— Как думаешь, Юрий Иванович, какая книга самая великая? Лучшая книга всех времен и народов?

— Я давно думаю.

— И что?

— Трудно сказать.

— Сказать легко. Это — «Остров сокровищ».

— Почему?

— Там все наше прошлое, настоящее и будущее. «„Это что, труп матроса?“ — „А вы хотели бы найти здесь епископа?“» Правда, сильно?

— А что по нашей ситуации?

— «Настанет утро, и живые позавидуют мертвым».

— Кажется, я начинаю соглашаться. Это действительно неплохая книга.

— Ты вроде бы владеешь азами колдовства, насколько я припоминаю твои увлечения.

— А чего бы ты хотел? Навести порчу, вызвать град, пожары, засуху? У меня здесь нет материалов.

— От тебя требуется лишь банальное видение будущего. Наипростейшее действо. Поколдуй слегка.

— Тогда мне понадобится свеча, чай и водка.

— Все три предмета — в наличии. Начинай. Мне-то что пока делать?

— Стоять у врат времен. Отгонять служебного ворона.

— И кому он служит?

— Князю тьмы.

— Принято к исполнению.

…Зверев не хотел знать будущего. Он хотел забыть свое прошлое и жить для вот этого пребывания за грубо сколоченным столом, где кашица чифиря и спирт. Он устал от кругов времени, но все же стал смотреть на пламя, которое разрасталось, принимало его в себя. Три светящихся круга пришли после, три времени, три шестерни. Они вращались на призрачных осях, передавая друг другу вращение, а вместе с ним — страх, надежду и веру. Тот диск, что олицетворял страх, был ярче всех и вращался быстрее, и в его блике Зверев увидел то, что не хотел видеть более никогда. Забывая законы о вращении колес, к нему пришла любовь. Смутные и жалобные прощания на конечных остановках, сколы городов и прошедшие ночи. Последние трамваи, рвущие нити, что связывали, как казалось, всерьез.

А круги времен становились то папертями, то площадями, где булыжники проникли друг в друга на атомарном уровне — три солнца, горящие сразу. Зверев знал, что увидеть сразу три светила — к беде. И поспешил покинуть этот солнечный перекресток. Он знал, что все вот так сошлось лишь единожды и больше этого уже не будет, но собрал все свои последние силы и снова оказался в темноте. И зубья шестерен мяли его эфемерную плоть, оставляли пунктиры на неподвластной им душе, и пересечение кругов стало уже стальным, мертвым, и последняя связь с той солнечной площадью и давним летом оборвалась…

…И настало время того странного предутреннего света. Когда просыпаешься от того, что кто-то есть в комнате. Этот свет просочился сквозь занавес, спрятался в углу комнаты, будто бестелесный призрачный пес. Пес, состоящий только из предутреннего света. «Я здесь, — говорит он, — я вернулся».

Зверев оказался в своем доме. В том последнем доме, в котором он прожил столько лет. Он встал, раздвинул занавес, потом распахнул рамы. А там, снаружи, стены каменного сосуда, что именуется внутренним двором. Если поднять голову, то увидишь небо в нездешних промывах и край этого сосуда. Его горловое разрешение. И законы предутренней перспективы таковы, что ощущаешь себя на дне этого кувшина. Ему стало холодно. Он закрыл окно и пошел на кухню. А там наполнил кофейник утренней влагой и чиркнул спичкой. Впрочем, кофе не оказалось, и он заварил попозже чай, крепкий не в меру. Он пил из старой алюминиевой кружки во вмятинах на дне, и она жгла ему руки.

«Если летают рои, предаваясь без толку играм, соты свои позабыв, покои прохладные бросив, их неустойчивый дух отврати от забав бесполезных».

…Он шел посреди утренней улицы. Город был пуст. По объездным магистралям круглые сутки перевозили народнохозяйственные грузы, а здесь — никого. Он шел в костюме, свежей рубашке и галстуке. На стоянке такси обнаружилась одинокая машина.

— В лес.

— Кто в лес, кто по дрова. Где-то я тебя видел. Ты в «Якоре» вчера не гулял? — спросил таксист. Это Бухтояров проник в его сновидение. В его колдовскую пьесу. Ах да, он сам велел беречь себя от служебного ворона. Ну что ж. Спасибо. Теперь он не один. Сейчас где-то восемьдесят пятый год. Он уже не один.

— Гулял, — говорит Зверев, — хотя это, возможно, и не так.

Но таксист Бухтояров рад и вспоминает, как там все происходило.

— А с той черненькой получилось?

— Получилось, — отвечает Зверев, поглядывая по сторонам. Но тем временем они уже приезжают. По счетчику с него два с чем-то, но он дает три.

Там, где кончается автострада, за предместьем, лес ухожен и вычищен. Он идет дальше. Туда, где за бельмом пригородного озера начинается другой лес. Где неизвестно с каких времен — узкоколейка, поросшая травой, с насыпью, которую сожрало время. Он идет по этой колее, и она приводит его к тому, что называлось когда-то станцией.

То, что он хочет сделать сейчас, слишком опасно. Нельзя вот так, легко и непринужденно, путешествовать по божественной спирали. Можно и не попасть по адресу, и не вернуться.

Дождя не было давно, и он без труда находит сухую чистую поляну, ложится лицом к небу. Он лежит долго и даже засыпает, и ему грезится какая-то ересь. А когда просыпается, видит над собой облака. Бесполезно и безвозвратно. И тогда он встает, разжигает костер. Складывает подле себя шалашик, а сухих сучьев рядом — вдоволь. Он смотрит внутрь пламени, не мигая. И это двойное уже пламя разрастается необыкновенно и противоестественно. Теперь огонь всюду. Он поднимается до верхних пределов леса и поглощает его. И тогда Зверев входит в это пламя. И еще более странный сон снится ему.

Он пришел к пограничной корчме. Это лег на двести дальше, и страна — не понять какая. Хмурый карлик принес ему огня и вина. Все в той же мятой алюминиевой кружке. Он поискал глазами своего стража и не нашел его. Что там, на другой стороне границы, и другая ли та сторона вообще, — он не знал.

— Что за город, мастер?

— Кенигсберг. А что у литвинов?

— Как всегда, измена и зависть.

— Бежишь?

— Скорее, странствую.

— Бежишь… Но не бойся, — говорит карлик. — Тебя уже не достанет ни топор, ни дыба.

— Почему?

— За тобой — ворожба. Кто-то бережет тебя. Хочешь еще вина?

— Дай.

Ворожила женщина. Он не знал ее имени, звания и возраста. Но всю ночь чувствовал теплый ток ее колдовства. Пепел прочь разбрасывал свои крылья. И она наконец позвала его.

«Отразись в огне этом, укажи себя… А потом возвращайся».

Зверев видел вновь светящиеся диски, которые теперь стали зеркалами. Но только мутные сполохи отражались в них. И это было плохо.

Выйдя из корчмы, Зверев сел на коня и скакал всю ночь. Потом конь пал. Он спешил, чтобы предотвратить нечто. И не успел. Костер на центральной площади Кенигсберга горел знатный. Там сжигали его стража. Он поднял голову и увидел Служебного Ворона. Птица ликовала.

Возвращался Зверев долго. Вначале туда, в корчму, потом в лес, на окраину, потом в дом свой, желанный и мимолетный, и, уже покидая его, увидел самого себя. Это была подземка. Вначале он не узнал ее.

…Тридцать первого декабря двухтысячного года он ехал в вагоне питерской подземки на перегоне «Горьковская» — «Невский проспект». Окружающее разительно изменилось. Полностью исчезли из вагонов рекламные плакаты. Возле каждой двери вновь появились схемы метро. Легкая дымка мешала ему разглядеть названия станций. И тогда он принялся рассматривать пассажиров. Перегон этот был самым, наверное, длинным в городе. Он знал, что все происходящее мимолетно, и важно ему сейчас только вот это быстрое знание. Информация будущего. Вагон был заполнен едва на треть, и, пытаясь увидеть главное, он впился глазами в офицера. Офицер этот был необычным. Полевая сумка на правом боку, кобура — на левом. Точеное худое лицо. Сапоги — нечищенные, в ошметках грязи. По эмблемам — артиллерист. Наконец, Зверев понял, что в офицере не так. С фуражки исчез двуглавый орел… Зверев понял, что реши он сейчас выйти наружу, покинуть химеру этого вагона, у него ничего не получится. Тогда он закрыл глаза, и к нему пришел холод.

…Земля застыла в апогее, и белые поля, нагие города и дерева вершили свой полет вместе с ним в междувременье. Печаль ощутил он.

Тогда к нему пришла женщина из его ворожбы, села рядом и прижалась к нему. Он попробовал не заплакать и не смог.

Он родился не в срок и попал не туда. И кто назначил ему срок этот?

Как холодно! Он стал частью метрополитена, и надежная стальная колея несла его. Женщина была все ближе, и они остались уже одни в вагоне. Зверев умолял тех, что наверху, об одном. Он просил, чтобы перегон этот продлился еще хоть немного.

…Голос Бухтоярова, невнятный и далекий, пришел к нему:

— Вернулся?

Зверев приходил в себя. С ним произошло то, чего он боялся. Он знал теперь свое будущее.

— Ну как там, на горизонтах? Можешь говорить?

— Все у нас получится.

Он встал, размял спину. Его, как всегда после такой работы, подташнивало, а немного погодя появится зверский аппетит.

— Долго меня не было?

— Около часа. Я уж думал, утащили тебя ведьмы. Пульс пощупал — вроде жив.

— Давай водки выпьем.

— Давай, если просишь. А не повредит?

— Мне нужно. Давай.

— Этого добра у нас хватает.

Зверев налил себе полкружки, выдохнул, вдохнул, выпил. Долго сидел, пытаясь удержать в себе горячую влагу, и наконец это ему удалось.

— Жрать дай. Тушенку режь. И хлеба. С солью… А свет — неверный, утренний — достал его и тут, сочился, проникал в их схрон.

— Все у нас получится.

— Ты что там видел? Я же в колдовство не верю. Так только спрашиваю.

— Ехал я в метро в двухтысячном году. Рекламы нет. Офицер напротив, как будто с фронта. На фуражке орла нет.

— А я, Юра?

— А ты?

— Я где был?

— Ты на станции меня ждал.

— На какой?

— Имени маршала Варенникова.

— Ну, ну, — загрустил он. — Не умеешь ты врать. Теперь поспи маленько. Духи из тебя тем временем выйдут. А у меня тоже дела кое-какие есть. Не забоишься завтра?

— Уже сегодня.

— Завтра, Зверев, завтра. У меня свой календарь.

Бухтоярову было сегодня свое видение. Прислал ненадолго, сон подсмотрел.

Видел он аэропорт. Самолет «боинг» с распоротыми канистрами, из которых стекало, клубясь, зелье запредельных стран. Туман опускался на аэродром и продлевал то ли божественный каприз, то ли противоестественный транзит. Он увидел ангела, сидевшего прямо на крыле раненой машины. «Сквозит», — сказал ему, укутываясь крыльями, ангел. Зверев оглядел еще раз эту картину и отправился в буфет. Там было тихо. Там длился бесконечный разговор тех, кто ждал продолжения рейса. Чаши их были бездонны, а время отлета — нереально. Время тех, что собрались в буфете, заканчивалось. Все эти люди глянули на Бухтоярова, цыкнули зубами и принялись шушукаться. Время от времени они опять поглядывали на него и прихлебывали из своих бокалов, более похожих на лоханки. И лица все были как бы знакомыми, но опознать в точности он никого не смог, а потому покинул аэропорт и увидел, что тот и вовсе расположен на берегу реки. Плотик покачивался на отмели. Он встал на него и оттолкнулся. Потом поднял глаза наверх и увидел Служебного Ворона. Тот решил сопроводить его в одиноком путешествии по мутной реке.