Отто Генрихович Лемке вышел из «Икаруса». Высокий, плотный, где-то между сорока и пятидесятью. Комбинезон рыбацкий и рюкзачок. Удилище складное в левой руке. Полуденное солнце Пруссии, столь досаждавшее ему в автобусе калининградском (а открывать лючок сверху запретила скандальная дама, совершенно осатанелая), наконец перешло в новое качество — более не душило, не обволакивало, а просто обжигало. Это уже можно было вытерпеть. Тем более что до цели путешествия оставалось совсем немного. Часа так два.

Отто Генрихович поднял глаза на название населенного пункта. «Большаково» — значилось на здании автостанции. Отто Генрихович скривился, но все же вошел внутрь небольшого строения. Пустые скамейки, кассирша в окошке, расписание автобусов, пришпиленное кнопками. Но некоторая прохлада. Он посидел минут пять, огляделся, не обнаружив никого рядом, достал из рюкзачка папку, кожаную и дорогую, из нее планшетку, раскрыл и посмотрел на красную линию, которая от населенного пункта Большаково уходила в болота…

Затем он вновь вышел туда, где солнце и блистательный день, обнаружил неизбежный ларек, приобрел три большие банки пива «Хольстен» и одну выпил тут же, мгновенно. Пиво оказалось холодным. Господин Лемке уже в расположении духа, близком к благодушному, отправился в путь.

В планшетке, прижатая тонким оргстеклом, находилась карта местности, которой от роду было пятьдесят три года. С тех пор рельеф несколько изменился, некоторые лесопосадки и отдельно стоящие деревья перестали существовать. Изменилось и само болото. Оно стало меньше, суше, но при определенной сноровке можно было запросто угодить в трясину и не вернуться больше в славный поселок Большаково, который на карте Отто Генриховича назывался по-другому, да и сама карта эта на немецком языке, принадлежавшая когда-то дяде господина Лемке, пришла из других времен, страшных и судьбоносных. Но красная линия маршрута, по которому ему предстояло совершить короткое путешествие, всего-то несколько часов, была нанесена совсем недавно. Человек, который ходил в болота, проводил ее старательно и, более того, на листочке в клетку, вырванном из ученической тетради, составил пояснительную записку. Проблем в достижении конечной цели путешествия не предполагалось. А цель стоила любых трудов.

Вначале идти пришлось по сельской дороге. Щебень похрустывал под туристскими ботинками Отто Генриховича, кружились пауты, солнце перевалило «точку возврата», да и дорога скоро кончилась, растворилась, превратилась в мираж. Это была ненастоящая дорога. Ее строили не немцы. Потом он шел по чудесному лугу, над которым кружили стрекозы, а потом по предболотной земле, где уже не ощущалось твердости и прочности бытия. Наконец возле поваленной старой березы был сделан привал, выпита еще баночка пива, которая уже несколько нагрелась, и из рюкзака появились резиновые полусапожки, а ботинки, аккуратно положенные в полиэтиленовый пакет, заняли их место.

Теперь Лемке шел уже по болоту. Карта его оказалась крупномасштабной. Именно такие находились в планшетках командиров взводов когда-то. Ориентироваться по ней было легко, а то, что сожрало время и наскоро построило взамен, то, что выросло, исторглось из древней земли, из лесов и болот, согласно маршруту превратилось в тридцать строк на листке из тетради. Через сорок минут Лемке оказался вновь на твердой грунтовой дороге и полчаса шел по ней, пока она не привела его к поляне посреди болота, твердой и основательной. Пиво допивать он не стал, посидел на пеньке, снова провел по карте ногтем, прочитал шпаргалку и пошел себе далее, опять по болоту, где однажды провалился все же по колено, ругаясь при этом короткими злыми словами, и наконец вышел на тропу, а после нее — на настоящую дорогу, вымощенную плитами. Она была неширокой, плиты местами отсутствовали или казались поврежденными, отчего Лемке страдал. Он столько раз слышал об этой дороге, что представлял ее каким-то сказочным тротуаром в волшебном городе. Дорога свернула налево и привела к рощице. Лемке ускорил шаг, заволновался и наконец остановился возле озера. На другой стороне этого водоема, небольшого, но безумно красивого, различались хозяйственные постройки. Обойдя озеро по левому краю, он подошел к дому. Это был родовой хутор Лемке, недавно купленный им через подставное лицо.

На хуторе когда-то было шесть хозяйственных построек, теперь осталось четыре: амбар, свинарник, коровник и огромная рига. Сам дом, одноэтажный, но обширный, под черепицей, из трех комнат, сохранился. Сразу за домом, на стороне, противоположной озеру, должен был находиться пруд. Он оказался на месте, примерно такой, каким его оставил старый Лемке при эвакуации.

В озере должен был водиться, кроме всего другого лукавого народца, линь — возлюбленная рыба Отто Генриховича. В пруду старый хозяин выдерживал молодь, выпуская ее потом в озеро.

Хутор не оставлял впечатления брошенного. Сохла на растяжках сеть, две косы, оттянутые до нужной остроты, стояли возле амбара, нужная в хозяйстве утварь валялась во дворе.

Лемке поднялся на порог дома и попробовал открыть дверь. Она подалась. План дома он рассматривал десятки раз. Вот прямо за дверью то, что русские называют сенцами. Еще одна дверь в закуток, где погреб, налево дверь на кухню. Никто не вышел навстречу наследнику старого имущества. Видимо, хозяин, а для Лемке ненужный постоялец, отсутствовал.

Справа от входа обнаружилась газовая плита на две конфорки, баллон. Плита чиста, — констатировал он. В левом углу старенький диван, на нем солдатское одеяло, подушка. На столе — ламповый военный радиоприемник, рядом блок аккумуляторных батарей. Лемке утопил тумблер, покрутил ручки, нашел какую-то музыкальную передачу, выключил приемник. Справа от стола — полки с посудой. Кастрюли, сковорода, вилки, ложки, эмалированные кружки, три армейские фляги, горлышком вниз. На полу — половичок.

Во второй комнате, в спальне, две старинные деревянные кровати. Их происхождение не вызывало сомнения. Здесь предки Отто Генриховича совершали ночные ритуалы. Отдыхали от праведных трудов. Здесь Лемке обнаружил на старом дубовом столе изрядную стопку простыней, опять же армейского качества. На стенах — вырезки из журналов и газет. «Россией правит злобная обезьяна». Рядом — красотки из мужских журналов, большая карта СССР. Джентльменский набор.

Продолжая обход родового дома, он толкнул еще одну дверь. Здесь когда-то был кабинет хозяина хутора. Теперь это был кабинет постояльца. Широкий стол, обтянутый зеленым сукном; естественно, никакого серебряного прибора для письма быть не могло. Какое серебро будет ждать хозяина пятьдесят лет среди болот?

Но календарь на месте, карандаши и авторучки в стаканчике, стопка бумаги, книги.

Лемке знал русский язык в совершенстве. Поэты — Межиров, Лермонтов, Прасолов, Рубцов. Именно так они лежали, в таком порядке. Катрены Нострадамуса — отдельно. Перевод и комментарии Завалишина. Газета «Завтра», за последние три месяца. Именно из нее постоялец вырезал заголовки с первой полосы и наклеивал на стену: «Тело Ельцина положат в муравейник».

Лемке закончил обход, вышел в сени, нашел эмалированное ведро с водой, снял крышку. Вода не внушала опасений, и все же он пить не стал, вышел из дома, закрыл дверь, отправился к ручью. Ручья на месте не оказалось. Он обнаружился левее, метрах в пятнадцати. Лемке набрал воды ладонями, попил. Стал подниматься с колен, когда услышал спокойное и уверенное: «Руки за голову».

Мужчина в спортивном костюме, с некогда вывалившимся брюшком, которое теперь было не подвластно любой диете, капитан запаса Иван Иваныч Пирогов, постоялец, отвел Лемке к коровнику, используя в качестве подручного средства армейский карабин с укороченным прикладом и прекрасной дальностью стрельбы. С пяти метров Иван Иваныч попал бы в Лемке несомненным образом.

— Лицом к стене!

Отто Генрихович повиновался.

Иван Иваныч быстро и умело обыскал его, велел принести от входа в дом рюкзак, вывалил содержимое на траву, не нашел ничего предосудительного, папку подержал в руках, открывать не стал, и совершенно напрасно, очевидно, из уважения к чужой дорогой вещи.

— Кто таков?

Произнести сейчас монолог о праве наследования, означало рискнуть жизнью.

— Говорят, рыбалка у вас хорошая.

— Неплохая. И что, даже через болота нужно идти за линями?

— А что, действительно есть лини?

— Откуда знаешь?

— Земля слухом полнится.

— Припас рыболовный есть? Показывай.

Отто Генрихович показал баночки с крючками, мотки лески, грузила.

— Паспорт где?

— В Калининграде, в гостинице.

— Откуда родом?

Лемке замялся. Постоялец, как он знал, прожил в Пруссии много лет, служил в армии, а теперь вот бомжевал, занимал брошенный хутор, выгнав отсюда настоящих бомжей, диких и неопрятных. Говорить, что он из Литвы, означало рисковать. Можно было проколоться. Акцент выдавал в нем иностранца, и он назвался словаком.

— Отдыхаю. В городе посоветовали в этом углу поискать.

— Что поискать?

— Говорят, на заброшенных хуторах остались озера с почти реликтовой рыбой. Дозволите половить?

— Хоть какой-то документ у тебя есть?

— Оплошал. Все в гостинице.

— А без спросу в дом входить тебя кто учил? Папа Римский?

— Я вас искал. Пить очень хотелось.

— У тебя пиво в рюкзачке.

— Пиво не вода. Воды вот попил.

— И что?

— Если ловить нельзя, я уйду.

— Куда?

— В Большаково. Или в Полесск. Вы в Полесск не знаете дороги?

— Туда дороги нет. Только в Большаково. А как ты вообще-то сюда добрался? Здесь же топь.

— Местные на вокзале объяснили.

Пирогов задумался.

— Ладно. Бери рюкзак, пошли в дом. Время обеденное.

И здесь Иван Иваныч совершил самую, наверное, большую ошибку в жизни. Но в рюкзаке «словака» он разглядел литровую бутылку джина. А кроме воды из родника и рыбы из озера у него за последнюю неделю ничего во рту не было. Обычная цепочка бартерных сделок и выкрутасов прервалась и требовала восстановления, для чего нужно было идти в поселок, но он боялся оставлять дом, а обычный его компаньон, Стасис, запропал куда-то, отправившись в Кенигсберг. Оставался НЗ, в виде армейской тушенки и муки, но трогать его — дело вообще пропащее.

Иван Иваныч захмелел быстро. Только вот карабин все не хотел убирать из-под ноги. Отто Генрихович цедил дорогой джин аккуратно, разбавлял родниковой водой.

Наконец хозяин, он же постоялец, унес в неопределенном направлении карабин, вынул из погреба запеченного леща. Лемке выложил на стол хлеб, банку пива, ветчину, запаянную в полиэтилен.

— Чаем не богат, кстати, как тебя звать?

— Да я же говорил. Иржи.

— Ну да.

— Так, значит, вы страну тоже поделили?

— Нам легче. Всего на две части.

— Так как же тебя угораздило сквозь болота пройти?

— Я же говорю, местные у автостанции подсказали. Еще и в Калининграде говорили про твои озера.

— Какие озера! Хотя в пруду при желании можно много почерпнуть. Там живет бог водоема.

— Кто такой?

— Рыба непомерной величины и необъяснимой природы.

— Мы ловить-то будем сегодня?

— На черта тебе ловить? Сеть кинем — и бери.

— А линя?

— У тебя губа не дура. А что? Чешуи нет. Сытный и не жирный. Только они мне уже в горло не лезут.

— Так ты из военных?

— Из военнопленных.

— В отставке?

— Куда там. В Тильзите-городе, в ПВО служу.

— А Тильзит — это что? — слукавил Лемке.

— Про Тильзитский мир в школе не проходили?

— Нет. Или было что-то.

— Балтийск это, Иржи.

— Хороший город?

— Был. После германца. Сейчас туда все согнали, что от флота и армии осталось. У меня там планы на квартиру были. Но высшие начальники распорядились иначе.

— А здесь-то ты на рыбалке?

— Здесь у меня крыша над головой. Изредка наезжаю в часть, спрашиваю, надо ли чего.

— А денежки?

— А нет никаких денежек. Жена давно на просторах России. С детями. Денежек нет, в общежитии нас три хари в одной комнате. Вот и стал я присматривать себе хутор.

— Мне этого не понять.

— И не только тебе, мой чехословацкий друг.

— И давно ты тут?

— Месяцев восемь.

— Какие планы на будущее?

— Нас скоро расформируют. Сказочки про жилье на Большой земле мы слышали.

— Тут, что ли, останешься?

— А куда мне идти? Пока с части понатаскаю всего, что можно. Огневого запаса в том числе. Тут временами охота бывает. Вот только егеря завелись. За хобот берут.

— Хобот — это что? Там?

— Где хочешь. Берут сильно.

— А оружия припас?

— Не без этого. Только и тебе не скажу.

— Ну и ладно. Считай, что я тебя нанимаю в проводники. Мне бы рыбу половить.

— Красноперку с окушками?

— Да какую угодно.

— Пошли. Удочки под навесом, во дворе.

Они вышли во двор. Солнце как бы раздумывало, падать ему за лес или нет. Пирогов сдернул пласт перегноя, набрал червей в консервную банку.

— Ты бы мне еще хозяйство свое показал. Ни разу не был в таких амбарах. Я ведь житель городской.

— Ты из какого города?

— Из Братиславы.

— Не был ни разу. В Германии был.

— А мне не приходилось.

— Ну и хорошо. Скучно там.

— То есть?

— Народ они недоделанный. Чего-то в мозгах не хватает. Самую малость.

Лемке засмеялся и пошел к амбарам.

— Мне примерно так говорил папаша. А он очень хорошо знал немчуру. Кстати, хутор-то фашистский. Потом тут хохол какой-то жил.

— Хохол, это кто?

— Это украинец, только вредный. Ни с Донбасса, ни с Запорожья. И ни с западенщины. Тот, что коренной малоросский. Вроде и свой народ, но почему такой самодостаточный?

— Ваня, не бери в голову.

— А здорово ты научился по-русски.

— А я — филолог. Русист.

— Вот это сильно. Молодец.

— Ну, пока клев не очень, пошли по хозяйству.

Лемке долю и обстоятельно обходил постройки.

Даже упряжь с тех небывалых времен нашлась и была отремонтирована Иваном. Он вычистил все помещения, подремонтировал, залатал крыши. Эти постройки были рассчитаны на вечность и оправдывали свое предназначение.

По лестнице Отто Генрихович поднялся на сеновал. Иван и здесь прошелся метелкой, хоть гостей приводи. Лемке открыл ставни слухового окна, оглядел окрестности. Фантастически красивый болотный угол. Дедушка Лемке, по рассказам, часто пропадал на охоте. Вдали — низкие березки, осина, сосны. А если идти на Запад, переходя вброд речки, минуя топи, выйдешь к каналу. Там Куршский залив. Жемчужина Пруссии. Отто Генрихович только сейчас, на сеновале, хранящем память долгих трав и радость перемен времени года, понял, что вернулся домой…

Лодка в хозяйстве была несоответствующей. Приходилось вычерпывать.

— Лодку-то не успел починить?

— Материалов нет. Смолы, пакли. Я сделаю.

— Не сомневаюсь…

У Ивана возле самого берега, в траве, было прикормленное место. Килограмма три красноперки наловили за два часа. Лемке хотел ловить еще, но Иван удержал:

— Брось ты ее. Сети кинем, и вся рыба наша.

— А линь?

— И линь. Ты деньгами располагаешь?

— Есть немного.

— Я в поселок сбегаю. Маргарина прикуплю, макарон, хлеба, кофейку.

— Когда успеешь?

— К полуночи вернусь.

— А не боишься меня на хозяйстве оставлять?

— Стасис, собака, сгинул. Он был за хозяина.

— Кто такой?

— Литовец один. Из бомжей.

— А разве есть такие? Литовцы — народ серьезный.

— Стасис подыхал, как собака, в Кенигсберге. Кинули его с деньгами. Ну, дело торгово-мелкооптовое. Я его в пивнушке встретил, привез сюда, отлежался парень, откормился рыбой. Хутор хотя и в болотине, а оставлять боязно. Я отсюда каких-то урок выгнал. Загажено все было. Семья. Девка лет двадцати пяти, а выглядит на сорок, мужики. Маленькие и вонючие. Дурцу здесь варили.

— А не боишься? Дурца — дело хитрое.

— Хитрее АКМ-а нет ничего.

— Так и он у тебя есть?

— Я здесь длительную осаду выдержу. А ты можешь не искать. Не найдешь стволы. Впрочем, я и так лишнее говорю, но все знают, что оружия вокруг немерено расползлось.

— Я, Ваня, рыбу чищу, уху буду варить. Где у тебя соль, перец?

— Найдешь там, в доме, в баночках. Я часа за три обернусь. Вот сколько бегаю по болотине, постичь не могу, как старый хозяин сюда грунт таскал? По гатям? А плиты каменные? Меня масштабы строительства поражают.

— Немцы — народ странный.

— Вот именно. С винтом в голове. Ты, кстати, на немца похож.

— То есть как?

— Внешне. Гордой посадкой головы и голубыми глазами.

— Спасибо на добром слове.

Иван ушел во чрево болот, только песня походная медленно исчезала, таяла.

Отто Генрихович раскрыл хороший складной нож, принялся чистить красноперку, плотву, окушков. Потом сходил на огород. У Ивана возле порушенной теплицы картошка росла, укроп, лук и редиска. Истинный хозяин хутора нарыл несколько клубней, отмыл их, почистил.

Иван за три часа, естественно, не обернулся. Появился после полуночи с припасами и тремя литровыми бутылками водки. Уха уже остыла, и ее решили не разогревать.

Через два дня Отто Генрихович попрощался с господином Пироговым.

В Калининграде он вызвал в отель Стасиса Чапаса и долго беседовал с ним, после чего тот отбыл на автобусе в Большаково.

Стасису Пирогов был искренне рад. Ему давно нужно было посетить место службы — Балтийск.

Лемке запретил убивать Пирогова на хуторе, и потому Стасис долго шел с ним в сторону поселка, сжимал в кармане нож, то отступал на шаг, то выскакивал вперед.

— Что ты как блоха сегодня скачешь?

Он дал уехать Пирогову из поселка, потом тайно вышел, минуя Большаково, на трассу, остановил транзитный КамАЗ. В Полесске автобус стоял тридцать минут. КамАЗ обошел ЛАЗ уже возле Калининграда.

Зная, что в столице янтарного края Пирогов будет пить пиво на Московском проспекте, Стасис выехал в Балтийск на попутных «Жигулях». Всего-то час езды. Он никогда раньше не был в Балтийске, но Пирогов рассказал ему про этот город достаточно. Перед КПП на въезде нужно было покинуть авто и пройти левой тропой в город. Увиденное там потрясало. Никогда в жизни не приходилось ему видеть столько кораблей и подводных лодок в одном месте. Тильзит-город. Он уже давно потерял связь с землей Гедиминаса. Он болтался, как дерьмо в проруби. Любимая поговорка Пирогова. Он не мог себе объяснить, зачем предпринял это путешествие. Умирающий флот. Старый хозяин хутора. Несчастный Пирогов. Документы на хутор были оформлены на некоего Маслова Сергея Сергеевича. Проживал он в Гвардейске и на хуторе появляться не собирался, чему способствовали солидные комиссионные.

Когда Стасис услышал, что Лемке собирается сделать с его дружком, которого он, впрочем, сдал этому немцу, аккуратно нашедшему его, заплатившему денежки за работу. Стасис рассказал все, что знал, обрисовал морально-деловые качества Пирогова, нанес на военную карту проход через болота. Предполагалось, что Лемке оставит Пирогова за управляющего. Так, впрочем, он и собирался сделать. Что-то произошло во время инспекционного посещения. Что-то такое, что подвигло настоящего хозяина хутора на спешное и жестокое решение.

Чапас успел сообразить, что пропажа без вести не останется незамеченной в части. Рано или поздно ходоки посетят пироговское хозяйство. Значит, Стасису там не жить. Может быть, станут искать, а может быть, и нет. А если раскрутят? В Большаково их с Пироговым знали в лицо. Недалеко до беды. Денег он получил три тысячи марок. Потом еще столько же обещано. И быть ему на хуторе. Деньги для него немалые. Пирогов в болоте. Стасис уже не был «девственником». Было на нем мокрое недоказанное дело. Ивана Иваныча завалить — дело нехитрое. Не помогут тому ни автоматы, ни гранаты РГД, коих он натащил из части.

Он видел, как Пирогов, переодевшийся в форму свою офицерскую, идет от автостанции в город. Смотрел на него издалека. Можно вот сейчас, здесь, аккуратно отозвать в переулок. У Ивана, естественно, глаза на лоб. Что да зачем? Рассказать ему все…

Немец тогда достанет их обоих. Немцы возвращаются. Заберут они Кенигсберг. Дело к этому идет. Байки про древний литовский Каролявичус Стасис воспринимал только после поллитра. Бред и фантасмагория. Что делать-то? Деньги немцу отдать? Так он и тогда достанет его. Знает Стасис уже достаточно. А Отто от хутора не отступится. Его ностальгия распирает.

Рассказчик

Калининградская область — поле будущей битвы гигантов. И кажется, эта битва приближается. А пока на поле вышли не карлики даже — кроты. Чтобы перегрызть главный кабель связи, чтобы подкопы и норы покрыли поле это затейливым узором, а под ним образовались лабиринты, туннели и колодцы. Та среда обитания, где когда-то сиживали немцы, у которых на хвосте сидел СМЕРШ. Тогда шли такие битвы, такие поединки… Лесные братья в Литве — это дети малые по сравнению с группами специальною назначения, которые действовали в Кенигсберге еще очень и очень долго после победы. «Ни пяди родной земли не отдадим». И эта вечная вера народа в нераспечатанный подземный Кенигсберг, с заводами, где станки в смазке на века, где кнопки управления законсервированы, только вскрой упаковку, включи главный рубильник — и загорится свет в коридоре, на участке, в комнате мастера. Много охотников до этих тайн пропало без вести во время невинного времяпрепровождения — путешествия по пещерам, а если очень постараться, то и по городской канализации, где люки на асфальте еще с тех времен, и надписи от фатерлянда, и орел со свастикой. Это не мозаики порушенные. Это хороший немецкий чугун.

В апреле девяносто пятого года американская заинтересованность регионом проявилась наконец в явной форме. В московской штаб-квартире Совета по торгово-экономическому сотрудничеству СНГ — США. Естественно, присутствовал там и Владлен Парамонович. Он из кожи лез вон, пытаясь убедить американскую сторону в блестящих перспективах сотрудничества. Dun & Brandstreet, Motorola, Global Development Serves, Mova Pharma, и другие, и прочие. Стараться-то ему, в принципе, было не нужно. Только все старания оказались напрасными. Пока шли беседы и фуршеты, льготы у СЭЗ «Янтарь» отобрали. Общероссийское налоговое законодательство восстановило преграду на пути западного капитала.

А намерения выявлялись серьезные. Например, Европейским Союзом выделено было восемь миллионов экю на консультационно-техническую помощь западных компаний при разработке производственных проектов и обучении калининградских предпринимателей. И все так блестяще начиналось. С июля 1992 года для иностранных инвесторов введен льготный режим, с января 1993 года — беспошлинный таможенный режим. Руководство области, и прежде всего Владлен Парамонович, на протяжении всего периода экономической реформы являлось сторонником реализации наиболее радикальных проектов и максимальной либерализации хозяйственного права России.

А теперь господа из Калининграда пытались повысить свой статус. До республиканского. Или до краевого…

Из документов МИДа

«Руководство области усилило активность как на официальном, так и неофициальном уровне в рамках Совета государств Балтийского моря, участниками которого являются Германия, Дания, Литва, Латвия, Польша, Финляндия, Швеция, Эстония, а также комиссия ЕЭС. В результате отмечается активизация в области деятельности Ганзейской коллегии.

6 марта 1995 года стало черным днем для „энтузиастов“ сотрудничества с Западом. Именно в этот день были отменены льготы».

Из стенограммы заседания коллегии МО

«То, что я увидел в Калининградской области, меня не просто потрясло — привело в ужас. Вдоль всей трассы от Калининграда до Балтийска (50 км) текут под открытым небом смрадные канализационные воды. Фекалии достигают берега моря.

В Балтийске жители получают воду три раза в сутки по десять минут каждый раз. Во всех общественных местах — бачки с ковшиками, от которых несет хлоркой. Проблемы, как говорят, существовали и ранее.

Сейчас отсутствие жилья для свалившихся как бы с неба семей военнослужащих заставило их искать пристанище на военных кораблях, подводных лодках, в трюмах».

Из аналитической записки (конфиденциально)

«Более тринадцати тысяч семей кадровых военных в области не имеют жилья. В их числе одиннадцать тысяч относятся к Министерству обороны, две и шесть десятых — к пограничным войскам. Среди уволенных с военной службы число бесквартирных — три тысячи. Процесс увеличения их числа получает продолжение в связи с сокращением армии. Деньги правительством выделяются в незначительном количестве».

Вы, должно быть, читали про гроздья гнева? Если не в Святом Писании, то у прогрессивного американского прозаика Стейнбека, который, впрочем, потом перестал у нас считаться прогрессивным, поскольку поддержал войну во Вьетнаме. Гроздья гнева, которые взращивают в таких городах, как Балтийск, совершенно сказочные. Они уже налились, созрели, и сбор урожая приближается. Я понял это, беседуя с совершенно одичавшими офицерскими женами и самими главами семей. Есть еще много прекрасных и увлекательных романов про оружие. Здесь его достаточно. В области базируется значительная часть флота, общевойсковая армия, ПВО, погранцы, полк МВД, МЧС, естественно, ФАПСИ, военные училища… Это вам не бомжи питерские, из которых умелый и мудрый Бухтояров сформировал чуть ли не полк боевиков. Это «люди с ружьями». Обученные, отчаивающиеся, частью уже скотоподобные. Русский офицер может быть скотом. События последних лет это показали. Но не всегда же? Ведь не навечно? Ведь есть же предел? А может быть, и нет его… Может быть, все и закончилось. В трюме ржавого тральщика, за пузырем паленой водки, выпитой с верной супругой. А кругом жара… И пить очень хочется.

…Посещение части Ивану Ивановичу оптимизма не прибавило. Получение денежного довольствия перемещалось вновь в неопределенное будущее, товарищи его были живы и здоровы, комплекс противовоздушный, к которому он имел самое прямое отношение, не дематериализовался, но боевое дежурство никто на нем не нес. Он был как бы в стратегическом резерве. Унылость и тоска совершенно собачья сочились из глаз его товарищей. Можно было отправляться назад, на хутор. Не только Пирогов отсутствовал на месте службы в данное время. Начальство могло лишь приветствовать разумное и полезное времяпрепровождение личного состава. Но все были предупреждены: в случае необходимости прибыть в часть немедленно. Для этого существовали нарочные. Время от времени господа офицеры в часть позванивали. Числился господин капитан первого ранга по улице имени одного из советских вождей, дом номер тринадцать, квартира два, поселок Ладушкин. Естественно, в случае войны или большой тревоги Ивана Ивановича никто бы раньше чем через сутки не увидел. Утешаться можно было тем, что личного состава и материальной части в Балтийске имелся переизбыток, и агрессор получил бы ответный удар незамедлительно. Но Пирогов искренне считал, что это был бы второй Пирл-Харбор, еще более грандиозный по последствиям для мирового сообщества. Мысль вообще покинуть службу и отбыть навсегда на милый его сердцу хутор посещала его все чаще, но несуразица какая-то в виде остатков совести заставляла его длить никчемность служебного бытия.

Он покинул скопище кораблей, миновал пляж, упакованный сейчас разнокалиберными телами, и отправился дальше, в полное безлюдье, по кромке прибоя, как в юности, туда, где развалины форта, и еще далее. Пляж был бесконечным.

Пирогов шел и представлял, как когда-то здесь возлежали прусские тильзитские жители, как они потом шли под навесы и пили лимонад и пиво. Как в чистом и тихом городке рождались, росли, женились, старились неведомые пруссаки. Немцы. Как потом прошлась наша армия, взламывая крепости, замки, просто долговременные огневые точки, локализуя отдельно взятых германцев, и сколько в здешних песках лежит нашего брата. Все справедливо. Этот край — военный трофей. Никто не звал агрессора на территорию идеологической химеры, коей являлась советская держава. Но и жилось под этими химерическими звездами хорошо. Но вот захотелось завидовать сытой Германии, где одних колбас в магазине семьдесят сортов.

— Дозавидовались, мать вашу… — сказал вслух Иван Иванович Пирогов, капитан первого ранга из воинской части, похожей более на скопище призраков.

По побережью носило эхо нежданных праздников. Какие офицеры здесь хаживали ранее, какие матроны возлежали в дюнах? Чайки исторгали свои крики, так похожие на карканье. Чайка — это черный ворон моряка.

Волейбольные мячи, и воланы бадминтона, и воланы на шляпках, и изрядные формы жен советских моряков. Волейбольные принцы состарились, а новых не предвидится. Кураж не тот. Пьедесталы для новых героев пусты, и ему, Ивану Ивановичу, не бывать ни на одном на них, а как все прекрасно начиналось. Но потом чистым голосам искателей правды стали хрипло подпевать торгующие треской… Бессонные ночи и карминовые рассветы. И безнадега в результате. Потому что на трибуне для секретарей и председателей появились уже не торговцы рыбой. Цветы дают хорошие дивиденды и в короткий срок. Главное, не оплошать. Рейс направо, рейс налево. Время, вперед!

Спрашивается, кто накликал чужой праздник? Да ты сам и накликал, Иван Иванович. Иди себе по грани вод и земли, и не страшно, если промочишь ноги. Все теперь не важно.

Но еще знал Иван Иванович твердо, что после праздника часто случаются похмелья. И когда придет и закончится похмельный синдром на обширнейших пространствах и акваториях, где джин с тоником и виски с содовой, придется всем отведать походной русской водки. А шнапс их у нас в горле стоит.

Так думал Иван Иваныч. Еще он понимал, что хорошо бы повернуться на сто восемьдесят градусов и двигаться на автостанцию, потому что нужно было возвращаться домой. На хутор.

Стасис Чапас, недавно сдавший своего товарища, получивший аванс за его убийство, уже давно остановился. Он знал, что Иван в конце концов перестанет исчезать, уменьшаться, потопает назад. Он решил дождаться его, несуразного и растерянного.

Стасис лежал за сосной, раздвоенной и покалеченной еще прошлой войной. Он ждал.

И тогда случилось невероятное.

Едва за Пироговым закрылась дверь в кабинет прямого и непосредственного воинского начальника, как на столе этого начальника зазвонил телефон. Следовало пригласить господ офицеров к выдаче денежного довольствия за прошлый квартал. Не за месяц, а за квартал. Сумма изрядная и необъяснимая. За Пироговым послали вестового. На автостанции он его не обнаружил, а кто-то подсказал, что бедолага отправился на пляж. За Пироговым послали «уазик». Роскошь, но чего не сделаешь перед началом праздника жизни. Места его прогулок товарищам были известны.

Промчалась по пляжу автомашина с вестовым и мичманом Нечипайло, приняла в свое чрево Ивана, и на сегодня Чапас оказался свободен. Отсрочка исполнения приговора.

…Это не просто Отто Генрихович не хотел, чтобы Иван Пирогов укоренился на его родовом хуторе. Отто Генрихович был всего лишь орудием сил могущественных и грозных. Маленькая сентиментальная пешка в чужой игре. Молекула. Настоящий немецкий солдат в тылу противника. На временно оккупированной территории. Хозяйственные постройки и дом. Озеро с линями и пруд. Старые деревянные кровати. Дубовый стол и бюро.

Из сообщений резидентуры (конфиденциально)

С апреля 1994 года правительство ФРГ разместило специальный заказ в Гамбургском институте экономических исследований. Его цель — научные изыскания. Объект — Калининградская область. Удалось убедить администрацию области в том, что необходимо разместить в Калининграде группу немецких специалистов, которые принимают участие в разработке основных нормативных актов — программ развития технологий управления. Немецкими «партнерами» налажена работа по отслеживанию и анализу всех сторон политического и социально-экономического развития региона.

Есть некоторые признаки того, что германское общество «Пруссия» вместе с представителями немецкой диаспоры в области приступило к подготовке очередной громкой акции в поддержку идеи восстановления Пруссии в довоенных границах. В Калининград нелегально было доставлено большое количество сопроводительных и пропагандистских материалов. Среди них — письма от жителей области, уроженцев Восточной Пруссии.

Следует ожидать в скором времени обращения общества российских немцев «Фрайхайт» и общества «Пруссия» к правительству Российской Федерации с ТРЕБОВАНИЕМ о создании на территории области немецкой автономии. Далее в случае успеха планируется начать массовое переселение в этот регион этнических немцев, введение института двойного гражданства (российско-прусского!). Далее — по схемам, отработанным в Прибалтийских республиках: возврат бывшим владельцам собственности, земельных участков, открытие немецких школ, немецкого акционерного общества и так далее. Финансовая база уже сейчас создается в ФРГ и Калининградской области.

Германской организацией «Объединенные земли немецкого Востока» подготовлены для направления в адрес Президента России, Председателя Государственной Думы, Председателя ЛДПР и Главы администрации Калининградской области специальные документы (меморандум) так называемого Прусского земельного правительства.

В этом документе, в частности, излагаются взгляды на будущее устройство Калининградской области с конечной целью ее отторжения от России. Юридические обоснования приводятся.

…И тогда Иван Иваныч совершил еще один поступок, который напрочь сломал планы Чапаса, Лемке и многих других людей. Все смешалось и перепуталось. И виной тому была любовь.

Давняя это была история. Иван Иваныч в юности провел немало сладких дней и ночей в Калининграде. Город юности у него был другой. Но в столице «советской Пруссии» когда-то происходили события примечательные и памятные. До училища он успел проболтаться год в Калининградском университете и при этом вел образ жизни богемный, к чему обязывало ремесло поэта. Вернее, учился он только полгода по смешной гражданской специальности, уезжать по некоторым причинам из города не хотел, а потому был вынужден устроиться сторожем, потом вновь был свободен, а позже стал лаборантом в родном учебном заведении.

В начале того памятного года он отправил несколько десятков конвертов со стихами в разнообразные советские журналы, без особой надежды на успех. Но успех пришел. В день листопада, когда желтые и красные перевертыши опустились к ногам жителей, пришедших в парк, а поэт был там со всеми (он хотел в тот день общества), из одного московского журнала ему прислали сто девяносто семь рублей. Таких денег он не держал в руках вовсе, по молодости лет.

Иван немедля покинул свое гуманитарное заведение, позвонив по телефону и сказав, что служить он более не намерен. Затем он купил себе новую рубашку, галстук, кое-что из необходимых вещей и прекрасный легкий чемоданчик.

Затем он поднялся в большой зал главного ресторана города. Ему уже накрывали столик.

…Люся Печенкина была в ресторане второй раз в жизни, хотя все ее подруги перебывали во всех точках треста столовых и ресторанов города, несмотря на юный выпускной возраст и высокие, даже по тем временам, цены. Платили граждане из странной тогда категории спонсоров. Из тех, что мешали нам нормально жить и работать.

В тот день Люся в обществе одноклассницы, одолеваемой беременностью, признаки которой становились все нагляднее и катастрофичнее, провела здесь примерно час за мороженым со взбитыми сливками. Как поступать подруге в данном случае, она толком посоветовать не могла, за отсутствием жизненного опыта. Сейчас она спускалась по лестнице со взором далеким и зыбким, и вся ее юная фигурка в новом платье являла именно зыбкость и прелесть. Пирогова она знала, так как на каникулах целый месяц добросовестно трудилась на кафедре, переписывая красивым почерком разные научные бумаги и немного печатая на машинке. Люся поздоровалась уважительно и внятно. Он был несколько старше Люси и вообще ей не пара.

В тот день он просидел в ресторане до вечера, часть вечера тоже, а после обходил побережье и слагал сонет, воздушный и изысканный, напитанный эросом и космосом. Придя на круглосуточный переговорный пункт, он попросил телефонную книгу, нашел там адрес девочки и послал ей сонет с посвящением на открытке с видом Бомбея, отчего-то продававшейся везде, и вложил ее в конверт, на котором буйствовали хризантемы.

Люся ничего не понимала в стихах. Ей польстило, однако, что такой уважаемый человек, как Пирогов, «положил на нее глаз». Она долго не могла уснуть, ворочалась, перечитывала сонет. Он назывался «Полет». Когда несколько позже она встретила Ивана Иваныча в городе, то улыбнулась ему и покраснела.

Вдохновленный успехом, Иван тут же разразился верлибром, надушил лист одеколоном и отправил его Люсе с нарочным — товарищем. Та прочла, немного сконфузилась и вложила его в учебник обществоведения, где его и обнаружил папа Печенкин, начальник сборочного цеха. Более всего его поразили строки: «Ты помнишь, как мы летели вдоль Млечного Пути, как принято, без одежд и время ласкало твой лобок…»

Ночью родители Люси вошли к ней в комнату. Из-за двери проникал свет, что исторгал ночник в спальне. Свет этот, рассеявшись и отразившись в огромном коридоре, почти поглощенный им, все же достиг их дочери, и в этом свете она казалась им болезненной и отравленной песнями того мира, куда она ушла от них, того мира, где жили безумные и алчные поэты… Родителям Люси была ненавистна мысль, что Пирогов, о котором они слышали только гадости, находился в отношениях, называемых интимными, с их дочерью.

После первого же вопроса Люся дико огляделась, испугалась, еще миг — и слезы выступили на ресницах, что было сочтено за несомненное и страшное признание. Тогда Люся-старшая бросилась к дочери, и с обоими вышла истерика. Папа Печенкин покинул спальню, взял из секретера бутылку «к празднику» и налил полный фужер…

Так призрак поэта поселился в мирном, почти идиллическом доме.

Некоторое время спустя Иван опять проснулся ночью, стал заваривать себе чай, импровизировать с макаронами и слагать итоговое стихотворение для венка сонетов — «Люсия».

…Телефонный звонок раздался в три часа после полуночи. Люся очнулась, протянула руку, трубка скользнула в ладонь золотой рыбкой несбыточного. Это еще девические сны владели ею. Одновременно в коридоре Люся-старшая осторожно сняла трубку со второго аппарата.

— Простите за беспокойство… Вы получили мои конверты?

— Да, — поперхнулась Люся-младшая и проснулась вовсе.

— Я… я не знаю, как вам все объяснить. Но… столько условностей. Приходите завтра, нет, уже сегодня. Знаете тот скверик за театром?

А на пороге уже вырос папа Печенкин и махал головой: «Соглашайся»…

За час до условленного времени Печенкин положил в рюкзачок саперную лопатку, гирьку на цепочке от ходиков, в карман пиджака засунул все послания поэта и отправился на наблюдательный пункт.

Накрапывало и дуло. Печенкин ждал, Иван не шел, время летело. Глава семьи бегал подкрепляться в кафе напротив, не сводя глаз со скверика. Наконец ему стало ясно, что юный Пирогов на свидание не явился.

…А у Вани тогда ветер был в голове.

Еще утром он почувствовал томление. Окончив поэтический труд, он испытал обычную опустошенность, потом открыл атлас автомобильных дорог и прикинул, как ему добраться до Львова. Денег хватало как раз в один конец…

Старый Печенкин шел домой пешком. На мосту через канал он вынул стихи и стал по листику пускать их на волю. Ветер пытался унести их далеко-далеко, но пронзительный, уже начавшийся дождь сбивал листики на лету и бросал их в неспокойную воду…

А Люся, героиня и жертва, смотрела в окно, подперев юную головку рукою. Ей было жаль, что все так быстро кончилось.

Еще через полтора месяца Иван Иваныч поступил в военное училище и вернулся в Калининград только через пятнадцать лет.