Время шло, Бухтояров не возвращался, концерт Емельяновой был назначен на послезавтра.

Никто не тронул личных вещей Зверева, никто не покушался на его собственность и свободу. В принципе он мог бы, умудрившись, покинуть бункер. Как-то переплыть протоку — она неширокая, потом следующую, там деревья, и так потихоньку отогреваться, двигаться, и если не подохнуть, то в некотором отдалении от сего нелюбимого окрестным Населением места встретить рыбаков. Только вот вода ладожская холодна. Можно попытаться отыскать плавсредство. Если пошататься по острову, наверняка можно найти нечто вроде лодки разбитой или плот собрать. Только вот дадут ли те, кто снаружи?

Зверев спросил Лешу, можно ли ему смотреть в перископ, для разнообразия, и получил утвердительный ответ. Он часами теперь наблюдал течение облаков и устремленное в вечность движение этого то ли озера, то ли моря. Сектор наблюдения был ограничен. Это не был наблюдательный пункт в классическом понимании. Это был командный бункер. Просматривался вход в протоку, острова слева и справа. Если повернуться вокруг оси на табурете, то можно было увидеть плотные ряды сосен, и ничего более.

Зверев шатался по помещениям, был и в комнате радиста. Опять же не был изгнан, а посмотрел, как тот слушает эфир — музыку, наверное, какую-нибудь. Радиостанция старая, американская, ламповая. Приемник очень чуткий. Передатчик — всем на зависть. Военная вещь. Как уцелел, непонятно. Кроме Леши и Ивана, на станции этой никого. Зверев мог бы поверить, что Бухтояров занят трудоустройством Пуляева и Ефимова, возвращением их к честному труду, без бизнеса и сыска, если бы не накатывал этот концерт в «Праздничном», окруженном чуть ли не танками, и если бы не крепло предчувствие, что Охотовед и теперь добьется успеха! А ведь он же не сказал, что это его рук дело. Только произнес проникновенную речь. И не более…

Ночами Зверев слушал музыку в эфире. Чем ближе было выступление упрямой бабы, тем более явственными становились признаки реанимации приказавшей было долго жить попсы. Зашевелились, задвигались, зашевелили усиками.

Еще Юрий Иванович полюбил считать деньги в своем дипломате. Это были ничьи деньги. Он решил поделить их на три части. Себе, Пуляеву, Ефимову. Пусть едут в Астрахань. Кто там хотел из них? Уже трудно вспомнить. Пожалуй, он и сам не прочь туда отправиться. Если удастся уйти с этого острова. Покинуть бункер. А зачем его покидать? Вскоре Охотовед расправится с очередной компанией артистов, добьет лучшую певицу всех времен и народов контрольным выстрелом в затылок, вернется и отвезет его на материк. Так-то вот. Да не может этого быть! И что такое Телепин? И где он? И зачем были эти головы в моргах, мальчики эти спившиеся? Ведь что-то хотел от него Телепин. Давал какой-то след. И след этот привел на остров этот секретный. В бункер. А Вакулина в морг. Такие вот интересные следственные действия.

Впрочем, была еще одна вещь, которая вначале не привлекла внимания Зверева. В дипломате Вакулина она лежала просто так. Без клочка бумажки, приколотого скрепкой. Все копии и подлинники документов, вынесенных из конторы, тот идентифицировал и обозначил этими листочками. Иначе он не был бы Вакулиным. Вещью этой была брошюрка тоненькая. Называлась она — «Тактико-технические данные изделия номер… серия…». Речь в ней шла о ракете. Зачем она оказалась у Вакулина, было Звереву неведомо, но уж никак не могла иметь отношения к делу Охотоведа. Так он думал. И этой ночью, пересчитывая свой наличный капитал, прикидывая, как будет его и на что тратить, распотрошил зачем-то пачечку сотенных, сложенных им лично и прихваченных бумажной полоской и скрепкой, нашел еще один листочек. Тот, что должен был, очевидно, быть пришпиленным к папке с тактико-техническими данными. Потому что все остальные были на месте! И на этом листочке написано было вот что: «Найдено в военно-полевой сумке, при обыске в комнате, незаконно сданной комендантом общежития на Канонерском острове. Дом сорок четыре». Вот оно!

Так и работали они вместе. Зверев на грани психопатологии и интуиции, а Вакулин на земле, в мусорных урнах, с бумажками, и все у него отлажено было и запротоколировано. Но никакого парения духа. А совместные их усилия давали результат. И в первый же раз работы в одиночку Юрий Иванович Зверев обкакался жидко и неприятно. Не смог толком осмотреть дипломат, принятый из рук убитого своего товарища. Вечный позор и ненависть. К самому себе. Только вот что общего у Бухтоярова с ракетами? А впрочем, почему нет? Пожалуй, только ракетой, такой вот, и можно расстрелять «Праздничный». А почему нет?

Зверев в холодном поту перелистывал паспорт этот военный. Дальность поражения шестьдесят километров. Блок управления. Вот еще книжечка. Подробное техническое описание. Дата приемки представителем заказчика. Свежее изделие. И, насколько мог понять Зверев, серьезное. С электронной начинкой. До концерта оставалось совсем немного времени. Но там же фанатов будут тысячи! С ними-то как? Ведь это же война! И тут всплыли в мозгу, раскалившемся и заболевающем, слова Хоттабыча о Телепине и Третьей мировой войне…

* * *

— А что, Леша, может, нам водки выпить? Устал я ждать Охотоведа.

— Вообще-то я не хочу. Вообще-то я на просушке.

— Леша, давай выпьем. Тоска мне в вашем подземелье.

— Терпи, мужик. Охотоведыч приедет, повеселимся. Пока он хозяйство свое обсмотрит…

— Да ты не пей, мне выдели стопку. Чо жмешься-то?

— Да не жмусь я. Уху холодную будешь?

— Достали вы меня вашей ухой.

— Тушенка еще есть.

— Давай тушенку.

Леша порылся в шкафчиках, достал огромную какую-то банку. На этикетке — кенгуру.

— Это что? — поинтересовался Зверев.

— Что видишь. Австралийская. Охотоведыч привез от вояк. Лучше нашей.

— Иди ты. Лучше нашей не бывает.

— Австралия страна уникальная. Попробуй! — Леша протянул на ложке мясо, симпатичное на вид.

— Ты мне выпить дашь? Обезьяну еще нашинкуй!

Леша ушел в радиоузел, вернулся с бутылкой без этикетки, заткнутой бумажной пробкой.

— Это что?

— Это спирт. Чистый. Пищевой. Меняли три к одному на технический. Поэма.

— А технический где взяли?

— На аэродроме. У летунов.

— И что? Всем дают?

— У нас парники. Бартер. Думаешь, одни торфа и бункер?

— Ничего я не думаю. Он неразведенный?

— Нет, конечно. Я чистого скушаю. А ты?

— А я плесну водички. Немного.

Тушенка оказалась необыкновенно вкусной. Они выпили полбутылки спирта, размякли. Леша затеял чай.

— А Иван чего?

— Он не будет. Можешь не приглашать. Да и я-то не хотел.

Из разговора с благодушным Лешей Зверев понял, что Бухтояров имел обширные и разветвленные знакомства в области, в основном на побережье и немного вглубь, со многими воинскими частями. Поставлял им овощи. Они расплачивались когда деньгами, когда списанным обмундированием, когда и кое-чем из техники. Катерок этот, например, был на балансе одной из частей в районе Приморска. Это уже далеко не озеро. Это вообще Балтика. Но коммерсант Бухтояров катерок получил и пригнал сюда. И если бы Зверев знал, что еще являлось предметом его сделок… Упоминал Леша и ракетчиков. Якобы с ними плотно работал Охотоведыч.

В последнее время здесь находились два ракетчика в запасе. Кадровый Офицер и Пуляев. И может быть, это и послужило ему в конечном итоге пропуском сюда. Ведь ракету купить и вывезти, скажем, реально. Примеров тому масса. Но стрелять по родному городу военные не станут. Может быть, и станут, если начнется настоящий убойный переворот. Тогда они сорвутся с болтов. Сейчас нет. Значит, отставники-наемники. И возможно, Пуляев сейчас присутствует, сам того не понимая, на тренинге. Где-нибудь на опушке военно-исторический клуб работает ради разминки с оперативно-тактической установкой. Якобы с болванкой на направляющей. Имитация пуска.

Частоту, на которой работал приемник их пульта в родной конторе, Зверев знал. Приходилось участвовать в деле, когда выходил на свое родное учреждение через радиостанцию, и именно армейскую. Те, что в городе, на машинах, далековато. Мал у них радиус. Говорить с незнакомыми мужиками из Приозерска — губить дело. В конторе-то Зверева услышат. Но ему не нужен был монолог. Ему нужен был разговор с генералом, если тот еще жив. Или с тем, кто сидит сейчас в его кресле. Для того чтобы выйти в эфир, нужно отключить Лешу и Ивана. Это нетрудно. Почему же Охотовед оставил его одного с мужиками, которых он может завалить просто и непринужденно? Или Охотовед хочет, чтобы он так поступил, или он действительно отлучился ненадолго, но сгинул. Это вероятней. Не стал бы он рисковать так. Все-таки бункер — надежное место. Такими помещениями не бросаются. А если решено бросить? А если Охотовед вообще не имеет отношения к убийствам? Если это глумление такое искусное? А вот идет ракета по направляющей, сначала медленно, потом быстрее и быстрее, еще быстрее, и вот она в небе, поводит умным рылом, ищет цель. Вспомнив глаза Офицера, Зверев решил, что, тот не промахнется. Уложит этот снаряд точно в парадный вход «Праздничного».

* * *

Валить своих нестрогих сторожей Звереву не пришлось. Ночью, когда он, тихо ступая босыми ногами, по коридору бункера добрался до комнаты радиста, то обнаружил дверь незапертой и обрадовался. Чего от него запирать эту дверь? Нет никакого Юрия Ивановича Зверева. Он убит и кремирован. Хоть SOS шли, хоть подсос. И никакого генерала с этого ящика не вызвонить. Будет только недоумение и испуг.

Сексот Онуфриенко баловался рацией, сидел по ночам, ловил чужие голоса и места проживания. Потом, записав в журнал время и позывные, высылал открытку. Получал в ответ аналогичную. Относил в спорткомитет или куда там они их носят, повышал показатели. Имел первый разряд по этому смешному спорту. Жив ли он сейчас, сидит ли возле своего ящичка, где морзянка и хрипы? Да не добраться ему до Онуфриенко. Оставался только призрачный вариант с генералом.

Зверев осторожно прикрыл дверь, включил ночничок над аппаратурой, сообразил, какие ручки повернуть. Зажглась зеленая панель, ожил эфир. Потом включил передатчик. Пощелкал переключателем, освоился. Антенна над бункером была, как он запомнил, основательная. Интересно, с кем беседовал отсюда Охотовед, он же Бухтояров, он же некто, спустившийся из своего рая в их преисподнюю. У каждого свой ад, рай, свои транзитные станции и нет никакого всеобщего конца света. Для каждого человека, дома, города грядет свой час, и длится это от сотворения мира. Вот в чем дело.

Зверев выставил нужную частоту, немного поправил тумблер. Пульт был на месте. Началась скороговорка дежурного, Стрепетова, раскладки по экипажам и группам. Частоту эту знали, несомненно, и в бандах, офисах, банках. Она менялась регулярно, без определенной системы, но снова найти ее было делом техники. Сейчас на многих аппаратах сидели специалисты самого высокого класса, слушали переговоры их конторы, анализировали, вели записи в журналах. Обычная оперативная работа. Разведка и контрразведка. Важно было в пылу и на бегу не говорить лишнего в открытом эфире. Такое случалось нередко и становилось предметом въедливых разборок. Иногда случались вещи и похуже. Были и сокровенные частоты для узкого круга лиц и обстоятельств не совсем простых. Но и Юрий Иванович Зверев был не совсем простым работником. И контора его вынуждена была давно, как черепаха в панцирь, прятать самое важное и необходимое для своего выживания. Не было уверенности в соседе справа, слева, в начальнике сверху и сотруднике там, где предполагался низ. Они выживали на рефлексе, на инстинкте.

* * *

— Я Кинолог. Прошу связь. Как слышите? Прием. Я Кинолог, прошу связь.

Там, на секретном от большинства сотрудников его конторы пульте, который и расположен-то даже в другом помещении, на спецквартире, осторожное молчание.

— Повторите. Я не понял.

— Кинолог просит связь с Океаном.

— Не понимаю. На каком вы объекте?

— Я жив и захвачен в плен. Я на одном из островов в Ладожском озере. Прошу срочно связь с Океаном.

— Вас нет в списке.

— Я есть. Пусть он сам решит. Он разберется.

— Выходите на связь через пятнадцать минут.

— Я не могу ждать так долго. В любое время меня могут отключить от передатчика. Дайте Океан.

— Ждите… Я попробую…

Дверь в радиорубку Зверев запер изнутри. Но можно ведь просто антенну сверху порушить — и вся недолга. Но никто не ломится, не бежит по коридору. Тишина. И оттого страшно и обреченно светится зеленая панель передатчика.

— Кинолог, ответьте. Океан на связи.

— Спасибо… — И уже открытым текстом: — Я — Зверев, Юрий Иванович. Я жив. Важное сообщение.

— Юра, я слушаю. Где ты?

— Остров на севере Ладоги. Примерно сто километров от Валаама. Точное место определить нельзя. Затруднительно. Есть зацепка. Здесь был финский командный бункер, потом испытательная лаборатория после войны. Остаточная радиация. Кто-то должен быстро сообразить. Местные зовут этот остров Поганым.

Информация по готовящемуся убийству Емельяновой и остальных артистов. По всей видимости, по «Праздничному» будет нанесен ракетный удар. Оперативно-тактическая ракета нового образца. Дальность эффективная: шестьдесят километров. Нужно немедленно проверить все воинские части, даже не имеющие прямого отношения к артиллерии и ракетным войскам. Организатор и вдохновитель — генеральный директор «Трансформера» Бухтояров. Сейчас он, видимо, находится на пусковой площадке или готовит ее с офицерами. Конечная цель всех акций по уничтожению артистов — дестабилизация политической обстановки. Перелом политической ситуации. Есть структура, выпущенная всеми из виду, отмобилизованная и оснащенная, готовая к возможному захвату власти.

— Что за люди, Юра?

— Это не объяснить так просто. «Зачищайте» все подразделения «Трансформера». Все реабилитационные лагеря, все военно-исторические клубы. Нужно взять всех. Потом разбираться.

— Когда пуск?

— Наверное, во время концерта. Когда же еще?

— Юра, как у тебя ситуация? Продержишься пару часов?

— Трудно сказать.

— Мы начинаем, Юра. Держись. Конец связи.

* * *

Зверев выполнил свой долг. Он нашел убийц, ввел своих людей, вошел в «Трансформер» сам, вычислил «ракетчиков», вышел на начальство. Люди останутся в живых. И те, что должны были быть уничтожены по приговору, и те, что должны были пострадать за содействие отчаянной акции Емельяновой. Зверев ненавидел попсу. Но он был честным человеком, давал присягу и не нарушил ее. Так-то вот. И теперь он не поедет в Астрахань. Его после всех этих дел вернут в контору с почетом и славой. Он будет еще долго работать и доживет до времен повсеместного торжества законности.

Он выключил аппаратуру. Встал со стула тяжело, будто после многочасовой работы на ключе, расправил плечи. Выключил ночничок, закрыл за собой дверь, прошел было в свою каюту, но увидел свет в кают-компании. Помедлил и решил посетить.

За столом сидели Бухтояров, капитан катерка, Пуляев и Ефимов, Леша и Иван. Пили чай.

— А вот и Юрий Иванович. Милости просим. Хорошо поговорили в прямом эфире? Да ладно. Не расстраивайтесь. Вы все правильно сделали. Сейчас вот чайку попьем — и на боковую.

— Как-то тихо вы прибыли. Недавно?

— Да нет. Денька три уже здесь.

— То есть?

— Ну, недалеко мы были. В доке. Тут. За стеночкой.

Зверев неотвратимо и трагически начинал осознавать, что его надули. Но уже за спиной встали и вовсе незнакомые мужики и для верности наручники защелкнули на запястьях.

— Вы, Юрий Иванович, извините. Пока у вас шок не пройдет.

Пуляев с Ефимовым рассматривали своего боевого командира и сообщника с недоуменным состраданием.

— В комнату мою разрешите уйти?

— Конечно, разрешим.

Зверева приковали наручником к стальному кольцу, радом с трубой парового отопления. Потом еще и дверь снаружи заперли, и слышно было, как присел на табуреточке часовой. Значит, Зверев на свободе и с раскованными руками мог еще что-то сделать. Что-то изменить.

Если ему дали возможность передать информацию генералу и она являлась дезинформацией, то что же есть информация истинная? Если не ракетами, то как? Не штурмом же с танками?

Утром ему принесли завтрак, дали возможность привести себя в порядок, сменить рубаху. Потом освободили вовсе.

— Юрий Иванович! Завтракать, — позвал его лично Бухтояров. — Мы тут в прошлый раз недоговорили. Поскольку маскарады закончились, в униформу облачаться не станем. Вы радио слушали у себя в кубрике? Как там, готовы петь звезды эстрады?

— Убьете их?

— Убью. В огне брода нет.

— А каким образом?

— А вот и узнаем из прямой трансляции. Вариантов, как говорится, несколько. Посмотрим, какой сработает. Вам людей-то не жалко?

— Бомжей-то?

— Какие же они бомжи? У них определенное место жительства есть. Земля-то их. Недра, реки, воздух. Кости во многих поколениях похоронены родных и близких.

— И при чем тут Бабетта с Кроликом?

— А связь прямая. У нас будет время обсудить все это после штурма.

— Какого штурма?

— А того, который вы навлекли своим коварным разговором с вашими начальниками. Нет, нет. Вы все правильно сделали. Но только этот бункер мне уже давно обузой стал. Как и многое другое. Нужно было переходить на новый качественный уровень. Мы же не можем города строить в прямом смысле. Наш город носит характер возвышенный и труднопостижимый. Только вот позавтракать нам не позволят. Вы наружу выйдите. В перископ не видно. Да выйдите, выйдите. Рентгеном больше, рентгеном меньше.

— А не боитесь, что сбегу?

— Во-первых, вам не дадут. А во-вторых, вы же сотрудников своих не бросите. Вы же человек слова и чести.

Зверев миновал коридор, раздраил одну дверь, вторую, оказался в погребе, выбрался наверх. Скрипнула дверь сарая…

Вертолеты в количестве двух висели над островом. Невысоко. Юрий Иванович был как на ладони. Бросай ему веревочную лестницу и принимай на борт. Наверняка там, наверху, — те, кто знает его в лицо. Те, кто за ним и прибыл. Но это было еще не все. В протоку входил, поднимая брызги, катер на воздушной подушке, серый, надежный, свой… Он завис над водой совсем недалеко от Зверева, как бы перед прыжком. А на борту десантники. Он помахал рукой бойцу в берете, стоявшему на носу этого судна. В нужное время и в нужном месте нашлись и катер, и винтокрылые машины. Генерал не подвел. Должно быть, уже «зачищена» пусковая площадка, арестованы все, а Бухтояров просто надеется на его, Зверева, благосклонные показания. Ведь сейчас Бухтоярова выведут из бункера с поднятыми вверх руками…

Не шестое даже, а десятое какое-то чувство заставило Зверева оглянуться и посмотреть наверх. Там, в ближайшей к нему машине, открылась дверка и, свесив ноги вниз, наводил на него пулемет посланец небес. Заметив, что Зверев видит его, он как бы застеснялся, но все же поднял свое карающее оружие, и пули, предназначенные Звереву, отправились в свое короткое и веселое путешествие. И уже не десятое, а двенадцатое чувство бросило Зверева вниз, а посеченные пулями камешки и щепки сыпались слева и справа.

* * *

Если существовало на земном шаре место, где не хотел бы сейчас оказаться Харламов, то этим местом мог быть только «Праздничный». Тем не менее на заседании совета безопасности, где поименно утверждался список тех, кто будет работать на концерте семьи Емельяновой, Харламов был оставлен. В принципе его вины за прошлый прокол не было. Тем более что он в последний миг сообразил, что должно произойти, и, защищая объект, бросился вслед за крысой. Он чудом не погиб тогда вместо Иоаннова или вместе с ним.

Теперь с помощью ультразвуковых и рентгеновских установок «прозвонили» ближайший радиус вокруг дворца прощания с культурой. Влили бетон в некоторые полости, после чего ни через какую канализацию попасть туда стало невозможно. В вентиляционных шахтах наварили решеток. Персонал был полностью заменен. Нашлись в недрах спецслужб умельцы-электроосветители и мастера монтажа декораций. Весь реквизит был завезен заранее и обследован. Более того, сейчас устанавливалось в ячейки тонкой титановой решетки спецстекло, которое выдерживало прямое попадание с десяти метров из автомата. Емельянова пришла от этой идеи в бешенство и потребовала прекратить заградительно-оборонные работы. Она была полностью уверена в себе, жила в Питере уже неделю, ходила по улицам, смущая охрану, и давала многочисленные интервью. Доложили президенту. Он лично изучил макет «Праздничного» и приказал продолжать работу.

Харламов сидел в последнем ряду, смотрел на сцену, где трудились рабочие, собиравшие прозрачную клетку. Появился муж Емельяновой Карп Караджев, высокий и невеселый полубаловень судьбы. Он не хотел петь и плясать вместе со своей суженой и ее ближайшими родственниками. Анна Глебовна пообещала развод. Дочь ее Сабина с мужем Кисляковым и его унылым братом Васильичем вынуждены были подчиниться командирскому окрику народной покорительницы сердец, под песни которой рождались и укладывались в ящик миллионы граждан.

Караджев пришел осмотреть место будущего преступления, как в народе прозвали эту сценическую площадку. Он пошатался среди уголков, швеллеров, болтов и стекол, посмотрел через зал на Харламова. Глаз друг друга они не видели, но смотрели друг на друга долго, после чего Караджев сцену покинул. Если Емельянова слонялась по городу беспрепятственно и беспорядочно, словно ища смерти, то вся остальная компания, включая вспомогательный состав, находилась сейчас на территории воинской части в неопределенно близком пригороде. В принципе автомашины и охрана предоставлялись им в любое время, но участники будущего эпохального представления предпочитали оставаться в своих комнатах и смотреть видеофильмы.

На крыше «Праздничного» Харламов расположил стрелков. Вся система внешней охраны, пропустившая в прошлый раз Зверева с Хохряковым и «дворником», была пересмотрена. Теперь за три часа до начала выступления и до самого выезда спецмашин с артистами из дворца всякое движение автотранспорта в зоне должно было быть прекращено. Милицейского в особенности. Так как вышеозначенные меры безопасности могли быть преодолены только мощной, вооруженной современным оружием группой, вокруг «Праздничного» была сооружена система обороны по всем правилам ведения уличного боя, включая скрытых снайперов и гранатометчиков. Зрителей предполагалось привозить в автобусах из специальных контрольных пунктов. Перед пропуском в здание они должны были быть снова досмотрены и проверены: не дай Бог, кто-нибудь пронесет пироксилин в желудке.

Харламов испытывал сильнейшее желание заказать еще и аэростат, но тогда происходящее стало бы уже совершеннейшим фарсом. Он встал и пошел к выходу. Предстоял прямой разговор с президентом. Аппаратная правительственной связи уже была оборудована в подвале. Фургон, секретный и фантастически выглядевший здесь, под охраной спецподразделения, подтверждал худшие опасения. Родина сошла с ума.

* * *

Анна Глебовна пожелала ночь перед прогоном программы провести во внутренних покоях «Праздничного». Харламов разрешил ей это сделать, справедливо полагая, что там она будет находиться даже в большей безопасности, чем на территории воинской части. Поскольку не выяснена была по сей миг личность уникального убийцы или убийц, а также нынешнее местонахождение злодея Хохрякова, находиться под элитной охраной, в сердце глубоко эшелонированной обороны, в крепости, которой стал бывший популярный концертный комплекс, — лучший из вариантов. Почему бы сержанту-сверхсрочнику не разрядить полрожка, согласно новому увлечению народа, в популярную артистку? Ведь уже достали до глубины народной души старые песни о главном.

Семья же Емельяновой продолжала пить пиво с командиром части, который был совершенно ошарашен происходящими событиями, но виду не подавал, выглядя человеком на государевой службе, надувал щеки и не знал, чем угодить господам артистам.

Емельянова вот уже час лежала не раздеваясь на широченной тахте, глядела в потолок, слушала сумеречное шелестение времени, и голова ее была совершенно пуста. Картины и эпизоды бурной, многотрудной и счастливой жизни не хотели появляться здесь, в комнате, из которой уходили на смерть ее добрые приятели — Магазинник и Иоаннов. Плясуны и охальники, фавориты перезрелых див, расстрелянные на бывшей царской мызе во Всеволожском районе, а в сущности испорченные дети так и не добрались сюда, да они и не собирались. Бабетту с Кроликом она не любила никогда и не брала в свои программы после одного достопамятного раза. С ужасом и недоумением она вдруг осознала, что круг редеет. Такое было веселье, такой кураж.

А вот и жизнь прожита. Были дюны, были закаты. Где ты, Мастер?

Песни кончились тогда, давно. Подумать только! Мастер-то талантлив был, даже в своем тончайшем плагиате, который перетекал, присутствовал во всех этих прошлых хитах. Музыканты-то все понимали. Немногие имели тогда доступ к чужой музыке, да и к своей, прочно забытой. Но Мастер делал это настолько талантливо, что все разводили руками. Может быть, оттого все так и заканчивается, что была чужая музыка, чужое время, ожидание счастья, а оказалось, что счастье-то уже и прошло. Если бы музыка тогда была другой, настоящей, сейчас бы ее не было здесь и не было бы вообще. Вы хлебали когда-нибудь из филармонической миски? А на телевидение вас приглашали с некоторыми условиями? «Да с кем я говорю? Перед кем оправдываюсь?» — подумала она зло и неспешно.

Совсем стемнело. Анна Глебовна наконец поднялась, разделась совершенно и отправилась в ванну. Полная стерильность, свежее полотенце, три разных шампуня и мыло из тех, что показывают в телевизоре. Она легла в пустую ванну, включила воду, покрутив некоторое время оба вентиля, закинула руки за голову. Тогда стало отчетливо видно, как расплылся уже живот. Она была беременна.

После, растеревшись до красноты махровой простыней, обрела способность соображать. Не все так мрачно, дорогие товарищи. Жизнь продолжается. И немного джина не повредит наследнику и продолжателю рода. Это будет мальчик, и он не будет ни петь, ни плясать. Он будет офицером. Она все сделает для этого. К тому времени, когда он вырастет, никакой войны уже не будет. И он станет офицером, проживет долгую счастливую жизнь и будет к старости похож на того подтянутого сухого старика особиста, который ее тут охраняет. Интересно, какое у него звание? «Да что за чушь я тут придумываю?» — изумилась Анна Глебовна и прошлепала босыми ногами к телевизору. Момент истины закончился и более не имел места быть.

Она искренне порадовалась за себя. По всем телеканалам крутили ее старые песни, во всех передачах выдвигались сенсационные предположения о завтрашнем концерте. Пари заключались явно не в пользу злоумышленника.

Приходили к ней люди и все расспрашивали. Интересовались тем, нет ли у нее каких-либо гипотез о происходящем. Может быть, что-то где-то слышала. Может быть, кого-то подозревает. Это были люди из ФСБ, из таинственного ГРУ, из треклятой милиции, от бандитов и таких людей, которые сами к ней прийти не могли, но посылали других помельче, неприятных и безликих. Эти были самыми страшными. Власть была уже у них, еще не абсолютная, но уже почти полная. И фокусы эти, трупы и манифесты, не вписывались в их доктрины и технологии. Они понять не могли, то ли нужно им это, то ли то, что происходит, несет опасность.

Когда была слава, всенародная и, казалось бы, вечная, когда была радость жизни, ненасытность и пресыщение, умирать было бы страшно. А теперь нет. И не нужно никакого офицера. Хватит Сабины. Вот выросла же дура. «Какого черта я ввязалась в это дело? Дура я старая, заштопанная и крашеная. Дура в парике и шрамах от пластических операций». Однажды ей прислали кассету с песнями. Она их получала сотни. Давала слушать тем, кто в этом понимает. Чтобы на явную лажу и бред не тратить драгоценного времени. Ей принесли одну. Музыки нет. Стихи так себе. Только вот одна строфа резанула, как бритвой по лицу. Она ее запомнила навечно. «Кто это там за рамой? Как до него добраться? Все зеркала в шрамах пластических операций». Сильно. Она потребовала автора найти, пригласить и попытаться что-то из этого материала сделать. Но тот как в воду канул. Пробовала сама делать песню. Ничего не получилось. Материал не поддавался. А жаль. Потом она про эту затею забыла, а строчки помнила.

Когда проснулась ночью, телевизор работал. Шел фильм о буднях уголовного розыска. Она посмотрела две серии подряд и опять уснула, снова забыв выключить «ящик». Сделала это уже утром.

* * *

Перед прогоном Харламов занял свое обычное место, в пустом зале, в одном из последних рядов. Титановый каркас с пуленепробиваемыми стеклами, как будто гигантская веранда застеклена и закупорена перед дождем, уже был установлен, динамики развешаны под потолком и вынесены на авансцену. А может быть, не веранда, а аквариум. Вот появляется длинный и непривычно скованный супруг и партнер Емельяновой, вот Сабина, братья Кисляковы, еще какая-то шобла из кордебалета, технари емельяновские, без которых все же не обошлось, вот прошел из одной кулисы в другую спецназовец, на ходу разглядывая звезд — когда еще доведется, — а вот и сама дива. Постояла на авансцене, подивилась сотворенному, ушла за левую кулису, спустилась в зал. Вначале села в первом ряду, потом поднялась наверх, к Харламову, поздоровалась, села рядом.

— Вы в каком звании?

— Генерал.

— Кроме шуток?

— Кроме. Правда, в отставке. Но деликатные поручения выполняю. Например, вот это.

Анна Глебовна решила не сыпать соль на раны специалисту и не напомнила ему про Иоаннова. Зато он напомнил сам.

— Вы-то крыс с собой не принесли? Собачек, котов? Попугай, может быть, имеется?

— Боже упаси. Все предусмотрели?

— А всего, Анна Глебовна, никогда не предусмотришь. Например, и президента можно убрать, если захотеть.

— Значит, не хотят?

— А может быть, хотеть некому. Вы что сегодня намерены делать?

— Что и всегда. Свет поставлю. Звук послушаю, акустику. Стекло-то ваше звук задерживает. Плохо.

— Стекло — не моя затея. Вышестоящих товарищей.

— Значит, не вы здесь главный?

— Главный я. Только у стекла свой начальник.

— Ну, ну… Сабинка! Ты меня слышишь?

— Слышу, слышу.

— Что вы там встали, как сироты? Я еще жива. И вы, кстати, тоже. Фонограмму! Кто там на клавишах? Музыку на вступление. Да не ту, мать твою… Сейчас я покажу! Там коробочка с желтой наклейкой. Я, что ли, звукооператор? Я иду уже. — И она поднялась, как бы нехотя, и стала медленно спускаться вниз, к сцене, и заиграла новая музыка, наверное, та, которая была нужна, только ее начал заглушать нарастающий шум, как будто самолет низко-низко пролетал прямо над крышей, и время для Харламова остановилось… Медленно, медленно стал набухать и трескаться потолок, зависать оторвавшаяся уже и не знающая, как ей дальше быть, пыль от штукатурки, трещина пошла по этому вдруг появившемуся на потолке вымени, из него показалось что-то тупое и круглое, стал меркнуть электрический свет, хотя в действительности он потух в одно мгновение, и только когда лопнула, как карандаш, и стала опускаться вниз балка, Харламов очнулся и ничком бросился между кресел. В проход. И закрыл голову руками.

Снаряд этот, или ракета, или десница Божия, пропорол потолок «Праздничного» как раз над сценой, по ту сторону защитного стекла, и пришло пламя, всеядное и сильное, и воздух сжался, чтобы лопнуть и пропустить к Харламову то, что он вовсе не хотел слышать, так как взрыв этот разметал всех, кто был сейчас на сцене, испепелил их и разбросал окровавленные клочки плоти и удобных одежд, размазал по стенам. Стены выдержали, выстояли, приняв в себя боль и ужас.

Решетка же легендарная, предмет насмешек и анекдотов, сделала свое дело. Она спасла Емельянову, накрыла ее, прижала к спинкам кресел, бросила на них, сдавила деформированными балками, осыпала стеклом. Изрезанная, растерзанная, но все же живая, только что без сознания, народная певица была через шесть минут перенесена в реанимобиль, который, сорвавшись с места, помчался по заранее намеченному на случай катастрофы маршруту в военно-медицинскую академию.

Из ушей Харламова текла кровь, он шатался и смотрел на выводивших его из горевшего здания людей выпученными глазами.

Через час в городе было введено военное положение, а в Москве собралось на экстренное заседание правительство.

Нечто, похожее на крылатую ракету, прилетело со стороны морвокзала. Это показали многие очевидцы. И действительно. Стояла пришвартованная к берегу баржа без названия, но с номером, на ней не было ни души, только на палубе рельсы направляющих, как у «катюши», только выносной пульт пуска на берегу и еще кое-что другое. Баржу тут же взяли под усиленную охрану, район оцепили, подняли по тревоге всех, кого можно, и, естественно, опять никого не обнаружили. Похватали человек сто сгоряча по каким-то наводкам и байкам свидетелей пуска ФАУ, как тут же прозвали снаряд изумленные жители города многих революций, восхождений во власть и крушений надежд и упований.

* * *

Никакое колдовство, никакой морок не помогли бы сейчас Телепину проникнуть внутрь. Он ощущал силовое поле противопсихотропных генераторов, понимал, что это там блокируют входы и выходы от нематериального вмешательства, но бороться против генераторов этих не мог. Не смог бы их преодолеть и тот, кто был гораздо ближе к рукотворной мистерии духа. Тот, кто купил его, Валеру Телепина, не за деньги, не за вечную молодость или богатство. Он продал свою душу за Знание. И когда добрался до сердцевины этого знания, до его сути, понял, что сделка была неприбыльной. Но следовало платить по долгам. Душа его, веселая прежде, совсем не черная, жадная до жизни земной и оттого распалявшаяся порывами сладостного ветра, утреннего солнца и вкусом красного вина, выпитого возле уснувшей, наконец, женщины, душа, хотевшая большего и оттого с легкостью проделавшая путь вниз, душа его теперь была полна печали. Но все же существовал выход. По строгому кодексу чести, которому подчинялись сделки этого рода, по некорректности такой вещи, как Постижение Знания, существовала малая возможность маневра и изменения своей участи. Если бы Телепин попросил себе дипломат с долларами, или удачную сделку на бирже, или вечную молодость попросил бы, то, что труднее, но выполнимо в принципе, он не смог бы избегнуть своей участи. Договор пришлось бы выполнять. Теперь все же существовал шанс. Искупительный и гибельный поступок.

Система охраны «Праздничного» изучалась «Трансформером» давно и основательно. То, что внутри, было хотя и интересно, но все же не суть важно. Интересна была наружная охрана. Возле всех дверей нечто вроде печально известной «Альфы». Это уже прошлое. Как называется теперь эта команда, которая была в силах не раз одна изменить ситуацию на всем огромном пространстве России и всего, что прилагается к ней в виде сателлитов и капризных попутчиков, ведь так близка она была к той тонкой жилке, что пульсировала на сиятельном виске… И не на одном. И не раз.

На месте «космический» камуфляж, пуленепробиваемые каски, автоматы-крошки.

Далее просто спецназ. Потом ОМОН. И несколько колец просто объединенных групп милиции, ФСБ, ГРУ. И Бог знает еще кого. Именно объединенных. Чтобы не случилось сговора.

Телепину выправили камуфляж спецназовский, такой, какой во втором кольце, крайнем к помещению. И на этот раз спецназовцы не решились снять с лиц черные чулки с прорезями. В этом и был шанс.

В три тридцать группа захвата «Трансформера» уложила спецназовца в чулке, который бодро шел через проходной двор одного из домов к своему фургону, стоявшему метрах в трехстах от этого двора. Видимо, это был какой-то начальник. Вроде командира отделения. Путешествие к фургону они совершали три раза в течение суток, всегда в определенное время. Был он примерно одного с Телепиным роста, только, естественно, пошире в плечах. Тело этого мужика мгновенно оказалось в подвале, «зачищенном» незадолго до этого для нужд «Трансформера». Захват пленного прошел быстро и аккуратно. Через тридцать секунд уже Телепин вышел из проходного двора, остановился метрах в сорока от фургона, сделал жест, как будто забыто что-то важное, пошел назад во двор. По переговорнику, снятому с офицера, теперь лежавшего в связанном виде и с кляпом во рту, Телепина спросили, что происходит? При этом назвали Славой. Он произносить ничего не стал, просто махнул рукой. Его могли не признать по походке и другим признакам. Этого не произошло. Затем Телепин вернулся в подвал, ему мгновенно пришили нашивки и другие знаки различия, споротые уже с пленного, объяснили, что в эфире все спокойно, и через три минуты он сам, послушав эфир, пошел. Он знал, что в любом случае путь этот будет последним. Но существовали варианты. Если его просто пристрелят сейчас или запытают немного позже, он проиграл. Если же удастся выполнить то, что так мучительно и трудно придумывалось в штабе «Трансформера», он спасен. Быть может.

Внешние посты он миновал классно. Славик, стало быть. Первое препятствие — вот оно. Сослуживцы Славика по команде. В чулках и непринужденной настороженности. Идет к нему мужик метров двух, автоматом на ремешке помахивает.

— И как же решим? Ты обещал.

Что он мог обещать? Теперь уже не важно. Только нужно видеть глаза партнера. Нужно положить руку ему на лоб. Там, где гипноз соприкоснется с мантрой, с заклинанием, с не колдовством даже, а иллюзией его, откроются каналы в мир иной. И он, Телепин, посредник и орудие этого мира, добьется своего.

— Харьку покажи свою. Тогда и решим, — сказал Телепин глухо, невразумительно.

— Зачем?

— Хочу видеть радостное выражение глаз.

— Дай-ка и я на твою посмотрю…

Одновременно поползли маски с прорезями, освобождая лица.

Глаза мужика двухметрового расширились от изумления, рот раскрылся, но уже заработал «генератор» в Телепине, его абсолютное локальное оружие. Только глаза в глаза. И руку на лоб. Не более того. А потом расслабиться.

Какие сны и чудные страны снились сейчас несчастливо подвернувшемуся под боевую руку Телепина бойцу секретного спецназа, было неведомо. Знал Телепин, что команда от него прошла, достигла цели, клетка из тончайших нитей сна захлопнулась. Одновременно они натянули маски и пошли каждый своей дорогой. Мужик этот огромный — навстречу другому, такому же, Телепин за угол «Праздничного», туда, где пожарная лестница и возле нее уже преграда посерьезней. Черный шлем.

— Открой личико.

— Чего? — голос из-под пластмассы этой сатанинской, не пробиваемой пулей.

— Серов, ты?

— Чего?

— Да ну тебя! — И стаскивает чулок с себя вновь Телепин. И сам приподнимает забрало рыцарское на лице не понимающего ничего парня. Взгляд злой, осторожный, умный. И уже отпрянуть пытается он от Телепина и не может. Получилось…

Чтобы дотянуться до пожарной лестницы, до ее нижней перекладины, до прута стального, нужно подпрыгнуть, подтянуться, перехватить руки, опять подтянуться, и наконец нога ощущает опору. Теперь вперед. Спокойно и непринужденно. Внизу, приткнувшись к стене, стоит как ни в чем не бывало «рыцарь» в камуфляже, посматривает вокруг. И видит сны. Может быть, те же, что и двухметровый в чулке. А может быть, вот так их и накумарили тогда, когда решалось многое и надолго. А потом выкинули на свалку истории.

Голова Телепина показывается над срезом крыши. Вот он уже на ней. Двое сидят на раздвижных табуреточках возле пулемета крупнокалиберного. Таким можно «зачистить» небо над «Праздничным» совершенно свободно и без особых проблем. А вот и снайперская винтовка рядом. Стоит прислоненной к трубе печной.

То, с чего все началось, то мифическое оружие, авторучка со стрелками летающими и разящими, с ним. Круг замкнулся. Времени у него нет на все эти пассы. Сейчас без двадцати четыре. Внизу уже могли обнаружить странное поведение бойцов. Там, внизу, соображают мгновенно, и то, что он на крыше, — большое счастье. Не должно было этого произойти, а стало быть, если произошло, то не все еще потеряно. Кто-то там, наверху, думает о нем. Если не сам Создатель, то его многочисленные и могущественные референты.

…Жаль ему этих мужиков. А почему, сам понять не может. Они молодые. Нет и тридцати. Наверняка хлебнули «горячего». Сидят на крыше сомнительного объекта, где не министр большой, не депутаты какие-нибудь или другое, требующее охраны, там внизу — артисты. Кодированные, зомбированные, начиненные энергией зла. Это понял Охотовед. Долго не мог понять сам Телепин. Но понял. И Охотовед понял, потому что он, Валера, ему это объяснил. Доказал. Когда они в первый раз разложили на компьютере в одном тихом НИИ фонограмму и видеоряд и вообще все по молекулам и клеточкам, когда нашли код, вложенный в клип, хотя сами не верили, что он там может быть, до последней секунды, — и оказалось, что те голованы из умирающей лаборатории правы, что их программа работает, стало не просто страшно. Слов этому состоянию не находилось. Именно в видеоклипы, заряженные тем самым вирусом, взламывающим мозги законопослушных и не очень граждан, нищих и директоров банков, политиков и генералов, подавляющих личность и дающих возможность ею манипулировать, были вживлены нити Сатаны. И нарастающая инерция, эти сладкие песенки, подстерегающие вас на каждом шагу, делали свое дело. Люди становились скотами. Достичь сатанинской лаборатории не представлялось возможным. Можно было только показать творцам новой действительности, что их план пока не срабатывает, и тем спровоцировать на контакт. А дальше — как Бог даст.

Телепин подошел к огневой точке на крыше «Праздничного», достал блокнот.

— Напишите на счастье, братки. Махнемся адресами?

— Ты, что ли, Славка?

— Славка внизу. Это он и придумал.

— А ты кто?

— Дед Пихто. Вот пишу тебе на листке.

Поднес к лицу листок несостоявшийся защитник воздушного пространства, расслабился. И поймал стрелку левой щекой. Посерьезнел, листок сжал в ладони, грустно оглядел Телепина и упал.

«Только не шуметь. Никаких выстрелов. Иначе все. Исход».

Валера никак не давал второму пулеметчику добраться до ножа своего на поясе. Впрочем, тому бы сгодился сейчас любой предмет, любая пустяковина в руках. Но руки обхватил трагический колдун и смотрел в глаза ему, смотрел, смотрел, и бормотал слоги вечные и ледяные… И не выдержал парень, обмяк и повалился на бок. И тогда Телепин убил и его. Он не мог рисковать. Не все ли равно когда. Минутой раньше, минутой позже.

А времени у него оставалось восемь минут. И теперь, даже если бы он был раскрыт и снизу полезли к нему головы в яйцеподобных уборах, он бы, пожалуй, выкроил еще минут шесть. А пока бы поднялась над ним сверкающая винтами машина из дворика слева, чтобы «поставить ситуацию под контроль», все бы уже и произошло. Он верил, что его товарищи и заступники перед Высшим и Всесильным не оплошают. Или, говоря языком приказов и распоряжений, выполнят свою работу согласно графику.

Он вынул из внутреннего клапана куртки генератор сигнала, включил его, осмотрелся и, не обнаружив подходящего места, хотел было оставить при себе. В руках. Но потом решил, что вдруг он в последний миг оплошает, постарается его отбросить, и это каким-то образом повлияет на конечную цель.

Сцена находилась слева от него, под гладкой, недавно отремонтированной крышей, красовавшейся аккуратными подтеками гудрона. Несмотря на доступ к мировым технологиям, крыши у нас крыли прежним способом. Прикинув направление и все, что от него зависело, он положил коробочку генератора на ровное, хорошо освещенное место. А потом стал ждать, лежа на спине и прикрыв глаза тыльной стороной запястья. Ждать пришлось недолго. Ракета пришла с высоты. Она нашла свой маяк и ориентир, подобралась перед падением, порадовалась тому, что все в порядке, что нет никаких помех и неприятностей и сигнал тонок и отчетлив, а потом нырнула, пробила тонкую скорлупу крыши, вошла в мир софитов, аншлагов и гонораров и спокойно разнесла его в меру своих сил и возможностей.