Дерматиновая дверь открылась без скрипа, даже язычки замков совершенно бесшумно скользнули, словно замки эти были обильно набиты хорошим маслом, а может быть, так и было. Старик стоял на пороге своей квартиры и решал, впускать меня или нет.

— Ордер есть?

— Я для частного разговора, Олег Сергеевич.

— У меня со временем туго.

— А времени нам много не понадобится. Минутное дело.

— Минутное можно и на пороге решить.

— Лучше впустите меня.

— А если нет?

— На нет и суда нет.

— Какого такого суда?

— Вам какой больше по сердцу? Особая тройка или суд присяжных заседателей?

— Суд времен и народов.

— Олег Сергеевич, позвольте мне речь, нет, не речь даже, а небольшое слово в свою защиту.

Старик на мгновение задумался:

— Разговор по душам будет?

— Вот именно.

— Тогда иди, мил человек, в гастроном. Я не платежеспособен нынче.

— Водку или коньяк?

— Там, в угловом, армянский есть. Недорогой и хороший. Проверено.

Так-то вот. Давно меня не посылали за бутылкой. Я вообще человек практически не пьющий.

В гастрономе беру то, что просил Олег Сергеевич. Повертев бутылку, сунув ноготь под этикетку, акцизную марку с пробки сорвав и покрутив ее так же, смотрю на продавщицу.

— Хороший, хороший. Клянусь.

— Тогда еще одну.

Потом сыру беру, сардин в масле, лимон, сервелата и, подумав, пачку пельменей.

Вполне вероятно, что старика сейчас в квартире уже нет. И вернется он сюда теперь не скоро. Если вернется вообще.

Дверь снова бесшумно открывается. Старик на месте.

Беседуем на кухне.

— Ты, молодой человек, что хочешь от меня услышать?

— Не много. Но крайне важное.

— Ты уж не обижайся, но ты — цепной пес режима. Ты слушаешь?

— А зачем же я пришел?

— Так слушай. Ты мне будешь говорить, что я ошибаюсь, что много есть честных людей, но нет решительного руководителя. Что все можно было решить тогда в нашу пользу.

— Когда?

— Не придуривайся. В девяносто первом.

— Наверное, можно. Вы-то как думаете?

— Силами одной роты. Только роты не простой.

— Вы закусывайте.

— Так тебе же лучше. Если захмелею и начну языком помахивать.

— Вы мне в здравом уме нужны. И в почтенной трезвости.

— А вина что столько взял?

— А чего ж вам будет с двух бутылок?

— Тоже верно. У тебя звание какое?

— Подполковник.

— Покажи документы.

— Так там же звания нет. И контора правильно не указана.

— Корочки давай.

Он долго рассматривает то, что просил, кажется, остается удовлетворенным. Наливает еще по стопке, ставит на газ кастрюльку с водой.

— Кушать хочется. Ты слушай, мил человек, про мою мечту. Фантазм мой слушай.

— Я весь внимание.

— Через коридор во времени попадает к нам рота с той войны. Обычная маршевая рота. Только что с переформирования.

— Даже не из СМЕРШа?

— Это было бы вообще сильно. Только где же столько людей собрать? СМЕРШ был товаром штучным. А уж потом — группы поддержки, роты, взводы… И вот идет рота по Москве, основательно так, толково идет. А все думают, что ряженые из «Мосфильма».

— Никакого «Мосфильма» нет уже.

— Ну, праздник какой-нибудь. Ряженых мало, что ли?

— Хватает.

— И вот идет рота, купюры СКВ под сапоги падают.

— А где они их возьмут?

— Ну, пункт обмена подломят.

— Так их тут же ОМОН и МУР прихватят.

— Так рота-то простая, а с ней кто-нибудь из СМЕРШа. Ты «В августе сорок четвертого» читал?

— Приходилось.

— И что скажешь?

— Чушь конечно. Но впечатляет.

— Все, конечно, было несколько не так. Но написано талантливо. Поэзия труда передана. Есть удачные фрагменты.

— Вы-то на пузе ползали по лесу? Окурки собирали?

— А ты разве не ползал?

— А как же без этого?

— Так ничего не изменилось?

— В ремесле — ничего.

— И враг тот же?

— И враг тот же!

— И как он теперь называется?

— Как и тогда. Новый мировой порядок.

— Вот. Это по-нашему. Полковник.

— Вы мне звездочку добавили. У нас с этим туго.

— Как и тогда.

— Вы-то большую Звезду хапнули.

— Что значит «хапнул»?

— Виноват.

— То-то же. И вот, впереди роты идет как бы Алехин, Таманцев рядом, а потом они скрытно проникают, ну, где-нибудь, где будто бы все шпионы заседают. Отчитываются перед Всемирным Банком реконструкции и развития. Ну, к примеру, во Дворце съездов.

— Скорее, на правительственной даче.

— В Ново-Огарево.

— Вот. Годится. Или в Барвихе. Будто бы на праздник этот ряженый приехали эмиссары и принимают отчет.

— И дальше что?

— А дальше молниеносная операция захвата.

— Так там же охрана. Все по высшему классу.

— А Таманцев с Алехиным — это не высший класс?

— И что? Они правительственную охрану снимут?

— А почему нет?

— Не смешите меня. Если только им не помогут…

— А кто может помочь? Вот ты бы взялся?

— Сложный вопрос. Подумать нужно.

— Думать не нужно. Нужно наливать и пить. Вот и пельменчики поспели.

Старик оказался парнем веселым и невредным. Его бы со Зверевым Юрием Ивановичем посадить за один стол. Они бы пришли к консенсусу.

— Так ведь там еще американская охрана будет. Два кольца.

— Американцы против наших — никто. На Эльбе били их лопатками и прикладами. И на Кубе били.

— Про Кубу откуда знаете?

— Куба — это самая большая головная боль временного оккупационного режима.

— И вы знаете почему?

— А как же? Сказать?

— Да я и так знаю. Дальше-то что? С Таманцевым?

— Ну, все взяты. Все. И рыжий, и толстый, и мальчиш-кибальчиш.

— Плохиш.

— Ну да. И их увозят.

— Куда и как? В бронетранспортерах?

— В голубом фургоне.

— Может, в зеленом?

— Нет, в голубом.

— Да что за фургон еще такой?

— Специальный фургон.

— Так ведь если выехать дадут, так и досматривать станут.

— Ты про роту забыл? Она обеспечит путь отхода. К коридору во времени.

— Так. А она разве не перебита?

— Где?

— При штурме правительственной дачи.

— Нет. Ты думаешь, какой должен быть процент потерь?

— Восемьдесят пять.

— Ну, это ты маханул. У меня бы было — сорок.

— Ну пусть сорок. Коридор-то далеко?

— В том-то и дело, что нет. И все генеральные шпионы с кляпами во ртах и веревкой на запястьях.

— А потом?

— В городе паника. Кое-кто вообразил мятеж в дивизии Дзержинского и двинул в Шереметьево.

— А фургон?

— А волшебная дверка скрипнула и пропустила его. А те, кто обеспечивал отход, рассредоточились по городу и автономно ложатся на дно. Потом — ждут наших.

— Наши, это кто?

— Красная Армия.

— Хорошо. Откуда она возьмется?

— Из регионов. Двинет из Приморья и сломает геополитическую игру.

— Газету «Завтра» любите читать?

— Я вообще газет не читаю.

— Не верю. У вас подшивки на антресолях.

— Ах да, ты же обыск проводил. Ну, было дело, покупал. Теперь — нет.

— Почему?

— Ошибаются часто. Народ спровоцировали в девяносто третьем.

— А тогда что произошло? Кто был человеком Президента в Белом доме? Который из двух? Или оба?

— Поболе.

— То-то же. Это вам не кубинские секреты. А Кастро если привлечь? Получилось бы?

— Кастро — человек умный. Встревать не станет. Отсидится.

— Так. А с фургоном-то что?

— Фургон прямо в Москву, в Кремль. К товарищу Сталину. Лично допросит.

— А потом?

— А потом по коридору во времени пошлет Красную Армию.

— А если без товарища Сталина?

— Без него не получится.

Тем временем мы усидели бутылки полторы. Коньяк легкий, мягкий и за такую цену. Случается все же иногда что-то хорошее.

— А нельзя в август тот или в тот сентябрь эту роту?

— Тогда бы никто ничего не понял. Нужно, чтобы народ осознал предмет своего заблуждения. Чтобы харей в дерьмо. Сами дали себе под ноги нагадить и на голову. На стол обеденный. А теперь говорят про социальную защищенность. Ты-то по какому делу? Ответь.

— По минутному.

— Тебе сразу отказать или поговорим еще?

— Лучше поговорим.

Старик прибрался на столе, отнес тарелки из-под пельменей в раковину, быстро помыл, отправил в сушку и чайник поставил на газ.

— Тебе чай или кофе?

— Это зависит от того, какой кофе и какой чай.

— Справедливо. Чайку задвинем. Не крепкого, но густого. Ты куришь?

— Нет.

— Молодец. Так слушай дальше. Ты думаешь, я мракобес? Стагнат? Старый пердун?

— Тогда бы с вами говорить было легче.

— То-то же. Я слез по Октябрю не проливал. Коммунистические подпалины на теле Родины мне больно было видеть.

— Взаимно.

— Ты меня не дразни.

— И не думаю.

— Так вот. Скажи мне, мил друг. Я же про товарища Сталина много такого знал, чего ни в одной книжке не написано. Понятное дело, не я один. Вот те, кто знает, как раз и не страдает графоманией. Но поверишь, мил друг, я с ним говорю по ночам. Все чаще. Когти и клыки демократии. До чего дошло, старики стали пайки с лагерными сравнивать. Оказывается, там сытнее было. Я и насчет паек знаю. И насчет гробов и цен на похороны.

— Вы большого изящества в изложении оперативных документов достигли.

Он осекся, посмотрел не на меня, в окно, чайник сорвал с горелки, сыпанул в заварочник, кипятку плеснул отмеренным движением.

— Так это для тебя оперативный документ? Записываешь, что ли?

— Нет. Был соблазн, но отказался. Шансы на получение нужной информации вычленением из бытового блока крайне малы. Я вам потом вопрос задам, а вы, если хотите, отвечайте. Или не отвечайте.

— Хорошо. Значит, нет СССР и есть только географический обрубок, по воле высших сфер все укорачивающийся, уменьшающийся в размерах. И по параллелям, и по меридианам. Грузия, как и встарь, свободна, и бывший первый секретарь штурмует санатории в Абхазии. А сулугуни — вволю.

— Да это же давно было.

— Скоро опять будет.

— Да, по всей видимости.

— Я вот по ночам тележурнал «Пентхауз» стал смотреть.

— И что?

— А ничего. Нравится.

— А что не нравится?

— А все. То, что переселенные народы назад потекли; то, что они города другими именами называют. То, что поезда под откос стремятся, а самолеты так врезаются в сопки, что потом от них даже пыли не найти. И то, что великие заводы не работают. Не дымят исторические трубы.

— А может, срок им вышел?

— Трубам?

— Заводам. Новые времена, новые технологии.

— Технологии продажи жилья. Освободившегося от строителей этих самых заводов. Но за это придется, мой юный друг, ответить.

— Но не мне же?

— А может быть, и тебе. Ты-то что за птица?

— Я как и вы.

— Что «как я»?

— Чтобы заводы дымили.

— По производству памперсов? Я вот говорю с товарищем Сталиным. Я ему говорю, что мы «преступные» работы Ильича изъяли, почти по-скотски. Что вместо них?

— Вместо них, очевидно, враг народа Троцкий.

— Даже зарифмовать можно. Троцкий-скотский хутор. Читал я книжонку. Занятная.

— А как здорово акцент копируют? Замечали?

— Чей?

— Товарища Сталина.

— А ты не заметил, что его теперь почти не копируют? Только вот Шендерович изредка. Думаешь, почему?

— Боятся.

— Правильно. Мистика истории. Тоннель во времени и голубой фургон. Когда на Красной площади идет концерт какого-нибудь педераста…

— Вместо парада…

— Вот именно.

— Берлинскую стену разрушили м…ки.

— Одна страна, одна нация. Все нормально.

— Ты думаешь?

— Конечно. Германцы — наша последняя надежда.

— А товарищ Власов — спаситель России.

— Вот именно.

— И вопреки законам общественного развития, вопреки доктринам истории вдоль Немана…

— И вдоль Преголе…

— А чего это ты про Преголе…

— Да вам же эти места знакомы.

— Мне-то знакомы. А вот ты-то что там ищешь?

— Судьбу.

— Чью?

— Как бы ничью и чью-то одновременно.

— А близкое видение будущего?

— Будет примерно так. Однажды впередсмотрящий…

— Кто это?

— Ну, кто там будет на вахте?

— А кто будет?

— Не важно. Ну, например, я.

— Хорошо. Продолжай.

— Однажды впередсмотрящий крикнет…

— «Земля!»

— Нет. Он крикнет: «Погасла!»

— Кто погасла?

— Не кто, а что. Звезда Люцифера. За гранью воды и неба погаснет звезда Люцифера. И в покинутые русскими балтийские порты вернется преданная вера.

— Какие порты имеешь в виду?

— Ревель, Мемель, Либаву, Ригу, Вентспилс, Кенигсберг, Тильзит.

— Так, так, так… и что потом?

— Следуя законам силы, права и истины, наши порты опять заговорят.

— А каким этот день будет? Безоблачным?

— Нет. В этот день пройдет дождь по всем историческим границам империи. По истинным. Мир не терпит пустоты, а приказ по флоту все еще хранится.

— Думаешь, есть приказ?

— И не только приказ. На тайных арсеналах есть последнее оружие возмездия. И в вахтенных журналах грядущего запишут этот день и фамилии младших командиров, которым приказ будет поручен.

— Так, так, так…

— На утренних причалах построятся десантники, которые будут горды возмездием.

— Ты хорошо это сказал. Я, кажется, верю тебе.

— А если верите, ответьте на вопрос.

— О том, что я искал и где нашел в тот достопамятный месяц в Восточной Пруссии?

— И за что получил Звезду Героя?

— И за что получил Звезду Героя.

— А что вообще происходит? Зачем все это? Лежит себе это нечто под землей, под бетонными плитами, в бункерах, куда ведут затопленные коридоры. И заминированные.

— И этими коридорами вот-вот пойдут хорошо знакомые вам личности.

— Кто бы это мог быть?

— Германцы. А может, литовцы с ними будут. А может, и американцы. Кенигсберг решено отдать, дедушка.

— Кем?

— А вы не догадываетесь?

— Ну, раз хотят, значит, отдадут.

— А что это вы территориями разбрасываетесь?

— Я же тут сбоку припека.

— Вот не скажите. Это же ваше главное дело жизни было. В том бункере.

— И что тебе даст этот бункер?

— Я вам оперативные планы открывать не могу. Будем в бункере раньше германцев, сможем сорвать операцию.

— Одну сорвете, другая пройдет успешно.

— Не пройдет.

— Почему?

— А вы с товарищем Сталиным поговорите ночью. О текущем моменте.

— Что, начнется?

— Уже началось.

— Поклянись.

— Да хватит, право…

— Обманешь, из-под земли достану.

— Да вы кому это говорите-то, вообще…

— Ладно. Не обижайся.

Примерно через два часа Олег Сергеевич начал говорить и рассказал мне многое…

Присутствие группы Штока в городе обнаружилось на следующий же день. Таким образом, и Бухтояров вынужден был вернуться в город. А город разительно изменился. Можно было подумать, все, кто был задействован в Москве, кто перекрывал Звереву пути ухода, кто выпустил все же его и Бухтоярова, оказались сейчас в Кенигсберге. К вечеру следующего дня выяснилось, что команда Штока, видевшая Зверева, используется Господином Ши на все сто. Каждому придали группу сопровождения, и теперь все четверо перемещались по всем злачным местам, выезжали по предположительным вариантам в гостиницы, на вокзалы. Фотографии наших героев сопротивления красовались на всех стендах «Их разыскивает милиция» как чрезвычайно опасных преступников. Наконец прошли ориентировки и по телевидению. Вначале в сводках МВД, затем просто в городских новостях. Каким образом они могли сейчас помешать Господину Ши и его немецким друзьям? Только иррациональным. Но в руках Бухтоярова находилось содержимое герметичного сейфа из пруда господина Лемке. Или Ивана Пирогова. Кому как больше нравится. И вот это, кажется, могло помешать. Наконец квартира, где скрывался Юрий Иванович, была обнаружена, и более того, на квартиру эту имел неосторожность, впрочем, какая к черту неосторожность — необходимость прибыть и Бухтояров. Ловушка захлопнулась. Одновременно были арестованы люди из прикрытия Бухтоярова в МВД. Наджибулла ушел. Пока…

— …Ну что, Юрий Иванович, боишься смерти? — спрашивал на блокированной квартире Зверева его давний товарищ по некоммерческому риску — Охотовед.

— Боюсь.

— Только нас прежде пытать будут. По полной программе.

— Чертежи искать?

— Точно.

— А они не здесь.

— Вот именно.

— Ты как думаешь, слушают нас сейчас?

— Естественно. Направленным способом через стекло. Возможно, уже есть нашлепки на двери, или рассверлены полы в квартире наверху.

— А как думаешь, что там слышно?

— А ничего.

— Верно. Я генератор помех включил. У меня много всякого добра с собой. Видишь, какая огромная сумка? И, однако, давай поспешать. Думаю, у нас времени около часа. Они сейчас ждут указаний, а указания не спешат. Требуются согласования. Нам же лучше отсюда выйти. Так что теперь в этом городе со спорной судьбой мы одни. Активисты из сочувствующих не в счет.

Не следовало пускать в эту квартиру Бухтоярова.

Потому что в данную минуту он облачался в спецсредства защиты, которые рядовой обыватель в свое время очень часто мог видеть на бойцах группы «Альфа».