый день говорила бы ему: "Ты, сынок – самый лучший!"

"Чудак!" – говорили о нем одни и "мудак, лузер!" – другие. Возможно,

Шахов просто не замечал, что его тоже любили. Он очень бы удивился, узнав, что его кто-то любит или что он кому-то хотя бы просто нравится. По большому счету он все это придумал про нелюбовь: он был такой же, как все – кому-то нравился, кому-то – нет, большинство же к нему было просто равнодушно, как, впрочем, и ко всем остальным людям. И это было нормально. Он же хотел, чтобы его любили абсолютно все. Желая забыть Марину, он попытался найти ей замену, но ничего не находил. Любимых женщин на всех не хватало. В мире был постоянный дефицит любимых женщин.

Как-то они снова поссорились прямо на улице, шли, не разговаривая. Марина шагала впереди, Шахов чуть сзади. Вдруг рядом с ней остановилась иномарка, опустилось стекло, оттуда высунулся какой-то улыбчивый кавказец. "Зачем грустишь, красавица?" – спросил он Марину. Марина только неопределенно махнула рукой. – "Этот тебя обидел? – кивнул кавказец в сторону Шахова, который тоже остановился и молча смотрел на эту сцену. – Хочешь, я убью его прямо сейчас? Ты только скажи, красавица!" Марина ничего не сказала.

Итак, отношения между ними долго рвались, рвались и, наконец, после Орехова окончательно разорвались. Шахов продолжал жить по инерции. Последующий период времени был обусловлен ненужной тратой времени и денег. Тянулись длинные серые мартовские дни с моросящим дождем – была как бы застывшая ранняя весна. На Неве очень долго стоял покрытый водой лед, в котором отражалось низкое серое небо. На льду в воде лежал многочисленный мусор и ходили вороны – как бы среди отражения неба – черными точками посреди весны. Но Шахов все еще надеялся на что-то – на какой-то последний шанс, однако рука его вместо ручки двери последнего вагона схватила пустоту. Поезд стремительно умчался – красными огнями в ночь. "Все кончено, она потеряна навсегда!" – говорил ему трезвый голос. Мозг, однако, лихорадочно искал хоть какую-то надежду, какой-то выход. Просто такова была его профессия и натура – находить выходы из тупиковых ситуаций: просчитывать систему, убирать из нее дефекты и делать систему работоспособной.

Как-то размышляя об этом он вдруг уставился в сверкающую витрину.

В зеркале отражался человек, очень похожий на него, но, в отличие от

Шахова совершенно трезвый. "Ну, все, Аркадий, просрал ты свое счастье!" – сказал ему человек из зеркала. Шахов отвернулся от своего отражения и наткнулся взглядом на продавщицу, стоявшую там же за стеклом и с изумлением смотревшую на него во все глаза.

Когда он уже подходил к дому, его вдруг накрыло депрессией – как морской волной – до удушья. Он зашел в ближайший магазин и купил бутылку водки. Не снимая ботинок, вошел в комнату, налил полный стакан и залпом выпил. Потом добавил еще стакан и к тому же проглотил какую-то таблетку для сна.

Шахов после пережитого стресса да еще после таблетки успокоительного и бутылки водки проспал неизвестно какое количество времени и проснулся непонятно когда и в какой день от невыносимых позывов по малой нужде. Перед самым пробуждением ему снились различные углы, кусты и заборы, где можно было бы отлить. Выйдя из туалета, он посмотрел на лежавшие на столе наручные часы – они стояли. Батарея в телефоне села. Включил телевизор – по всем каналам шла реклама, и тоже было непонятно, сколько времени и какой день недели. Он посмотрелся в зеркало: опухшая небритая рожа, волосы дыбом.

Пришлось выйти на улицу. Выходя из подъезда, ему послышалось, что кто-то, как будто женщина, крикнул ему в спину: "Отпусти ее!" Он так ясно это услышал, что даже оглянулся, но никого не увидел.

На улице было сыро, словно после дождя. Шахов осторожно спросил у какой-то тетки, который час (про число и день недели спросить постеснялся). Та сказала, что пять часов. Спросил еще у каких-то ребят. Те ответили, что два. Снова возникла эта странная неопределенность со временем. Времени как будто бы и не было.

Спросил у кого-то еще раз. Те сказали, что все-таки два – четверть третьего.

По дороге Шахов случайно зашел в какой-то магазин типа бутика модной одежды. Продавщица, похожая на фотомодель из журнала "Вог", явно скучала. Вначале она повернулась: как же – пришел мужчина, но тут же и потеряла к вошедшему всякий интерес. Шахов был для нее никем, пустой тратой времени. Он что-то спросил у нее. Она покачала головой и сказала "нет", улыбнувшись ему в ответ ослепительной американской улыбкой – холодной, как зимнее солнце. По ее мнению, для Шахова в этом магазине ничего не было. Шахов, помявшись, ушел.

– Ходит черт знает кто! – сказала красавица другой продавщице. -

Так никогда замуж не выйдешь!

Впрочем, ее недавно разведенная подруга, увлеченно работая маникюрной пилочкой, этого мнения вовсе не разделила:

– Зря ты так: это – хороший мужик, просто надо это увидеть.

Поверь моему опыту. Мне кажется, что после этого скотины Алика я теперь смогу жить с кем угодно! А то, что этот мужик плохо одет, так это зависит только от его жены! Это она должна за ним смотреть! Если мужик плохо одет – это у него жена плохая! Я бы его одела как картинку!..

На следующий день Шахову неожиданно позвонил дед и настойчиво попросил его приехать. Дед редко настаивал, и Шахов ему обещал.

Утром он уехал в Любимов. Был самый конец марта, ночью еще морозило дороги, а днем стояла необыкновенно мерзкая погода: морось, на грязном снегу – вода. Машину водило на лужах, она шла рывками.

Каждый звонок мобильного пробивал его как электрическим током – вдруг это Марина. Но тщетно. В Любимов Шахов приехал уже глубокой ночью. Несколько дней заняли некоторые дела по наследству. Через неделю ему внезапно позвонили и предложили сделать работу для одной фирмы сразу в трех сибирских городах: в Новом Уренгое,

Нижневартовске и Сургуте – командировка примерно всего на две недели.

Проездом в ту командировку Шахов снова оказался в Петербурге, но

Марину не видел. Однако сложилось так, что как бы случайно он встретил на улице ее подругу Настю, с которой Марина когда-то вместе работала, и которая всегда относилась к Аркадию с сочувствием.

Аркадию предложил угостить ее кофе. Зашли в кафе. Настя долго рассказывала что-то незначащее про свои личные дела. Шахов же мучился нетерпением: когда же она хоть что-то расскажет о Марине. А

Настя ну никак не говорила. Тогда он спросил ее напрямик. Настя будто ждала этого вопроса, и тут же ответила, что точно не знает адреса, но живет она с неким Димой где-то в районе метро "Проспект

Большевиков", а как и что там в деталях – того она не ведает, поскольку уже давно ее не видела. Шахов почувствовал, что не очень-то и хочет говорить.

Главным итогом этой встречи было то, что он все-таки с большим трудом, используя всякие хитрости, напоив и накормив, но все-таки выманил у Насти номер Марининого домашнего телефона. Впрочем, Насте чисто по-женски было интересно, чем закончится это дело. Она была большая любительница "мыльных опер". Сначала Шахов звонить вроде как вовсе и не собирался, но все-таки не удержался и уже в аэропорту трясущимися пальцами набрал полученный от Насти номер. "Хотя бы попрощаюсь…" – оправдывал он себя. Да хоть бы голос ее услышать!

Гудки были длинными, на другом конце долго не поднимали трубку, потом ответил какой-то мужик: "Алё, говорите!" Еще было слышно фоном работающий в квартире телевизор. Вечерняя семейная идиллия. Шахов, ничего не сказав, положил трубку. Вот и все. Двери захлопнулись, поезд ушел.

Марина в это время находилась в ванной. Услышав телефонный звонок, она вышла, завернутая в полотенце, с распущенными волосами и, выключив фен, спросила Диму: "Кто звонил?" – "Черт его знает: не отозвался и не представился! Может, ошиблись?" – ответил Дима, разбирая диван. Марина вдруг неизвестно почему почувствовала: "Точно он! Все-таки нашел, гад!" Сердце дало внезапный сбой, и на какое-то время ей стало трудно дышать. Легли, стали смотреть телевизор. Дима взахлеб рассказывал о чем-то неинтересном. Казалось, все было как обычно, но что-то в этот вечер было не так, и Марина не могла понять, что. Это ощущалось как заноза в душе. Что-то во всем происходящем было неправильное. Впрочем, мало ли кто мог звонить, может быть, действительно ошиблись, но напряжение, которое возникло в ней, когда она услышала телефонный звонок из-за двери в ванной, никак не отпускало ее. Затем кино по телевизору закончилось. Потом кошка пришла спать в ноги. Дима зевнул и стал приласкиваться, щекотать языком в ухо, просовывать под ночнушку руку. Марина вздохнула, повернулась на спину, раздвинула ноги и закрыла глаза.

Дима какое-то время сопел над ней, обдавая лицо табачным и пивным духом, терзал губы, шею и грудь. Неожиданно она вспомнила Шахова и представила, что это его губы ласкают ее грудь и шею, и внезапно сильная судорога прошла по ее внутренностям так, что она, выгнувшись, застонала.

Ночью Марина внезапно проснулась от духоты. Или это сон был, какой-то очень длинный, путанный и странный – только она не могла вспомнить о чем. И тут она вдруг окончательно поняла, что Шахов действительно ушел навсегда. Именно во сне почему-то это и поняла.

Вроде бы все было хорошо. Она, наконец, жила с нормальным мужчиной, который ей нравился, и никто им больше не мешал. Но все равно оставалось какое-то странное ощущение. Что-то было не так.

Была глубокая ночь, и неизвестно, сколько было времени. За окошком дул ветер, по занавеске металась тень раскоряченного дерева.

Действительно было очень душно. Из-под откинутого одеяла приторно пахло потом и спермой. Марине отчего-то стало страшно: будто ангел-хранитель покинул ее, может быть, только на час – слетать куда-то по своим делам. Она прижалась к лежащему рядом Диме. Тот крепко спал с полуоткрытым ртом. Она с силой до цветных пятен зажмурила глаза, прошептала: "Все будет хорошо!" Она – молодая красивая женщина. Ее любят. Очень скоро она выйдет замуж. В белом платье, с фатой. У нее обязательно будет ребенок. Все будет хорошо…

А рейс на Новый Уренгой тогда задержали чуть ли не на целых пять часов, якобы "по местным метеоусловиям". Наконец чуть не в три утра вылетели. Шахов смотрел в иллюминатор вниз на тьму, окутавшую город и пронизанную огнями улиц, – где-то там неизвестно с кем спала его

Марина и наверняка рядом с ней бродила в ночи зловредная кошка Майя.

В жаре салона он скоро уснул, и проснулся уже от дискуссии сидящих сзади пассажиров "сядем или не сядем". Прижавшись щекой к прохладному стеклу иллюминатора, он увидел освещенную луной пелену облаков и мерцающие сквозь них рыжие пятна газовых факелов где-то на земле. Потом самолет еще долго кружил, слышались предположения:

"Наверно, посадят в Надыме!" Шахов снова уснул, и когда его растолкали, самолет уже стоял на земле. Он разлепил глаза и увидел красные буквы на здании аэропорта: "Новый Уренгой". Было уже светло.

Оттуда, сделав всю работу за три дня, Шахов вылетел в филиал компании в Нижневартовск, а затем – и в Сургут. Назад домой из

Сургута он летел, сидя в кресле рядом с парнем-украинцем лет двадцати пяти, которого звали Андрей. Тот был родом откуда-то из-под

Полтавы. Рассказал Шахову свою страшную историю. Поездка на Север вышла для Андрея не слишком удачной. Приехав туда год назад, он сразу полюбил Север. С одной стороны, там была почти вечная зима, нефтекачалки посреди бескрайних болот, вагончики, комары, но с другой стороны там же, в тундре, была и культ-будка с телевизором и сауной, хорошая компания и, главное, очень неплохая зарплата. В

Сургуте он познакомился с отличной девчонкой, на которой даже планировал вскоре жениться. Жить, правда, поначалу пришлось в старых бараках начала освоения Севера, но вскоре он переехал в обустроенное общежитие. Все шло очень хорошо, однако в один неудачный день он бил большим молотком по какой-то железяке, пытаясь ее отогнуть. Молоток переломился, отлетел и упал прямехонько в открытую скважину. Там он встал где-то в середине трубы в распорку. Трубы пришлось вынимать.

Именно в этот самый момент участь Андрея была решена, и его карьера нефтяника тут же закончилась. Оставшись без работы, он решил уехать домой – на Украину. Он был сломан, как тот злосчастный молоток. Это была не просто неудача, он увидел в этом знак судьбы. Они с Шаховым хорошо выпили в самолете, но и это не развеселило их. "Съезжу домой ненадолго, – сказал под конец полета украинец, – а потом поеду на

Сусуман – мыть золото". Видно, он все же решил еще раз испытать свою судьбу, начать сначала, и Шахов ему позавидовал. Тут же он вспомнил, что один его знакомый какое-то время работал водителем на золотых приисках на Сусумане. В те годы там было много убийств и разбойных нападений. Например, однажды расстреляли "Урал" с водителем и охранником и похитили два контейнера, в каждом из которых было по тридцать килограммов намытого золотого песка. Где-то примерно на 800 тысяч долларов. Похищенные контейнеры были очень тяжелые, поэтому бандиты обычно их зарывали в тундре, чтобы забрать позже и уходить от погони налегке.

Марина еще очень долго подсознательно боялась, что Шахов вдруг да вернется. Так уже бывало и раньше: уходил надолго, но всегда возвращался. А потом она окончательно поняла, что на этот раз он ушел навсегда, и никто уже не будет звонить по телефону в самый неподходящий момент. Как-то раз получилось, что он позвонил, когда они занимались любовью с Александром – тот иногда заглядывал по старой памяти заходил, когда Аркадий был в командировках. Они были в позиции "девочки сверху", уже вот-вот должна была наступить кульминация, Мариша уже часто задышала, все в ней напряглось, вот-вот должно… И тут позвонил телефон. Не взять было нельзя: было полпервого. Шахов спросил подозрительно: что ты так запыхалась?

Александр в это время строил уморительные рожицы и не сбавлял темпа и прямо в момент разговора кончил. Только положила трубку и тот же миг тоже кончила. Рухнула прямо на скользкого от пота Александра, тот даже ойкнул: "Осторожнее, ты мне чуть член не сломала!" Кстати, тогда Аркадий все-таки что-то почувствовал по голосу или как-то по другому узнал и вскоре ушел из фирмы, потому что уже не мог видеть довольную глумливую рожу Александра и старался его избегать.

Совместно работать было уже невыносимо. Как-то Александр сказал такую интересную фразу: "Если я трахаю женщину какого-то человека, то кто бы он ни был, я уже выше его!" Это касалось и Шахова.

Итак, Шахов исчез навсегда. Никто уже не будет упорно ломиться в дверь, звонить, стучать, лезть в душу с неприятными разговорами, караулить на улице под окнами. Долгое время, находясь в своей собственной квартире, она не чувствовала себя спокойно – все ей чудилось, что внезапно нагрянет Шахов. Ей всегда казалось, что именно он отравляет ей личную жизнь. Однажды, когда они очередной раз разбежались, Мариша с одним хорошим парнем лежали с постели и специально не открывали, делая вид, что никого в квартире нет, так он наверно с час беспрерывно трезвонил в дверь. Потом куда-то ушел, а затем снова пришел звонить. Перебил тогда все возбуждение. Они и свет-то не включали весь вечер, ночь и утром, даже телевизор не смотрели… В такой нервозной обстановке у парня второй раз ничего не получилось – просто не встал, он очень расстроился, а потом вообще куда-то пропал. Вышло нехорошо так, что один раз кое-как переспали, и с тех пор больше уже и не общались, а парень-то был очень неплохой.

И вот, наконец, Шахов исчез с концами. "Ура! Свобода!" Однажды как-то в мае вдруг опять посреди ночи зазвонил телефон, Марина подошла с забившимся сердцем: "Наверняка он! Совсем обалдел! Ну, сейчас я ему скажу!", но это просто действительно ошиблись номером: незнакомая тетка спрашивала какую-то Аню. Самое странное, что Марина вдруг почувствовала некоторое разочарование. Она потом думала об этом странном ощущении и пришла к выводу, что это просто привычка.

Странная это была привычка, которая сидела в ее душе, действительно, как заноза, и получалось так, что она несмотря ни на что постоянно ждала звонка Шахова и его появления.

Как-то на майские праздники на вечеринке случайно встретила парня с последней Шаховской работы, спросила его просто так – будто пришлось к слову: "Шахов-то Аркадий еще у вас работает? Что-то его давно не видно". – "Уже нет, уехал куда-то, а куда – не знаю! И так уже все задолбали, постоянно звонят: где Аркадий Михайлович, где

Аркадий Михайлович. Будто без Аркадия Михайловича и обойтись нельзя, будто без него мир рухнет!" – ответил парень, доставая из коктейля оливку и обсасывая ее. – "И надолго он уехал?" – не удержавшись, с неожиданно заколотившимся сердцем спросила Марина, одновременно с раздражением наблюдая за Димой, который на другом конце стола неудержимо наливался водкой. – "Не знаю. Вроде как сказал, что навсегда!" – пожал плечами парень. Марина вздохнула как бы с облегчением, но от этого мимолетного разговора во рту у нее надолго остался неприятный привкус, словно она съела что-то несвежее.

Слухи об отъезде Шахова вскоре подтвердил и Александр, который как-то заскочил в гости:

– Сейчас не знаю, где. Может быть, уехал к себе на историческую родину – в Любимов. У него там дед старый и отец. А осенью собирался ехать в Америку. Ему там предложили работу программистом в компьютерной фирме, которой один из бывших наших заправляет. Там вообще много бывших из России. Сейчас оформляет рабочую визу. К работе должен приступить в сентябре. Но, – тут Александр хихикнул, -

Шахов есть Шахов: зарплату в контракте оговорили всего в шестьдесят тысяч долларов в год…

– Скоко-скоко? – Марина даже перестала заправлять кровать. -

Ничего себе!

– Мариша! Это очень мало. Аркадий знает язык си-шарп.

Программисты такого уровня получают там больше восьмидесяти штук в год. А он, как всегда не подумав, подписался на шестьдесят!

Марину это почему-то задело:

– Почему ты сам не подпишешься на больше?

– Я бы подписал, только, меня, Мариночка, никто туда не приглашает!

Со временем она постепенно успокоилась, но все спокойствие однажды испортил совершенно неожиданный разговор с Лерой. Они -

Шахов и эта самая Лера – по какой-то непонятной причине друг друга просто на дух не переносили. Спорили и сцеплялись по любому поводу.

Причина, скорей всего, была простая – Шахов никак не воспринимал как женщину Леру, и ее, ослепительную блондинку, это страшно бесило.

Неприкрытая неприязнь Леры к Шахову одновременно и забавляла и злила

Марину. Всем казалось, что они – Лера с Шаховым – по жизни были полные антиподы, но когда уже все было кончено, и Шахов навсегда исчез из Марининой жизни, Лера вдруг сказала ей мельком в болтовне-скороговорке как бы между прочим:

– И чего это вы расстались с Аркадием? Даже как-то странно…

Ведь, нам казалось, вы так любили друг друга! Мы за вас с девчонками всегда очень переживали. Все тебе даже завидовали… Галка так вообще сказала: "Ах, если меня бы так любили!.." Да, а ты знаешь,

Анюта сказала, что как раз из таких мужиков, как твой Аркаша, и получаются самые хорошие отцы… А Дима твой, – ты уж меня извини, – полный придурок! Ну, тебе, конечно, видней! Может, с ним трахаться здорово, может, у него сперма вкуснее… На вкус и цвет товарищей нет. Но ты, надеюсь, помнишь, что нам уже не восемнадцать лет и даже не двадцать, а уже двадцать пять, погуляли, и пора устраивать жизнь нормально. У людей уже дети скоро в школу пойдут… Если ты Аркадию наставляешь рога – это твое личное дело. (Тут Марина слегка покраснела: откуда они про все знают?). Если вы Жилкинской жене наставляете рога (Жилкин – была фамилия Александра) это тоже ваше дело, но пора как-то определяться. Если ты остаешься с Димой, то так и скажи, тогда Шахова возьмут другие – и это будет честно. Между прочим, мать-то у Шахова и отчим его очень богатые люди в Москве. У матери куплена трехкомнатная квартира в Питере в Лондон-парке. И она, мать, хочет подарить ее Шахову на свадьбу. Просто так он денег от нее, естественно, не берет, а тут получится подарок, от которого нельзя отказаться. И если тебе это не надо – у тебя-то квартира есть, то другие девчонки хотят определенности…

– Может, и ты тоже? – съязвила Марина.

И тут же получила неожиданный ответ:

– Хоть завтра я вышла бы за Шахова замуж!

– А Рафик?

– А Рафик тут же пошел бы на хер!

И еще что-то болтала такое, как бред, но эта фраза "вы так любили друга" неприятно задела Марину, пронзила, как иглой – до боли. Тема разговора, впрочем, тут же перескочила на что-то другое, но эта саднящая боль внутри осталась, а потом так и забубнило в голове, когда Марина шла домой уже одна: "Вы так любили друг друга… так любили друг друга…" А действительно, ведь все могло быть так хорошо! "Какая я была дура!" – вдруг сказала она себе.

Утром, когда Дима ушел на работу, она вдруг, собравшись с духом, набрала номер городского телефона Шахова. (Странно, как сильно билось сердце!) Но тут же неприятный женский голос ответил ей:

"Набранный вами номер не существует!" – будто ведьма какая-то прокаркала! Марина удивилась и повторила набор с тем же результатом.

Потом она попробовала дозвониться до Шахова по обычной

"междугородке" уже в сам город Любимов, но и эта ее попытка была оборвана резким женским голосом, который сказал: "Неправильно набран номер!"

И тут только она вспомнила, что незадолго до их разрыва Шахов дал ей свой новый номер мобильного, который записал на бумажке. Марина тогда для вида бумажку-то взяла, думая сразу же, как только он уйдет, ее и выбросить, но потом все же сунула клочок в какую-то книжку. Там она его с трудом, но нашла. Позвонила Шахову уже на мобильный. (Почти сердечный приступ! Ослабли ноги.) Но и тут ей сразу же ответил уже другой спокойный голос: "Аппарат вызываемого абонента выключен или находится вне зоны действия сети". "Вне зоны действия сети? Где?" – удивилась Марина. Он ведь сказал тогда: "Я всегда буду ждать твоего звонка, хотя и прекрасно знаю, что ты никогда мне не позвонишь. Но я все равно буду ждать". В кои веки она сама решила позвонить, а связи не было вообще никакой. Она не знала, что делать дальше и включила радио, – первую попавшуюся станцию, – и вдруг услышала почти мистическую фразу из прогноза погоды, которую произнес, кажется, все тот же бесстрастный, как в телефоне, голос:

"Ливневые дожди с грозами пройдут сегодня по всей территории

Камеруна и Кении…" Что-то в этих словах поразило и ранило ее. Это было словно сообщение из другого мира, куда она могла попасть только вместе с Шаховым, и теперь уже точно никогда не попадет. Тут же вспомнилось однажды увиденное ею на Родосе: гигантский белый круизный лайнер уходит в море, как уплывающий праздник. Тогда казалось, что он уплывает именно от них с Аркадием. Они смотрели ему вслед как завороженные. "Когда-нибудь и мы так поплывем!" – сказал тогда Шахов, крепко обняв Марину за плечи и прижав ее к себе. В тот момент это представлялось Марине совершенно невероятным, а тут вдруг показалось очень даже возможным – но лишь только в том случае, если бы они оставались вместе. Но вся проблема состояла в том, что их лайнер, на котором они должны и могли бы уплыть, уже ушел. Это выглядело так, как если бы они выбежали на пристань, а сходни уже убрали, швартовы отдали, и постоянно расширяющая полоса воды между бортом и причальной стенкой уже не оставляла им никаких шансов.

Провожающие расходятся. Пристань пустеет. Длинный басистый гудок.

Уходящая к горизонту белая громада становится все меньше и меньше и, наконец, исчезает, растворяясь в сиреневой дымке. Впрочем, тот замечательный вечер на Родосе закончился очень плохо. Они, как всегда, пошли в ночной клуб. Марина обожала танцевать и танцевала прекрасно. И там был один итальянец – тоже замечательный танцор.

Очень он Марине понравился, а Шахов, сидевший у края танцпола за столиком, неудержимо зевавший и с видимым отвращением потягивавший через соломинку пинаколаду, опять же ее раздражал: не танцуешь – иди спать, не порти другим настроение! Она уже третий вечер танцевала с итальянцем, они даже общались на ломаном английском. Интересный был парень, и звали его Марио. Но в этот вечер Марио был то ли поддатый, то ли обкуренный и вел себя слишком уж разнузданно, лез буквально ко всем, а Марину беспардонно лапал и слишком тесно прижимался к ней, буквально хватал за задницу И тут случилось страшное: Шахов встал, вышел на танцпол, оттолкнул от Марины итальянца, что-то сказал ему по-итальянски, а потом врезал по роже. Бедный Марио полетел через столики, сметая коктейли. Марина замерла от ужаса. И, что самое поразительное, в наступившей тишине вдруг раздались аплодисменты.

Это хлопали англичане, сидевшие неподалеку, и еще другие посетители присоединились к ним, и, кажется, даже сам бармен. Оказалось, что этот придурок Марио всех уже достал и все не знали, как от него избавиться. А что самое удивительное, никаких последствий для Шахова этот скандал не имел. Возвращались они в свой коттедж по улице молча и по разным сторонам аллеи. Разговаривать начали только на следующее утро. Шахов встал рано и начал тормошить Марину, чтобы идти купаться, но она, ничего не ответив, завернулась в одеяло с головой и осталась спать. Он пошел купаться один. После обеда они улетели домой. В аэропорту Петербурга было двенадцать градусов тепла, моросил дождь. Машина, оставленная на стоянке, была вся грязи.

Вспомнив об этих событиях, Марина испытала странную грусть, сходную с любовной тоской, и некоторое время лежала на уже заправленной постели, пытаясь одновременно и уйти от этой грусти, и сохранить ее в себе, поскольку это было истинное чувство. И может быть, в этот самый момент она впервые почувствовала, что такое настоящая любовь. Впрочем, грустила она недолго, прислушалась к чему-то в себе и подумала, что надо бы все-таки зайти в аптеку и купить тест на беременность. Тест беременности показал отрицательный результат, то есть она была не беременна.

Отчего же тогда это странное чувство? И эта тоска никак не проходила. И три дня, и четыре, и неделю. Единственным положительным эффектом этого дела была полная потеря аппетита, отчего Марина похудела на четыре килограмма. Еще с месяц она мучалась, ожидая, что-то вот-вот Шахов появится. А в конце июня решила все же съездить в Любимов. Дима уехал на рыбалку до вторника. Марина отдежурила сутки с пятницы на субботу и выехала в Любимов ночным поездом в Н.

Ночь она провела у подруги по медучилищу Нади, было весело. Надя пригласила в гости своего молодого человека с другом. Друг, которого звали Максим, был довольно приятный парень. Хорошо посидели, выпили, потанцевали. Спать легли уже часа в два: Надя со своим парнем у себя в спальне, а Марина с Максимом на раскладном диване в гостиной.

Нашлись и презервативы. Максим был нежен, энергичен и Марине понравился. Однако, замедляя дыхание на скомканной простыне, глядя на Максима, который стянув презерватив, завязал его узлом и бросил на пол, она вдруг почувствовала: что-то не так. Отвернулась. Максим лег сзади, обнял за груди, прижался, поцеловал в шею, так и заснул.

Перед тем как уснуть Марина, чувствуя дыхания Максима на своей шее, вдруг подумала и сказала про себя: "Шахов! Клянусь, я изменяю тебе в последний раз! Когда мы поженимся, я буду тебе самая верная жена".

Тут она и уснула. Однако Максим овладел ею утром, развернул на спину и вошел, Марина даже слова не успела сказать, причем без презерватива и кончил прямо в нее.

Марина всполошилась:

– Ты что делаешь? Совсем обалдел? Мне сейчас нельзя…

– Маришка, извини. Не смог сдержаться: святое дело утренний стояк! – заныл Максим, нашаривая на столике сигареты. – Будешь?

– Ты соображаешь вообще?! – кипятилась Марина.

– Да придумай чего-нибудь! Ты же медсестра. Не бойся, я не заразный.

– Слышали такие сказки! – сказала Марина, вскакивая с постели и направляясь в ванную.

Из соседней комнаты высунулась сонная Надя:

– Доброе утро! Ну, что, хорошо покувыркались? Судя по звукам очень даже!

Марина только криво улыбнулась:

– Надька, у тебя есть мирамистин?

– Есть. Мужики, согласись Маринка, все-таки гады!

– Если я залечу, я тебя убью! Приеду и убью!

Со всеми этими делами она на семичасовой автобус опоздала, и выехала вместо этого в восемь двадцать. Автобус должен был прибыть в

Любимов примерно в полдесятого. Сев в автобус, она подумала: "Если сегодня залечу и буду с Шаховым (тут ее вдруг до низа живота пронизало мгновенное сладкое волнение) то получится неизвестно от кого!" Все повторялось с роковой неизбежностью.

Кстати, неожиданной новостью тогда для Марины оказалось, что у

Шахова богатая мать. Это ее немножко встревожило, поскольку, если выходить замуж, то предстояла неизбежная процедура знакомства с будущей свекровью. Марина по опыту жизни знала, что богатые люди обычно очень проницательны.

Между тем, Аркадий Шахов и сам по себе был если не очень богатым, то весьма состоятельным человеком, только сам еще не догадывался об этом.