Процедура обрезания, любезный читатель, не такая уж пустячная вещь, как может некоторым показаться, она делает взрослого здорового человека совершенно беспомощным, о чем в Священном Писании, кстати, есть поучительные примеры. Целые боевые отряды изнуренных и сильных воинов, поддавшись на уговоры, и позволившие себя обрезать, были легко перебиты гораздо более слабым и немногочисленным противником. Обычно после обрезания человек в течение недели бывает беспомощный, словно новорожденный ребенок, и за ним нужен тщательный и любовный уход. Люди, подвергшиеся этой процедуре, частенько бредят или галлюцинируют наяву, и нет ничего странного, что исподтишка обрезанный Обломофф, а также искренне сопереживающий ему Доктор Отрезание рассказывали друг другу всякие невероятные истории, которые буквально высасывали из пальца: они просто бредили наяву! Неудивительно также, что у самого Доктора Обрезание, который болел с каждым своим обрезанным пациентом, оказалось так много имен и фамилий: жизнь человека, превратившаяся в бесконечный нескончаемый бред и бесконечную нескончаемую галлюцинацию, сама сплошь становится бредовой и вымышленной. Мы не исключаем даже, что доктора этого вообще в природе не существовало, а под его видом к Обломоффу проник некий проходимец, а возможно вообще извращенец, вздумавший жестоко посмеяться и даже поиздеваться над ним. Впрочем, наведя некоторые необходимые справки, мы выяснили доподлинно, что Доктор Обрезание действительно до последнего времени проживал в Иерусалиме, однако после обрезания Обломоффа он внезапно куда-то исчез, и где находится в данный момент, нам неизвестно. Чудеса, да и только! Однако невероятные истории, которые рассказывали друг другу исчезнувший доктор и его страждущий пациент, действительно существовали. Не все моменты бесконечных разговоров двух закадычных друзей (они быстро стали закадычными друзьями) нам удалось раздобыть, некоторые куски, и весьма значительные, протяженностью иногда в несколько часов, а то и дней, безвозвратно утеряны, но кое-что в нашем распоряжении все же имеется! Вот совершенно восхитительный кусок (или отрывок, или часть, или фрагмент любезный читатель, называй его, как тебе заблагорассудится) из бесед Обломоффа и Андроника примерно на пятый или шестой день после злополучной процедуры, проделанной примитивном ножом Авраама.

– Скажите, Айзек, – спросил на пятый или шестой день, минувшие с момента обрезания, Андроник Новосельцев, когда боли у несчастного и совершенно измученного Обломоффа немного утихли, – скажите, дорогой мой, а не слыхали ли вы историю о некоем еврейском юноше, влюбившемся в кошку, и превращенном ею в обыкновенную серую мышку? Очень поучительная, между прочим, история!

– Нет, – ответил слабым голосом Обломофф, только что очнувшийся после недолгого и беспокойного сна, – не слыхал. Расскажите ее мне, если не трудно.

– Охотно, – сразу же отозвался на его просьбу Андроник, и начал свою историю так.

Кошка

Один молодой иерусалимский еврей, которого, между прочим, звали Аароном Вагнером, давно уже подумывал, а не стать ли ему геем. Не то, что у него существовало к этому некое природное влечение, а также некоторая предрасположенность, некая генетическая закодированность, которая, говорят, определенное число людей, хотят они этого или не хотят, делает в итоге явными или неявными геями – упаси Боже! Аарон Вагнер был обычным молодым человеком без всяких закодированностей и предрасположенностей, которому, между прочим, нравились девушки, но которому с ними почему-то решительно не везло! Дожив до двадцати годов, он еще даже не целовался ни с одной из них, не говоря уже обо всем прочем, о чем он только лишь мог мечтать по ночам в своих одиноких и горячечных мечтах. И поэтому нет ничего удивительного в том, что он нет-нет, да и подумывал иногда, а не переметнуться ли ему на противоположную сторону, то есть не стать ли попросту геем, которые, говорят, решают свои проблемы гораздо проще и гораздо быстрее! Мысль о том, чтобы стать геем, раз ему так решительно не везет в жизни с девушками, преследовала Аарона и днем, и ночью, так что он даже один раз сходил в гей-бар, из которого, впрочем, чего-то испугавшись, очень скоро ретировался, и уже подумывал о том, а не записаться ли ему в гей-клуб. Но тут как раз в Иерусалиме начали готовиться к грандиозному гей-параду, которые с некоторых пор в этом священном городе проводили каждый год, и Аарон решил, что сначала посмотрит вблизи на все те секс-меньшинства, которые принимают в нем участие, а уж потом, возможно, запишется наконец-то в гей-клуб.

Черт его знает, откуда в современном Иерусалиме, городе религиозном и ортодоксальном, с несколькими мировыми религиями, претендующими как на него, так и на всю небесную, а заодно уж и на земную правду, появились эти парады, но только факт остается фактом – раз в год здесь словно из-под земли собирается теперь множество геев, лесбиянок, трансвеститов, и еще Бог, а вернее, черт – его знает каких меньшинств, от которых ортодоксальному еврею просто некуда деться! Да и сам Израиль, дети мои, оказался неожиданно не таким уж религиозным государством, а скорее светским, раз допустил проведение в священном городе всех этих парадов, которые, случись они две тысячи или даже три тысячи лет назад, были бы тут же разгромлены, а его участники или побиты камнями, или умерщвлены на месте другими, гораздо более жестокими способами?! Но все в мире, други, происходит по воле Всевышнего, и, возможно, Иегова, Бог не только жестокий, но и милосердный, чуткий к нуждам людей, по некоторому размышлению изменил свое мнение к геям и лесбиянкам, а также ко всем прочим ненормативным, с точки зрения большинства, представителям человеческого рода, и ни только не умерщвляет их огнем и серой с небес, но даже делает эти парады год от года все более красочными и многочисленными, собирающими огромные толпы туристов и просто праздных гуляк. Впрочем, Аарон Вагнер, о котором идет речь в этой истории, вовсе не был праздным гулякой, он, можно сказать, был лицом глубоко заинтересованным, потому что сам надеялся в будущем стать геем и решать тем самым свои нерешаемые до сих пор проблемы. Он еще, по привычке, продолжал засматриваться на женщин, особенно на смазливых, как арабского происхождения, так и еврейского, отдавая попеременно предпочтение то одним, то другим (и в том, и в другом племени, други мои, есть немало первостатейных красавиц!), однако внутренне давно уже смирился с тем, что будущее его все же на стороне сильного, играющего мускулами и желваками пола. Пока же, спеша по узким улочкам Иерусалима на ежегодный гей-парад, он то тут, то там, наталкивался на толпы таких же, как он, приезжих, а также жителей города, спешащих на встречу с этим еще новым для святого города явлением. Власти Иерусалима, надо отдать им должное, каждый год все более и более усиливали меры безопасности во время этих парадов меньшинств, справедливо опасаясь не столько арабских террористов, сколько протеста своих, местных, ортодоксальных евреев, глубоко возмущенных проведением в святом городе этих мерзких, по их мнению, шествий! Вокруг было множестве полицейских, восторженной молодежи, вполне современной, и вполне симпатизирующей этому новому и необычному веянию, ортодоксальных евреев, сумрачных раввинов, истово качающих головами и шепчущих вполголоса свои горячие молитвы и призывы к Иегове, туристов из Америки и Европы, громко смеющихся, жестикулирующих и то и дело щелкающих затворами фотоаппаратов, молчаливо стоящих в проемах узких дверей чумазых темноволосых детей, и таких же молчаливых старух, безучастно выглядывающих из окон старых двух– и трехэтажных домов. Ах, Иерусалим, Иерусалим, город моего незабвенного детства! Как часто бродил я по твоим узким, мощеным булыжником улицам, как часто застывал в проемах старых домов, с обвалившейся штукатуркой, покосившимися на древних петлях дверьми, с одинокой и чахлой пальмой, растущей около них, и слепыми запыленными окошками верхних этажей, через которые не видно небо, но зато видна Вечность! – как часто стоял я, несмышленый иерусалимский еврей, засунув от удивления чумазый свой палец то в рот, а то бывало и в нос, глядя, как проходят вокруг то группы паломников, то закутанные в чадру до бровей арабские женщины, то первые репатрианты из наконец-то освобожденной Европы, то лязгают гусеницами танки израильской армии, то пробегают с автоматами и связками гранат на поясе группы воинственных арабов! Ах, Иерусалим, любовь и мечта моя, как много я здесь видел в детстве, как много пропустил через свое сердце, и как сильно изменился ты с тех пор! Но я еще, о Иерусалим моего сердца, немного повзрослев, успел-таки влюбиться не только в тебя, но и во множество прекрасных арабских и еврейских женщин, я впитал в себя все, что имеешь ты за душой, я посещал переполненные еврейские синагоги и не менее переполненные арабские мечети, я заходил в храм Гроба Господня и видел сошествие святого огня, я впитал в себя все, что впитал ты в себя за последние три с половиною тысячи лет, и я не могу уже жить без тебя, о вечный Иерусалим моей вечной души! Впрочем, не буду больше надоедать тебе своей страстной и странной любовью, ты и без меня хорошо знаешь о ней, и закончу это страстное и внезапное объяснение в любви, ибо иначе от моей нежности к тебе у меня может разорваться сердце, и я не успею досказать, а, возможно, и записать на бумаге все, что я хочу сейчас рассказать!

Итак, наш молодой иерусалимский еврей, которого, как известно, звали Аарон Вагнер, спешил вместе со всеми в том направлении, где уже собрались участники ежегодного иерусалимского гей-парада, и откуда уже раздавалась оглушительная, усиленная динамиками современная музыка, слышались радостные крики, громкие восклицанья, яростные проклятая, собачий лай, рев ослов, а также другие радостные и странные звуки, определить происхождение которых было очень сложно, а порой даже и невозможно.

Аарон слегка замешкался в толчее узких иерусалимских улочек, запруженных желающими своими глазами взглянуть на гей-парад, и когда все же вышел на широкий проспект, парад уже начался. Мимо него проходили и проезжали на автомобилях раскрашенные во всевозможные цвета, украшенные самыми вызывающими прическами в мире геи, лесбиянки, трансвеститы, бисексуалы, и Бог, а скорее, как уже говорилось, черт – его знает, какие меньшинства в мире. Все это кривлялось, показывало языки, зады, различные причинные места, потрясало искусственными, а также настоящими фаллосами, засовывало эти фаллосы в рот себе и своим соседям, вздымало их высоко к небу, и вообще вело себя так непристойно, что Аарон даже несколько смутился, и подумал, а не поспешил ли он со своим желанием во что бы то ни стало стать геем?

– О горе тебе, город Иерусалим! – услышал он страстный и полный страдания голос возле себя, и, оглянувшись, увидел старого седого раввина, потрясающего иссохшими кулаками в сторону яркой и бесстыдной процессии.

– О горе тебе, несчастный священный город, допустивший на улицах своих подобное святотатство! Пропадешь ты, провалишься со стыда под землю, развеешься, как дым на ветру, и не останется от тебя ничего, одни лишь развалины, в щелях которых будут жить шакалы и ядовитые скорпионы!

Потрясающий кулаками и седой всклокоченной бородой в сторону веселых геев и лесбиянок, а также всех прочих, гордо проплывающих мимо него меньшинств, раввин был не одинок. Несколько десятков ортодоксально настроенных молодых евреев с палками и камнями в руках попытались пробиться к праздничной процессии, но им помешала бдительная полиция, которая была начеку и не позволила радикалам устроить с секс-меньшинствами свару. Большинство же зрителей, и особенно туристы, в основном американские, непрерывно щелкавшие затворами фотоаппаратов и снимающие парад с помощью кинокамер и мобильных телефонов, были от него без ума. Так же без ума от парада была молодежь, подбадривающая с обочин участников веселого шествия дружескими выкриками и приветствиями.

– Это конец нашему великому городу! – Услышал Аарон у себя за ухом, и, оглянувшись, увидел средних лет еврея с широкой, местами уже подернутой сединой бородой. – Я не пророк, и даже не раввин, молодой человек, я простой еврейский интеллигент, но, поверьте мне, подобные парады есть не что иное, как предвестие Конца Света! Это распад, распад мыслей, идей и всего нашего образа жизни, который сегодня закончился и больше уже никогда не будет прежним!

– Но это веяние времени, – робко возразил ему Аарон, зачарованно глядя на молодых и красивых, почти что совсем обнаженных женщин, стоящих на широкой платформе, которая как раз проплывала мимо него. Лицо одной из этих обольстительных женщин, явно лесбиянки, было в этот момент как раз рядом с его лицом, и – о ужас, о сладостный ужас! – эта обнаженная красавица притянула неожиданно к себе голову Аарона и сладострастно поцеловала его в губы! «Не грусти, юноша, – закричала она ему с уплывающей в цветную даль, украшенной лентами, цветами и розовыми сердцами платформы, – не грусти, а лучше присоединяйся к нам, геям и лесбиянкам, самым свободным людям на свете!»

– Это веяние времени, – уже смелее, окрыленный только что полученным задарма поцелуем, возразил бородатому интеллигенту Аарон. – Вы слишком стары, вы человек иного, уходящего мира, а мы, молодые, выбираем свободу, которая приведет нас в прекрасное завтра!

– Эта свобода, молодой человек, приведет вас в клетку, из которой вы уже не сможете выбраться! – горько сказал ему бородатый и чересчур, видимо, отягощенный предрассудками иерусалимец. – Она приведет вас в рабство, из которого вы не сможете выбраться долгие годы, а если вам повезет, и вы все же выберетесь из него, то будете проклинать эту вашу свободу всю оставшуюся жизнь, вспоминая о ней с горечью и отвращением!

Аарон некоторое время обдумывал, что бы ему ответить этому замшелому и старомодному ретрограду, а когда обернулся назад, того уже не было рядом с ним. Видимо, этот моралист не выдержал, и покинул толпу зрителей, отправившись в свой чересчур правильный мирок, в котором его ждала постылая жена, кошерная пища, обязательная священная суббота, похожая на священную корову, да молодая дочь, прикованная цепями к спинке кровати или к батарее центрального отопления только за то, что пожелала присутствовать вместе со всеми на сегодняшнем гей-параде. О, как ненавидел Аарон в это мгновение всех этих чересчур чопорных и правильных моралистов, пытающихся поставить палки в колеса прогрессу и раскрепощенности нравов! Как же смеялся он над ними, как же презирал их нудную филистерскую позицию! Он побежал вместе со всеми с уплывшим вперед гей-парадом, стремясь отыскать ту очаровательную ведьму-лесбиянку, которая поцеловала его, но разве можно было в этой толчее кого-нибудь отыскать?! Тем более, что нескольким группам молодых радикалов все же удалось прорваться, и они устроили настоящее сражение с не менее молодыми, но гораздо более мускулистыми геями, которые, разумеется, одержали победу, тем более, что и полиция стояла на их стороне. Вокруг вовсю работало телевидение, снимая репортажи для дневных, а следом и вечерних программ, вовсю работали иерусалимские карманники, шныряли агенты в штатском и совсем уж подозрительные личности, путались под ногами потерявшиеся дети и собаки, ревела на тротуарах пара непонятно каким образом попавших сюда ослов, гудели клаксонами, сиренами и моторами автомобили, кружили в небе вертолеты полиции, и во всем этом бедламе было в тысячу раз легче потеряться, чем кого-либо отыскать. Короче говоря, ежегодный иерусалимский гей-парад удался на славу, и Аарон тут же дал себе слово, что если он станет геем, то обязательно будет через год участвовать в таком же параде, и, возможно, в компании той соблазнительной ведьмы-лесбиянки, которая сегодня поцеловала его! О том, что он, гей, будет делать с лесбиянкой, Аарон почему-то не думал, решив, что утро вечера мудренее, и там все прояснится само собой. «Меняют же, в конце концов, люди пол и все остальное, – думал он, пробираясь сквозь окружающую толчею к себе домой, – возможно, что и она сделает нечто подобное, или он сам решится на что-то, еще неведомое ему, и у них тогда появится шанс быть вместе!» Предаваясь этим приятным мыслям, и уже собираясь свернуть в кривой переулок, ведущий на окраину города, где находился его дом, Аарон вдруг неожиданно увидел свою недавнюю лесбиянку!

Она шла в ту же сторону, что и он, и, более того, свернула в тот же самый кривой переулок, пройдя мимо опешившего молодого человека с таким видом, будто вообще не знает его! Впрочем, быть может, она поцеловала сегодня столько стоящих на обочине молодых людей, что Аарона просто забыла, поскольку все они слились для нее в одно-единственное лицо, в котором не было ничего индивидуального и конкретного! Или, скорее всего, Аарон как мужчина ее совсем не интересовал, и она поцеловала его просто так, для куража, совсем не придавая этому никакого значения! Как бы там ни было, Аарон, прижавшись к стене тротуара, переждал, пока прекрасная лесбиянка пройдет вперед мимо него, а потом стал преследовать ее, перебегая с одной стороны совершенно пустого переулка к другой, и вжимаясь в старые стены, замирая и стараясь не дышать, пока красавица сбавляла ход, или даже останавливалась, чтобы поправить сумку на плече или вынуть маленький камень из своих узких и легких сандалий. Так они и пробирались по переулку вперед, делая вид, что ничего странного не происходит, пока красотка не подошла к задней стене какого-то старого обшарпанного дома, не толкнула узкую и едва заметную дверь, и, с усмешкой и каким-то тайным призывом быстро взглянув на него, не исчезла за ней. Аарон подошел к неплотно прикрытой двери, немного постоял рядом с ней, словно решаясь на что-то, а потом, набрав в грудь воздуха, решительно выдохнул его, и, толкнув противно взвизгнувшую на старых петлях дверь, вошел внутрь абсолютно темного и узкого помещения.

Сначала он ничего не увидел, однако вскоре нащупал ногой ступеньки крутой лестницы и стал осторожно по ней подниматься, выставив вперед руки, чтобы в темноте не натолкнуться на что-нибудь и не скатиться с лестницы вниз; вскоре рука его нащупала ручку небольшой и, судя по всему, тайной двери, и, толкнув ее, он неожиданно очутился в просторной комнате, устланной коврами и уставленной старомодной, но, судя по всему, добротной и дорогой мебелью. В глубине комнаты на диване, закинув нога за ногу и с усмешкой глядя на него, сидела прекрасная лесбиянка, еще более соблазнительная, чем на улице.

– А ты настырный, – сказала она ему, все так же улыбаясь и оценивающе оглядывая Аарона с головы до ног. – Жаль, что ты не женщина, в этом случае у нас мог бы получиться прекрасный роман, поскольку с твоей внешностью (Аарон был недурен собой) и с твоей молодостью можно было бы далеко пойти! Скажи, зачем ты притащился за мной сюда, в это тайное, и никому, кроме близких подруг, неизвестное убежище, доставшееся мне от покойной матери, а той – от покойной бабушки, в котором живут исключительно женщины нашего рода, поскольку с мужчинами мы встречаемся очень редко, да и то лишь с единственной целью – забеременеть от одного из них и продолжить линию нашего древнего рода?!

– Ты рассуждаешь не как человек, а как какая-нибудь кошка, – сказал, зайдя в комнату, Аарон, и садясь на точно такой же диван с противоположной от прекрасной лесбиянки стороны. – Кошки тоже встречаются с представителями противоположного пола единственно лишь для того, чтобы продолжить свой род, а дальше уже все делают самостоятельно: гуляют по крышам сами по себе, вынашивают и кормит детей, и вообще ведут жизнь независимую от мужской половины своего кошачьего рода.

– А я и есть кошка, – сказала ему с улыбкой прекрасная лесбиянка, все так же оценивающе и бесцеремонно оглядывая Аарона. – На людях я веду жизнь лесбиянки, поскольку вообще, как и все кошка, испытываю отвращение к котам, то есть к мужчинам, а здесь, в этом убежище, встречаюсь со своими подругами, которых немало в Иерусалиме, и мы предаемся с ними любовным утехам на тех самых диванах, на которых предавались таким же утехам мои мать и бабка, а также все женщины нашего древнего рода. Ты очень легкомысленный, юноша, и очень наивный, раз решил приударить за лесбиянкой, заранее зная, что от нее тебе не будет ровно никакого проку! Масло с водой не смешиваются, и легче куклу сделать своей любовницей, чем сделать такой любовницей лесбиянку!

– Извини, – ответил ей Аарон, – но я очень настойчивый, и всегда рассчитываю на благоприятное развитие событий. Может быть, при более близком знакомстве, когда ты получше узнаешь меня, ты изменишь свое мнение, и мы сможем установить между нами нормальные отношения?!

– Что ты называешь нормальными отношениями? – искренне рассмеялась хозяйка. – Нормальные отношения между мной, изощренной и многоопытной кошкой, несмотря на то, что я еще очень молода, и таким неопытным дурачком, как ты, – это отношения кошки и маленького мышонка, которого она, вдоволь с ним наигравшись, обязательно съест! Ты для меня не больше, чем обычный мышонок, случайно пробравшийся в это тайное убежище, который должен жестоко поплатиться за свою необыкновенную дерзость! Ты знал, на что шел, и должен теперь держать суровый ответ. Извини, дорогой, но все кошки в нашем роду обладают способностью превращать мужчин в разного рода зверей, и я тоже обладаю такой способностью, доставшейся мне от покойной матери. Прощай, наивный и глупый мальчик, и да здравствует маленький пушистый мышонок, которого, возможно, я съем сегодня за ужином!

С этими словами она взмахнула своей прекрасной, все еще обнаженной ручкой, прошептала какое-то заклятие, и Аарон тут же превратился в маленького серенького мышонка, юркнув от страха в какую-то дырку, которых было немало в этом старом, построенном лет четыреста или пятьсот назад доме!

– Прячься – не прячься, а я тебя все равно найду, и непременно съем если не за ужином, то за завтраком или обедом! – весело закричала ему колдунья-кошка, и стала прыгать по комнате, выделывая настоящие кошачьи прыжки и кульбиты, выгибать от удовольствия свою спину, тереться боками о стены и спинки диванов и стульев, и даже царапать ногтями стены, на которых, между прочим, было немало глубоких отметин. Напрыгавшись и нацарапавшись вволю, она быстренько все в квартире прибрала, переоделась, нарумянилась и накрасила губы, и стала, по всей видимости, ожидать прихода гостей.

Вскоре в комнату действительно вошли гости: это были две такие же молоденькие и прекрасные лесбиянки, с которыми хозяйка, наскоро поздоровавшись, сразу же стала заниматься любовными утехами, вовсе не обращая внимания на притихшего в своей норке и дрожащего от страха Аарона. Для него, маленького серого мышонка, которым он теперь стал, было отвратительно и непереносимо наблюдать любовные утехи трех девушек-лесбиянок, которым они предавались на видавшем виды хозяйском диване. Аарон-мышонок вдруг подумал, что ему теперь было бы одинаково противно наблюдать любовные утехи мужчин-геев, и решил про себя, что если случится чудо, и он когда-нибудь выберется отсюда, никогда не станет геем, и никогда больше не будет ухаживать за лесбиянками!

Натешившись вволю, лесбиянки угомонились и, немного повалявшись на хозяйских диванах, быстренько оделись и куда-то ушли.

– Привет, мышонок! – весело крикнула ему хозяйка, плотно закрывая на ключ дверь. – Веди себя смирно и жди моего прихода, даже не пытаясь бежать. Отсюда убежать невозможно, это уже не раз было проверено на таких недотепах, как ты. Кстати, как тебе понравились наши любовные игры?

Что мог ответить ей Аарон? Он только лишь сжался в маленький серый комочек, которым, по существу, и был, и горько плакал от страха. Он, надо отдать ему должное, все же попытался открыть дверь и выбраться наружу, но дверь была плотно закрыта, и сделать это было невозможно! Обследовал он также все тайники и закоулки в тайном убежище кошки-лесбиянки, и тоже не нашел ни малейшей щелки, которая бы вела наружу, зато, к своему ужасу, обнаружил множество белых мышиных косточек, тщательно обглоданных и лежащих в углах целыми грудами. Холодный пот покрыл его тщедушное тельце маленького перепуганного мышонка: ведьма не бросала зря слов на ветер, а действительно питалась мышами! Да и как могло быть иначе, ведь она, второй, тайной натурой своей, была кошкой, и должна была делать то, что делала все кошки в мире! «О горе мне, о горе мне, наивному иерусалимскому юноше, увязавшемуся по глупости за этой прожженной и похотливой красоткой, насквозь развращенной, да к тому же еще оказавшейся тайной ведьмой! Меня съедят сегодня за ужином, или, в крайнем случае, завтра за завтраком или обедом, и даже не поморщатся при этом! Прощай, моя вольная и беспечная жизнь, придется, видимо, погибать в лапах и когтях этого оборотня в облаке очаровательной и похотливой лесбиянки!» Так горько причитал он и плакал, а потом вдруг начал истово молиться Иегове, обещая ему, что, если выживет, будет вести жизнь праведного и богобоязненного еврея, и никогда не будет бегать за смазливыми лесбиянками и мечтать о том, чтобы стать геем. Однако вскоре мольбы его были прерваны вернувшейся ведьмой, которая, как только вошла в комнату и закрыла за собой дверь, сразу же превратилась в кошку, и тут же потребовала, чтобы Аарон покинул свое убежище.

– Не бойся, – сказала она ему, – сегодня я не голодна, и не буду тебя есть, а только лишь немного поиграю и развлекусь перед сном! Кстати, меня зовут Лолитой, это имя одинаково подходят и для людей, и для кошек, и ты можешь, пока жив, называть меня именно так!

Что оставалось делать Аарону? Если бы он не вышел из своей норки сам, его непременно вытащили бы оттуда силой, ведь Лолита, вне всякого сомнения, знала в своем доме все ходы и выходы! К тому же, она была кошкой и отлично умела управляться с мышами! Поэтому он покорно выполз из своего убежища, и Лолита, поддев его своей кошачьей лапой, сразу же стала перекидывать беднягу из стороны в сторону, катать по полу, засовывать себе в пасть, и даже щекотать своими кошачьими усами, отчего несчастный мышонок, насмерть перепуганный, даже потерял сознание, и кошке пришлось срочно опрыскивать его водой.

– Надо же, какой пугливый! – со смехом сказала она, – небось когда бегал за мной по иерусалимским улицам и переулкам, не был таким беспомощным и не грохался в обморок от страха! Ладно, пока ступай к себе в нору и сиди там тихо, не пищи и не грызи ничего, как делают остальные мыши, за это я, возможно, вообще не буду тебя есть, а оставлю себе для забавы. Все же ты вроде как влюбился в меня, а такие вещи ни женщинами, ни кошками, даже если они и лесбиянки, не забываются!

Так Аарон остался в тайном убежище кошки-Лолиты, которое она использовала, как и ее кошки-предки, для приема знакомых лесбиянок, с которыми она предавалась любовным утехам, а также для встреч с другими кошками, некоторые из которых были такими же, как и она, тайными ведьмами, и вели двойную, полную тайн и приключений, жизнь. Иногда Лолита, находясь в хорошем настроении, пресытившись любовными играми с лесбиянками, лежа на диване и сыто мурлыкая от удовольствия, вела с Аароном длинные беседы, и он, поскольку это входило в его обязанность домашней ручной мышки, вынужден был ей отвечать.

– Скажи, Аарон, – спрашивала она лениво у маленького мышонка, – у тебя когда-нибудь в жизни были женщины?

– Нет, – честно признавался ей Аарон, – не было ни одной, я девственник, и сначала мечтал встретить одну, единственную, которая предназначена лишь мне одному, а потом вообще решил стать геем, поскольку любовные проблемы в обществе геев решаются куда как проще, чем у одиноких девственников вроде меня!

– Ах, несчастный девственник! – радостно смеялась и мурлыкала в ответ на это Лолита-кошка. – Ах, как же ты меня насмешил! Ты отчаялся встретить свою единственную девушку, которая бы смогла сделать из тебя мужчину, и решил примкнуть к геям, а вместо этого встретил меня, и мы теперь навечно останемся вместе! Скажи, зачем ты увязался за мной на гей-параде?

– Я полюбил тебя с первого взгляда, – честно отвечал ей Аарон, – полюбил несмотря на то, что ты была лесбиянкой, и никаких шансов у меня, конечно же, не было. Но с любовью бесполезно спорить, она сильней нас, и поэтому я здесь, в твоих когтях, и ты вольна сделать со мной, что угодно!

– За то, что ты полюбил меня, – лениво и сыто отвечала кошка-Лолита, которой все же было приятно, что ее кто-то искренне полюбил, – за твою любовь ко мне я не буду тебя есть. Можешь жить здесь сколько угодно, хоть до самой старости, которая у мышей наступает в возрасте трех-четырех лет, и только лишь развлекай меня, да иногда признавайся в любви!

– Отпустила бы ты меня, Лолита, – жалобно пищал ей в ответ мышонок-Аарон.

– Отпустила бы ты меня, а я бы в ответ за эту милость всю жизнь молил Бога за твое здравие и благополучие!

– Кошки, Аарон, не верят в Бога, и, кроме того, не испытывают ни к кому никакой милости, – резонно отвечала ему Лолита. – Кошки гуляют по жизни сами по себе и являются очень жестокими и коварными существами. Не дай Бог попасть в лапы взрослой кошки хоть маленькому мышонку, вроде тебя, хоть настоящей взрослой мыши, хоть моей сопернице-кошке, которая вздумает отбивать у меня ветреного майского кота, – кошка загрызет их всех насмерть! Поэтому, Аарон, смирись со своей участью, которая, между нами, не так уж и плоха, ведь ты жив, и я тебя не загрызла, и веди жизнь тихой домашней мыши, не мечтая о том, чтобы опять стать человеком!

Горько плакал после таких бесед с безжалостной кошкой Аарон, но ничего поделать не мог: ведьма – Лолита была сильнее его. И сколько не молил он Бога освободить его от этого рабства, все было напрасно! Иегову не трогали мольбы маленького несчастного мышонка! Видимо, Лолита была права, и ему действительно до старости, которая должна была наступить через три или четыре года, придется жить в облике серой мышки, навсегда позабыв о мире людей!

Чего только не навидался Аарон, живя в тайном убежище Лолиты! У нее, между прочим, была в центре Иерусалима небольшая квартирка, в которой она проживала, как нормальная иерусалимская девушка, разве что лесбиянка, а так ничем не отличающаяся от остальные своих сверстниц, некоторые из которых тоже были лесбиянками, другие придерживались традиционных взглядов на любовь, а третьи даже успели к этому времени (Лолите было девятнадцать лет) выйти замуж. Лолита, помимо всего, работала секретаршей в одном иностранном посольстве, и даже позволяла ухаживать за собой второму секретарю этого посольства, которого раз или два приводила в свое тайное убежище и занималась с ним тем, чем обычно занимаются в таких убежищах девушки и мужчины, Но потом дипломат надоел ей, и она, превратив любовника в мышонка, на глазах у Аарона загрызла его, проглотив вместе с когтями и шкуркой.

– О несчастный город Иерусалим! – вздымал к небесам в своей норке маленькие серые лапки мышонок-Аарон. – О несчастный святой город, каких только мерзостей не происходит в твоих тайных и мрачных убежищах! Неужели все святые, которые когда-либо ходили по твоим улицам и площадям, не ужаснутся этому, не пошлют град из огня и серы если и не на весь город, то хотя бы на этот переулок и на голову этой похотливой кошки, заживо пожирающей, словно подземный демон, взрослых неосторожных людей!

Однако по-прежнему небеса были глухи к мольбам Аарона. А между тем время шло, и жить ему, суда по всему, оставалось на свете не более одного года. Лолита же по-прежнему вела двойную жизнь кошки и человека, оставаясь внутри страшной ведьмой, которая то предавалась забавами с такими же лесбиянками, как она сама, то приводила к себе мужчин, и, натешившись с ними любовью, превращала их в мышей, и тут же съедала. Иногда она съедала и своих любовных партнерш, которые чем-то не понравились ей, а иногда даже устраивала с другими кошками жестокие драки, нередко кончавшиеся смертью одной из них, Лолита была опытной кошкой, закаленной в многочисленных боях, и всегда выходила из таких драк победителем. Она потом лишь некоторое, весьма недолгое время, поскольку на ней все заживало, как на кошке, зализывала раны, да требовала от Аарона, чтобы он смазывал их йодом, или специальными мазями, которых у нее заранее было приготовлено в изрядном количестве, да дул на них своим слабым мышиным ртом. И маленький мышонок Аарон ходил вокруг огромной кошки-Лолиты с кусочком ваты, накрученным на длинную палочку, и смазывал ее раны йодом и мазью, а потом тихонько дул на них, приговаривая при этом: «У кошки боли, у собаки боли, у человека боли, а у Лолиты не боли!» Раны у Лолиты после такого лечения заживали особенно быстро.

Иногда Аарон рассказывал Лолите сказки, которые приучился сам же выдумывать, а она лежала на диване кверху лапами, и, мурлыкая, лениво слушала их. Иногда он даже чесал ей спинку и живот длинной палочкой, которую Лолита всегда для таких случаев держала при себе, и той это особенно нравилось. Она была взрослой прожженной кошкой, кошкой-оборотнем, прошедшей через огонь и воду, и могла прожить такой двойной жизнью очень долго, в отличие от несчастного мышонка, срок жизни которого, судя по всему, должен был закончиться через несколько месяцев. Впрочем, Аарон уже смирился с этим, и не роптал на свою злую судьбу, а разве только еще более страстно молился своему еврейскому богу, прося пощадить если не его, то хотя бы таких несчастных безумцев, как он.

Однажды Лолита, которая частенько, превратившись в кошку, гуляла ночью по крышам, ища дополнительных приключений, вернулась домой вся израненная. Из ее бессвязных объяснений Аарон понял, что она подралась с такой же кошкой-оборотнем, как и она сама, и, к сожалению, удача на этот раз была не на ее стороне! Она лежала на своем старом кошачьем диване совершенно жалкая, израненная, и беспомощная, и кровь ручьями хлестала из ее страшных ран.

– Полечи меня, Аарон, – слабым голосом попросила она у своего пленника, – полечи поскорей, обмажь меня со всех сторон лечебным мазями, как ты умеешь это делать, а не то я умру, и останусь навсегда лежать на этом старом диване, и мой славный род так и закончится вместе со мной!

– Расколдуй меня, Лолита, – потребовал от нее Аарон, неожиданно поняв, что это его единственный шанс опять стать человеком и покинуть наконец эти позорные и страшные стены, – расколдуй меня, сделай опять человеком, и тогда я помогу тебе выжить!

– Хорошо, – слабым голосом сказала умирающая Лолита, сообразив, очевидно, что жизнь гораздо дороже какого-то серого несчастного мышонка, которого в любой момент можно заменить таким же глупым серым мышонком, – хорошо, я расколдую тебя, но только, смотри, не обмани меня, и сдержи свое слово!

– Я не обману тебя, Лолита, – ответил ей мышонок-Аарон, – ведь люди, в отличие от кошек, верны своим обещаниям, и ты можешь верить моим словам, превращай меня в человека скорее, поскольку я уже такая старая мышь, что могу умереть в любой момент, и тогда уже тебе никто не сможет помочь!

Лолите не оставалось ничего иного, как, сделав несколько пассов окровавленной кошачьей лапой и прошептав нужные заклятия, вновь превратить Аарона в человека; к сожалению, он уже не был молодым неопытным юнцом, ему было к этому времени около пятидесяти лет, если считать по человеческому времени, но и это было уже огромной удачей! Лучше быть пятидесятилетним, умудренным жизнью человеком, чем дохлой трехгодовалой мышью! А Аарон, как следует из всего вышесказанного, провел в плену у Лолиты около трех лет. Он сразу же, держа свое слово, хоть и очень хотелось ему придушить коварную кошку, стал обмазывать ее раны йодом и мазями, а потом бинтовать их, – но все было тщетно! Слишком коварная и жестокая соперница встретилась Лолите на ночной крыше, слишком глубоко вонзила она в нее свои когти и зубы, слишком глубокие раны оставила на ее теле! Лолита продолжала истекать кровью, которая, несмотря на все усилия Аарона, непрерывно хлестала из ее ран, впала в бессознательное состояние, и то жалобно мяукала по-кошачьи, то на еврейском языке разговаривала с какими-то незнакомыми людьми, и даже пару раз попросила у Аарона прощения. Она так и не пришла в сознание, несмотря на девять жизней, которые, говорят, имеются в запасе у каждой кошки, и к утру умерла, свернувшись на своем старом кошачьем диване жалким полосатым комочком. Она была жалкая, окровавленная и мертвая, и уже ничем не могла навредить Аарону. Он стал хозяином ее тайного жилища, в котором, между прочим, нашлось немало ценностей, в том числе и целая кубышка золотых старинных монет, оставленных, видимо, здесь еще ее предками, – в тайном жилище у Лолиты было довольно всего, чтобы начать новую жизнь.

Аарон, которому, как уже говорилось, было к этому времени около пятидесяти лет, хотя внутри он оставался молодым двадцатилетним евреем, приобрел себе новую одежду, новые документы, и даже новую квартиру в центре Иерусалима, зажив жизнью обычного иерусалимского обывателя, и только лишь изредка, для назидания самому себе, посещал тайное убежище кошки-Лолиты, которое находилось в одном из старинных переулков города, но никогда не задерживался там подолгу, не в силах забыть того, что с ним было. Он, кстати, похоронил Лолиту на одном из кошачьих кладбищ, которых немало было за городом, как обыкновенную кошку, и даже иногда, раз или два в год, навещал ее могилу, всегда подолгу оставаясь возле нее, и предаваясь при этом философским размышлениям о жизни и смерти. Старушки, которые ухаживали за такими же могилами своих умерших кошек, считали его большим другом животных. Аарон стал писателем, написав историю о своих похождениях в плену у кошки-Лолиты, и эта история стала бестселлером, принеся ему славу и деньги, которые были совсем не лишними, поскольку золотые червонцы Лолитиной бабушки к этому времени почти что все кончились. Он, привыкнув в плену страстно, по несколько раз в день молиться, продолжал делать это и сейчас, став правоверным иудеем, каждый день посещающим синагогу. Он, разумеется, больше не думает о том, чтобы стать геем, а, напротив, нашел себе красивую женщину, гораздо моложе себя, привлекательную и образованную, и даже подумывает, а не жениться ли ему на ней? Единственно, что смущает Аарона, это мысль о том, что она может оказаться кошкой, и в один прекрасный день превратит его в маленького серенького мышонка.

– Спору нет, история занятная, – сказал, помолчав немного, Айзек Обломофф, выслушав все, что рассказал ему Доктор Обрезание, – и даже очень занятная! Из такой истории действительно можно сделать приличный бестселлер! Одно лишь мне непонятно – почему главный герой носит имя Аарон Вагнер? Мне помнится, что это как раз ваше, коллега, тайное имя, то самое, которое повелел вам носить Иегова после того, как спас от неминуемой гибели в трюме расколовшегося надвое корабля! Не вы ли тот несчастный юноша Аарон, которого заколдовала, превратив в мышонка, коварная кошка – Лолита?

– Ах, коллега, – нервно засуетился и замахал руками смущенный Новосельцев, – о чем вы говорите?! Какая кошка-Лолита, какой юноша-Аарон? Все чистейшей воды совпадение, и не более того! Мало ли бывает одинаковых имен, которые носят совершенно незнакомые друг другу люди?! Такое бывает в жизни сплошь и рядом, и не стоит придавать этому слишком большого значения! Кстати, как чувствует себя ваш травмированный фаллос, вернее, крайняя плоть на нем, так неосторожно и поспешно обрезанная безжалостным ножом Авраама?

– Мой фаллос чувствует себя превосходно, – ответил, внимательно глядя на него, Айзек Обломофф, – а моя крайняя плоть еще слегка побаливает, травмированная безжалостным ножом Авраама, но, думаю, и это вскоре пройдет. В конце концов, не зря же мы здесь уже почти десять дней рассказываем друг другу разные байки! Но все же ответьте честно, как писатель писателю: вы были когда-нибудь в плену у кошки по имени Лолита, тайной ведьмы и лесбиянки, превратившей вас в маленького мышонка, которая погибла от ран, нанесенных ей такой же страшной соперницей? Ответьте мне, как на духу!

– Отвечаю вам, как на духу, – ответил ему Андроник Новосельцев, глядя на Айзека черными, похожими на спелые оливки, еврейскими глазами, – я никогда не был в плену ни у какой кошки, и никогда, разумеется, не был серым мышонком!

– И вы не прожили в шкуре простой мышки целую жизнь, вернувшись назад, в мир людей, уже умудренным опытом пятидесятилетним евреем, хотя на самом деле вам должно быть не более, чем двадцать два-двадцать три года? Ответьте мне, как отвечает подследственный строгому следователю!

– Отвечаю вам, как строгому следователю, – я дожил до своих нынешних годов самостоятельно, и мне вовсе не двадцать три, и уж тем более не двадцать два года! Я взрослый многоопытный и изощренный человек, безжалостный обрезала, отсекший своим вечным каменным ножом столько крайней плоти у юных и взрослых евреев, что, если ее сложить воедино, можно было бы составить бесконечную ленту до Луны и обратно! Зовут меня Доктором Обрезание, хотя в детстве я носил имя Гилада Шиая, а Иегова во время морского крушения дал мне тайное имя Аарон Вагнер. Только и всего, коллега, разве это не ясно и не понятно, как дважды два, или, допустим, пятью пять, а то и восемью восемь, черт побери!?

– Если мне что-нибудь ясно, – ответил ему, морщась от внезапной фантомной боли в области несуществующей крайней плоти Обломофф, пытаясь проникнуть за черную непроницаемую пелену оливковых глаз Доктора Обрезание – если мне что-нибудь ясно, то пусть у меня опять вырастет крайняя плоть на том самом месте, где она была еще недавно, и была в изрядном количестве!

– Вы хотите сказать, что я обрезал у вас лишнее? – Обиженно спросил Доктор Обрезание.

– Я хочу сказать, что не верю ни единому вашему слову! Обрезаете вы, возможно, и хорошо, но врете еще лучше! Скажите, а вы все же часом не русский шпион?

– Нет, – все так же честно блестя на него оливковым блеском своих непроницаемых глаз, ответил Аарон Вагнер, – и по этому случаю предлагаю выпить, а потом готов выслушать в ответ вашу историю!

– Идет, – сразу же отозвался Обломофф, почувствовав, что ему не переиграть этого старого лиса, а удастся, возможно, только лишь его уболтать. – Идет, давайте выпьем, а потом я вам расскажу что-нибудь свое!

Они выпили, и Обломофф, задумавшись на некоторое время, спросил, искоса поглядев на Доктора Обрезание, словно бы действительно подозревая, что он чей-то шпион:

– Скажите, а вы никогда не слыхали историю о приключениях московского фаллоса?

– Московского фаллоса? – Сразу же встрепенулся Доктор Обрезание, словно бы услышав знакомое слово. – Нет, никогда, расскажите мне ее немедленно, умоляю вас!

– Хорошо, – удовлетворенно сказал в ответ Обломофф, – сейчас расскажу!

Фаллос

В самом конце двадцатого века, века прекрасного и бесноватого, которому можно поклоняться и объясняться в любви, а также проклинать его самыми невероятными проклятиями, – это уже как кому заблагорассудится, – в конце минувшего двадцатого века произошло в Москве чрезвычайное происшествие, которое вызвало небывалую панику и поставило под сомнение чуть ли даже не само существование великого государства Российского. Происшествие это столь чудное и мистическое, столь странное и загадочное, что по некоторому зрелому размышлению, спустя время, когда страсти, вызванные им, немного улеглись и забылись, даже диву даешься, как такое могло быть в наше просвещенное время? впрочем, не будем забегать вперед, и начнем все по порядку.

Известная секс-бомба, а по совместительству телеведущая Лиза Майнстрим собиралась с утра на работу, и по привычке укладывала в сумочку разные мелкие вещи, которые женщины вообще, и секс-бомбы в частности, постоянно носят с собой. Здесь были и разных сортов помады, и тушь дли ресниц, и всевозможные ножницы, щипчики, а также пилочки для подстригания и шлифовки ногтей, ватные тампоны, кремы, жидкость для снятия лака, пара газовых баллончиков для самообороны, несмотря на то, что у Лизы, как очень известной и высокооплачиваемой телеведущей, были собственные, не менее хорошо оплачиваемые, телохранители, целая россыпь презервативов (скорее для порядка, чем для нужды, так как они ей, в общем-то, были совершенно не нужны: Лиза Майнстрим встречалась в своей жизни с таким огромным количеством мужчин, что давно потеряла им счет, и, по существу, перестала быть просто женщиной, а стала неким не то каучуковым, не то тефлоновым манекеном, которого мужское семя просто не брало, а, как ни прискорбно, бесследно уходило в землю), пара зажигалок, и еще не менее полусотня предметов, необходимых каждой современной женщине, а уж тем более современной секс-бомбе, и среди прочего примерно с дюжину искусственных фаллосов, которые Лиза постоянно носила в руках, прятала в карманы, засовывала в рот, и сосала, как обыкновенные леденцы, ибо многие из них действительно имели вкус леденцов, а также непрерывно мастурбировала ими, засовывая в разные отверстия своего организма, который, как мы уже говорили, давно перестал быть организмом обычной женщины и превратился в некий необъятный сосуд, наполненный похотью, сладострастием, необузданными желаниями, а также стремлением все и вся вокруг развратить: людей, животных, насекомых, цветы на поляне, деревья в лесу, герань и кактусы в цветочных горшках, Солнце, Луну, звезды на небе, а также одинокие кометы, изредка пролетавшие вблизи нашей Земли. Лиза Майнстрим была развращена настолько, что разврат просто сочился из нее непрерывными тягучими струями, и изливался на землю, на пол, и на подстилку автомобилей, так что за ней постоянно приводилось все подтирать. Она вела на телевидении передачу «Усадьба-34», и те миллионы молодых россиян, что смотрели ежедневно это высоко моральное и высоконравственное действо, становились, по существу, такими же похотливыми тефлоновьми роботами, у которых тоже постоянно из носа, ушей, глаз, а также разных причинных мест изливалась похоть, и за ними тоже, как и за Лизой, постоянно приходилось все подтирать. По существу, Лиза была не кем-нибудь, а той самой апокалиптической Блудницей Вавилонской, сидящей верхом на звере, и ее надо было четвертовать в назидание другим на Красной площади, но, к сожалению, об этом никто не догадывался, а если и догадывался, то ничего сделать не мог – у Лизы были слишком высокие покровители.

– Я, девочки и мальчики, – говорила Лиза, мастурбируя сразу двумя искусственными фаллосами, засунутыми куда-то не то в бок, не то в низ ее свободного современного платья, – гетера современная, и в отличие от, к примеру, гетер древнегреческих, имею перед ними целый ряд преимуществ! (Девочки и мальчики, к которым обращалась Лиза Майнстрим, были ее обычной свитой, и состояли из таких же развратных молодых, а так же не очень молодых, людей обоего пола, или вообще лишенных пола, постоянно совокупляющихся или между собой, или внутри самих себя, или вообще в данный момент отдававшихся то Солнцу, то Луне, то залетным кометам, то неким подземным демонам, которых всегда много крутится вокруг таких развращенных сборищ.) Телевидение, девушки, поднимает меня на совсем новый уровень, и я могу одновременно совокупляться с миллионами разных партнеров, которые оплодотворяют меня своей совокупной спермой, превращая в несущуюся к звездам ракету! Даря мне бессмертие, и превращая в космическое существо, равное таким же бессмертным богам!

Тут надо заметить, что Лиза Майнстрим решительно не верила ни в богов, ни в единственного Бога, хотя, отдавая дань моде, и носила у себя на груди огромный золотой крест, а верила исключительно в свою вещую вагину, которая иногда утробным голосом вещала ей запредельные тайны. Впрочем, тайнами этими она ни с кем не делилась, и что они из себя представляли, никто не знал. Да и самих вагин, как поговаривали, у Лизы Майнстрим было не меньше дюжины (кто-то даже утверждал, что их было несколько тысяч!), и находились они в самых разных частях ее тела: во лбу, в ушах, в волосах, в пятках, в пальцах, в спине, в животе, на ягодицах, и прочее, включая и ту вагину, что должна находиться на привычном для всех месте), – самих вагин у Лизы Майнстрим было по крайней мере с дюжину, но вещей была только одна, и Лиза по привычке относилась к ней лучше других. Девушек же, постоянно сопровождавших ее, и составлявших ее ежедневную свиту, звали так: Плутишка Аня, Вагина Зоя, Барсучиха Нина, Отрыжка Мэри, Блядушка Катя, Пиздушка Надя, а также просто Крутая Горка, Глубокая Норка, Дамская Челка, Улетная Сучка, Блядская Жучка, Малютка Фанни, Говенная Даша, и некий переделанный в зрелую женщину совсем еще юный подросток Саша. Мужчин, постоянно крутящихся около Лизы (некоторые из них были женщинами), в основном стриптизеров различных ночных, как гей-, так и обычных клубов, звали так: Бесстыдный Вовик, Пендель Валера, Кретин Жора, Пуфик Стас, Гаденький Костя, Отрыжка Гога, Жопа Димас, Крокодил Петрович, Эдик Громобой, Жорж Вездеход, Тракторист Вася, Поганый Мося, Метис Эдик и Эразм Роттердамович Годзилла. У Тракториста Васи фаллос был в длину тридцать три сантиметра, как у великого царя Петра Первого (впрочем, мы этот фаллос не измеряли, но, по некоторым сведениям, те, что его все же измеряли, утверждали, что на нем свободно укладывались не то двенадцать, не то тринадцать спичек, что, по уверению этих исследователей, как раз и составляет тридцать три сантиметра; на это можно сказать одно – на то он и царь, чтобы все у него было большим!), чем Вася очень гордился, и постоянно его всем показывал; у Поганого Моси фаллос достигал в длину уже тридцати четырех сантиметров, то есть на сантиметр больше, чем у Петра; у Жоржа Вездехода он был размером уже в тридцать семь сантиметров, и дамы в ночных стриптиз-барах просто падали в обморок, когда его видели; у Эдика Громобоя, однако, этот якобы мужской орган (многие думали, что он у Эдика накладной, как бывают накладные груди и прочее), – у Эдика Громобоя фаллос простирался в длину уже на восемьдесят четыре сантиметра, и те из дам, обычных посетительниц ночных стриптиз – баров, которым за отдельную плату разрешалось его потрогать, навсегда прощались со своей прошлой жизнью, и если не умирали на месте, то всю потом жизнь ходили за Эдиком следом и становились навсегда его покорными рабынями. Эдик же на них никакого внимания не обращал, потому что был влюблен единственно в Лизу Майнстрим, которой вообще было все до лампочки, в том числе и длина пениса Эдика Громобоя. Но все это были лишь цветочки, поскольку у Эразма Роттердамовича Годзиллы мужской член достигал в длину аж ста восьми сантиметров, и побить его никто в мире не мог. Хотя поговаривали, что чисто теоретически где-то в Африке должны существовать негры с еще большей длины членами, и даже вроде бы кто-то таких негров видел живьем, но все это были досужие разговоры и пустое колебание воздуха: фаллос Годзиллы длиной в сто восемь честно отмеренных сантиметров перебивал все другие известные фаллосы, и к нему с уважением относилась даже секс-бомба, и по совместительству телеведущая Лиза Майнстрим. Итак, Лиза Майнстрим, где-то примерно около пяти часов вечера, проснувшись и немного придя в себя после оргии прошлой ночи (которая затянулась до сегодняшнего утра), собиралась на работу на телевидение, прихватив свою сумочку со всем ее содержимым, и привычно мастурбируя фаллосами, один из которых держала во рту вместо жвачки или конфеты, и думала, что сегодняшний день принесет ей не меньше радости и удовольствий, чем день прошедший. Но как бы не так! Какой-то злой демон, видимо, перебежал сегодня Лизе дорогу, ибо она, привычно посасывая и покусывая торчащий у нее изо рта фаллос, неожиданно обнаружила, что он отчего-то не сладкий, со вкусом клубники, ананаса или, на худой конец, манго, а, напротив, какой-то противный, горький, и к тому же чересчур дряблый и маленький! Вынув его изо рта, она поближе рассмотрела его, обнаружив, что фаллос этот действительной очень маленький, не более восьми сантиметров в длину (Лиза умела безошибочно, раз взглянув, определять размер мужских членов), – фаллос был маленьким, гаденьким, и – о ужас! – вовсе не искусственным, а живым! Лиза чуть в обморок не упала от такого открытия! Держать у себя во рту живой, то ли отрезанный, то ли оторванный у кого-то, то ли просто утерянный кем-то фаллос – такого она и в мыслях представить себе не могла! Одно дело, если бы он находился вместе с живым, относящимися к нему человеком, которого она хорошо знает, а если и не знает, то, по крайней мере, может увидеть глазами или даже ощупать руками! Но держать во рту сморщенный и маленький член, вовсе не ароматизированный, а противный и горький, принадлежащий неизвестно кому, – этого она вынести не могла! А что, если кто-то хватится своего недостающего фаллоса, и ее обвинят в том, что она его у него оторвала или откусила, или умыкнула каким-то другим, незаконным и ненужным для Лизы способом?! Оторвать или откусить фаллос – это, очевидно, дело подсудное, грозящее всяческими неприятностями, а, возможно, и настоящей тюрьмой, от одной мысли о которой у Лизы пропало все ее нынешнее хорошее настроение!

– Фу, какой маленький, какой гадкий, какой нехороший фаллос держу я сейчас в руках! – сказала она, крутя фаллос то в одну, то в другую сторону, и мучительно пытаясь припомнить, кому из ее ночных гостей и поклонников он мог принадлежать. – Такой жалкий и маленький фаллос может принадлежать разве что какому-нибудь ничтожному старику, а вовсе не молодому человеку, которые всегда окружают меня со всех сторон, и один из которых мог бы его по ошибке забыть. С таким гадким и жалким фаллосом просто неприлично появляться в приличном обществе, и, разумеется, я не имею к нему никакого ни прямого, ни косвенного отношения!

Однако, присмотревшись повнимательней, она вдруг, к ужасу своему, неожиданно сообразила, чей же это был фаллос: это был фаллос ее хорошего знакомого и покровителя, полковника Генштаба Зиновия Яковлевича Филимонова по прозвищу Большая Задница. Это открытие повергло Лизу в шок! Она покрылась холодным потом, опустилась на пол, расставила в стороны ноги и тупо уставилась на выпавший из ее рук фаллос – сомнений не было: он действительно принадлежал Зиновию Яковлевичу Филимонову! На это указывали все приметы: во-первых, член Зиновия Яковлевича Лиза знала досконально и в малейших деталях, поскольку была постоянной и длительной любовницей всесильного полковника, оказывающего ей разного рода мелкие и важные услуги, и, во-вторых, именно накануне вечером она встречалась с Филимоновым на его тайной квартире, которую полковник специально снимал на Кутузовском проспекте для разного рода интимных встреч, и где, очевидно, он этот фаллос по ошибке обронил, а она, как дура, засунула его к себе в сумочку к остальным, искусственным фаллосам, и он пролежал там у нее всю ночь, одинокий, сморщенный и несчастный! А что же сам полковник, как он был все это время без этой если и не ценнейшей части своего естества, ибо Филимонов частенько, развеселившись и разнежившись, говаривал Лизе: «Для полковника Генштаба, моя дорогая, главным является вовсе не его член, и не его мозги, а его задница; именно поэтому я и ношу прозвище Большая Задница, потому что могу, не сходя с места, пересидеть кого угодно, хоть генерала, хоть фельдмаршала! А то, что выросло у меня между ног, мне для военной карьеры вовсе не нужно, этим только девок пугать, да и то не таких, как ты, потому что тебя не испугаешь вообще ничем, ты сама испугаешь, кого захочешь!» – все это время Зиновий Филимонов вынужден был обходиться без фаллоса, хотя на его военную карьеру это, естественно, и не влияло! Но что же делать? – Звонить ему сейчас на работу и спрашивать, не обронил ли он чего-нибудь невзначай? Или спрятать этот фаллос куда подальше, или вообще от греха подальше выбросить его в мусоропровод, да и дело с концом! Раз Филимонов сам потерял его, пусть сам и разбирается с ним, а у нее и так дел невпроворот, сейчас начнут звонить с телевидения и говорить, что массовка для передачи «Дача-34» уже давно собралась, и ждут только ее, Лизу Майнстрим, и потихоньку сходят с ума, начиная совокуплялся прямо под объективами телекамер. Решив так, Лиза решительно встала, брезгливо подняла с пола сморщенный фаллос, завернула его в какой-то пакет, и уже собиралась выйти за дверь и выбросить этот пакет в мусоропровод на этаже. Однако как бы не так! Неожиданно она сообразила, что выбрасывать фаллос в мусоропровод нельзя никак, поскольку, как ей объяснял много раз Филимонов, за ним, как за полковником Генштаба, постоянно следили иностранные шпионы и готовили против него различные провокации. Поэтому ее вполне могли обвинить в такой провокации, и тогда бы секс-бомбу не спасло уже ничего, ни покровительство других высокопоставленные лиц, ни дружба с воинственно настроенными чеченцами (Лиза Майнстрим неоднократно бывала в Чечне, заменяя там сразу несколько выездных публичных домов, танцевала обнаженная на богато украшенных различными яствами столах, за которыми сидели бородатые вооруженные люди – как жители равнин, так и те, что спустились с гор: поскольку все они были братьями, между ними не было никакой разницы, и некоторые из них, вкусивши объятий секс-бомбы, клялись на полном серьезе разнести пол-Москвы, если с ней что-то случится), – ее бы, как иностранную шпионку, не спасло уже ничего! На самом деле Лиза не была ничьей шпионкой, а была обычной русской блядью, которой необыкновенно повезло, и, случись все по-другому, она бы обтирала панель в какой-нибудь из наших столиц, а на ее месте могла быть другая. Однако она была на своем месте, и очень этим местом дорожила, получая хорошие деньги и бриллианты в подарок, которые предусмотрительно не носила на шее, а прятала в сейф, говаривая обычно: «Брилики хоть и лучшие друзья девушек, но все же лучше, когда друг находится под присмотром! Храните, девушки, свои брилики в сейфе, а свою честь – в мужском обществе, и вы всегда останетесь на плаву!» Поэтому она быстро опомнилась и не стала выбрасывать фаллос Филимонова в мусоропровод вместе с пакетом, в котором он сейчас лежал, а, положив его в сумочку к другим искусственным фаллосам, поехала к своей лучшей и закадычной подруге Монике Тотенбойл, работающей редактором порножурнала. Моника была грубой и решительной русской бабой, которую на самом деле звали Люсей Чечевицыной, но ей больше нравился псевдоним Моника Тотенбойл, который она специально придумала для своего порножурнала, называвшегося «Фаллос на все времена». Люся Чечевицына, то есть, простите, Моника Тотенбойл, была с детства просто помешана на фаллосах, они, можно сказать, были ее больным и слабым местом, и, немного повзрослев и перебравшись из своей деревни в Москву (Люся родилась в деревне Новоспасовка Ивановской области), поработав там и тут, пообтершись на панелях, в ночных клубах и разного рода постелях (не всегда, кстати, мужских), скопив деньги, стала издавать, а заодно уж и редактировать свой порножурнал. Они с Лизой Майнстрим были одной крови, и понимали друг друга с полуслова, ибо слова им, собственно говоря, были совсем не нужны, а нужны были одни лишь фаллосы, как настоящие, живые, так и искусственные, которыми они непрерывно, дома, на работе, и даже в общественном транспорте, которым, правда, пользовались редко, усиленно и настойчиво мастурбировали. Поэтому Лиза, ворвавшись наконец в рабочий кабинет Моники, просто выбросила ей на стол из пакета маленький и жалкий, успевший уже порядком сморщиться фаллос Филимонова, и в упор спросила:

– Нет, ты видала, что делают эти полковники!

Моника брезгливо приподняла двумя пальцами над столом сморщенный фаллос, повертела его и так и сяк, на всякий случай даже понюхала, и наконец спросила:

– А это что, полковничий фаллос?

– В том-то и дело, – закричала в ответ возмущенная Лиза, – что полковничий, и эту-то дрянь я вынуждена везти к тебе через всю Москву единственно для того, чтобы попросить у тебя нужный совет.

– Странно, – задумчиво сказала Моника, глядя через очки на съежившийся от страха и унижения фаллос, – какие у полковников невзрачные пенисы! Интересно, какие же они у генералов или, допустим, у фельдмаршалов, хотела бы я на них посмотреть!

– Не советую этого делать, – решительно предостерегла ее Лиза, – получишь сильнейший шок, и на всю жизнь станешь фригидной! У генералов они размером всего в два сантиметра, а у фельдмаршалов я еще не видела, но говорят, что у них пенисов нет вообще, они вполне обходятся и без них!

– Не мудрено, – ответила понимающая все Моника, – если уж полковники выбрасывают свои фаллосы, как ненужные, то генералы и фельдмаршалы, очевидно, бросают их где ни попадя. Впрочем, при таких микроскопических размерах это не очень бросается в глаза, и никому не мешает! Так ты говоришь, что это полковничий пенис?

– Полковничий, полковничий, самый настоящий полковничий, и никого иного, как Зиновия Яковлевича Филимонова, заведующего в Генштабе всеми нашими стратегическими ракетами! Ты представляешь, какой шум поднимется, когда его у меня обнаружат?! Меня же элементарно признают иностранной шпионкой!

– Да, залетела ты, девушка, хорошо, – задумчиво сказала Моника, опять двумя пальцами брезгливо приподнимая ставший совсем уже жалким фаллос и зачем-то опять его нюхая, – не знаю даже, что и посоветовать тебе в этом случае? Скажи, а нельзя ли его куда-нибудь выкинуть от греха подальше?

– Я и сама так поначалу думала, – ответила ей Лиза, – но после сообразила, что, возможно, Филимонов забыл его у меня по ошибке, и потом, опомнившись и протрезвев (он вчера сильно надрался), заявится ко мне и потребует свой фаллос назад!

– Вот и хорошо, давай переждем, и не будем ничего решительного предпринимать!

– Тоже нельзя: а вдруг он уже заявил куда надо, что его специально, для тайных и враждебных целей, лишили этой важной части его гардероба, и все служебные ищейки, натасканные на поиск государственных секретов, уже рыщут и мечутся по Москве, и в любой момент могут заявиться сюда! Понимаешь, эту неприятную дрянь (Лиза с ненавистью взглянула на фаллос) нельзя ни выбросить, ни оставить у себя, поскольку возможно, он специально помечен особым составом, которым помечают фальшивые доллары, и мои, да теперь и твои руки не отмыть от этой заразы в течение по крайней мере нескольких дней!

– А ты считаешь, что этот фаллос фальшивый? – спросила Моника, на всякий случай нюхая теперь уже и свои руки.

– Навряд ли, не думаю, что у полковника Генштаба может быть фальшивый фаллос! Разве что он потерял свой настоящий где-нибудь на войне, а при себе носил накладной, чтобы не очень бросалось в глаза! Однако, насколько я помню, он, хоть и с маленьким, управлялся с ним довольно успешно!

– Главное – это не размер, размер не имеет никакого значения! – наставительно вставила Моника.

– Да, я знаю об этом, – покорно согласилась с ней Лиза Майнстрим. – Но что же делать, если от этой дряни нельзя ни избавиться, ни оставить ее при себе? И так, и эдак, чувствую, что не позднее, как завтра к утру, стану иностранной шпионкой!

– Слушай, а ты не пробовала искать совета у своей вещей вагины? – спросила после некоторого раздумья Моника. – Все же она не раз помогала тебе в непростых ситуациях!

– А ты считаешь, что надо попробовать?

– А как же, ведь это единственный выход!

– Тогда давай закрывай поскорее дверь, выключай свет, и проси совет у моей вещей вагины, которая, как известно, дает советы лишь в темноте!

Моника быстро сделала все, что ей говорили, и обе подруги, и секс-бомба, и издатель порножурнала, склонились над вещей вагиной несчастной Лизы, внимательно слушая, что же она им ответит. Однако вагина ответила им такое, что мы в данный момент не можем никому сообщить, а поэтому оставим на время двух заинтригованных и зачарованных подруг, обратив внимание на других персонажей этой в высшей степени странной истории.

Полковник Генштаба Зиновий Яковлевич Филимонов проснулся поздно утром на своей тайной квартире в одном из высотных домов на Новом Арбате, где он принимал женщин, в том числе и Лизу Майнстрим, встречался со своими агентами, а также иностранными шпионами (Филимонов продавал им военные секреты, неплохо на этом зарабатывая), и вообще бездельничал и пьянствовал, как всякий приличный, нормальный военный человек, не обремененный никаким особым физическим трудом. Полковники у нас (мы говорим здесь только о полковниках, поскольку слышали только о них, а о других чинах не говорим, поскольку о них ничего не слышали), – полковники у нас, как известно, бывают вообще двух родов: те, что продают Родину, и те, что Родину не продают. Зиновий Филимонов относился как раз к этой первой, чрезвычайно редкой породе русских полковников, почти уже полностью искорененной у нас, и активно продавал Родину. То есть, попросту говоря, торговал военными секретами, работая в Генштабе и имея доступ к важнейшим государственным тайнам. Так, например, он продал за приличные деньги секрет наших супер-ракет (он вообще сидел в Генштабе на ракетах) «Кипарис Д.», способных поражать еще даже не построенные противниками самолеты, ракеты и авианосцы, а на вырученные в валюте средства (Филимонов всегда требовал, чтобы ему платили в валюте) целый год гулял с секс-бомбой Лизой Майнстрим, которую он как мужчина, естественно, ничуть не интересовал, поскольку она получала удовольствие в других местах, а интересовали ее исключительно лишь те бриллианты, которые он ей дарил. Секс-бомба, разумеется, тоже не доставляла Филимонову никакого особого удовольствия, поскольку такие удовольствия он получал от обычных продажных девок, которых приводил к себе целыми взводами, и даже дивизиями (продажные девушки обычно, не найдя клиентов, говорили одна другой: «А поедем к Филимонову, у него всегда найдется работа!»), – интересовала секс-бомба полковника исключительно потому, что он мог похвастаться такой любовницей в обществе других полковников, которые Родину не продавали, и, естественно, не имели средств на таких шикарных любовниц. Итак, полковник Филимонов, проснувшись поздно утром на своей съемной квартире, ощущая во рту скверный вкус от выпитого накануне, ощупью (глаза у него еще были закрыты) пошел в туалет, чтобы справить там малую нужду, и не ощутил пальцами того, что обычно у мужчин находится между ног. Сначала он вообще не придал этому никакого значения, подумав, что с перепоя просто попал пальцами не туда, куда надо, и стал настойчиво шарить там и тут, стараясь отыскать искомый предмет. Однако предмет упорно не находился, и тогда Филимонов, открыв наконец-то глаза, вынужденно обнаружил, что предмета этого, собственно, нет в наличности. Однако он и тут не придал этому большого значения, все еще думая, что или спит, или, скорее всего, перепил вчера настолько, что не может разглядеть элементарных вещей. Он начал было настойчиво щупать здесь и там, ища то, что ему необходимо, но вместо него обнаружил пустое место, которого, собственно говоря, быть не должно. И вот тогда-то он испугался в первый раз, но еще недостаточно сильно, потому что сохранил способность что-либо соображать. «Куда же он делся, – спросил сам у себя Филимонов, – неужели эта сучка Лиза откусила или оторвала его, пока я спал, и теперь хвастается где надо, и где не надо, моим заслуженным членом? Да нет, не может быть, зачем это ей, она ведь достаточно получает от меня и в деньгах, и в бриллиантах, чтобы производить подобные фокусы! Нет, здесь что-то другое, но что именно, я пока сообразить не могу!» От усилий что-либо сообразить он даже покрылся весь с ног до головы холодным потом и потерял желание сходить по малой нужде, сразу же, как изощренный военный аналитик, отметив про себя, что жидкость из человека может выходить не только через пенис, но и с помощью пота, что как-то компенсирует потерю этого важного и нужного органа. И вот тут-то он испугался по-настоящему! Как так компенсировать недостачу этого важного и нужного каждому уважающему себя мужчине органа? Как так открыться хотя бы одной продажной девке, не говоря уже о Лизе Майнстрим, которая, разумеется, была продажнее их всех, что у него нет пениса? Да это сразу станет известно всей Москве, и его тут же поднимут на смех, а там, глядишь, и до начальства дойдет! Пойдут разного рода проверки, станут спрашивать, при каких обстоятельствах потерял он свой фаллос, докопаются до этой съемной квартирки, а там, разумеется, и до иностранных шпионов, которым он продает важные военные тайны, дело дойдет. А там, за военными проданными тайнами, неизбежно последует суд, тюрьма, а то и высшая мера, которую ему, за проданные ракеты, подводные лодки и все остальное, дадут непременно! Нет, нет, никому не сообщать о своем исчезнувшем фаллосе, ни докторам, ни Лизе Майнстрим, ни проституткам с Тверской и с других улиц и окраин Москвы! Наоборот, делать усиленно вид, что фаллос у него на месте, а самому немедленно заняться его поиском. Если это проклятая секс-бомба его оторвала, то потребовать ее немедленно вернуть свой член, и где-нибудь в другом городе или за границей, в тайной клинике, попросить пришить его обратно, или даже, хорошо заплатив, пересадить себе фаллос от другого человека, умершего клинической смертью. Говорят, что это делают уже повсеместно. Или же, если это происки иностранных шпионов, попробовать продать им еще какую-нибудь военную тайну, или даже отдать ее бесплатно, лишь бы вернуть то, чего он лишился. Как же жить без фаллоса такому видному человеку, как он? – Нет, этого делать нельзя, это невозможно, и надо начинать действовать немедленно! Прежде всего одеться, умыться, и немедленно лететь к этой секс-шлюхе то ли домой, то ли на телевидение, поскольку доверить такой секрет телефону нельзя, во избежание утечки и возможной прослушки (Филимонов, который сам всех прослушивал и подглядывал, справедливо опасался, что и его тоже могут прослушивать и подглядывать).

Быстренько приведя себя в порядок, он выскочил за дверь своей съемной квартиры, закрыл ее на ключ, спустился на лифте вниз, и, выйдя из подъезда, направился к своей машине. Однако машины на месте не оказалось, и это могло означать только одно – ее подло угнали, пользуясь, очевидно, тем, что Филимонов, привезя на ней Лизу Майнстрим, был слишком возбужден близостью секс-бомбы и забыл поставить автомобиль на сигнализацию. Однако потеря машины вовсе не огорчила полковника – он был готов пожертвовать сотней таких машин, лишь бы отыскать то, что так неожиданно потерял. Он пошел по Новому Арбату пешком в сторону метро, неожиданно подметив, как легко передвигаться тому, у кого между ногами ничего нет, и тут же жестоко изругав себя за эти глупые мысли. «Идиот, кретин, фанфарон! – ругал он себя почем зря, – да как ты такое вообще мог подумать?! лучше вообще носить между ног кирпич или гирю, чем потерять то, что составляет твой праздник в течение всей жизни, от рождения, и до смерти! Вспомни, наконец, Хемингуэя с его праздником, который всегда с тобой!» Так он, ругая себя, а также проклиная свою горькую и несчастную судьбу, шел в сторону метро, как вдруг навстречу по широкому проспекту на бешеной скорости мимо него промчался кортеж машин, возивших, видимо, большое начальство. В окне одной из этих машин, неожиданно на мгновение притормозившей возле него, он увидел круглую голову в окружении галстука, белой рубашки и черного пиджака, и тут же узнал в этой голове собственный фаллос! Сомнений не было никаких: это он, именно он, невысокий, коренастый, и все еще упругий, способный на любой подвиг и любое свершение! Скорее за ним, вперед, вперед за этим кортежем машин, любой ценой, лишь бы не упустить, и изловить мерзавца живьем! Будет знать, как сбегать от меня, будет знать, как путешествовать по городу в одиночку, тем более, как видно по всему, в облике довольно значительного чиновника! Филимонов тут же остановил проезжавшее мимо такси, и велел что было мочи мчаться за кортежем видневшейся впереди колонны, ни в коем случае ее не упуская. Водитель такси оказался расторопным малым, и выполнил все указание Филимонова, сев на хвост мчавшимся впереди на бешеной скорости иномаркам, и не отставал от них до тех пер, пока они не притормозили перед зданием московской мэрии. Из самой большой иномарки выскочил невысокий коренастый чиновник, который, вне всякого сомнения, был его собственным сбежавшим фаллосом, и так же стремительно, как мчался до этого по улицам Москвы, подбежал к дверям, толкнул их, и скрылся в здании мэрии. Филимонов наспех расплатился с водителем такси и бросился в погоню за наглецом, посмевшим принять облик обычного человека! Однако пока он препирался с охраной, показывая свое полковничье удостоверение, а потом бегал по этажам мэрии, разыскивая сбежавшего наглеца, тот успел прошмыгнуть вниз прямо мимо его носа в компании еще нескольких чиновников, у которых на головах (и у сбежавшего фаллоса тоже) были надеты строительные каски. «Маскируется, сволочь, – зло сказал сам себе запыхавшийся от беготни по лестницам Филимонов, – скрывает свое подлинное лицо!» На вопрос, куда вся группа в шлемах уехала, вахтер радостно ответил: «Куда же еще, конечно, в Гостиный Двор, там сейчас у нас основная работа!» Тут надо сказать, что к тому времени Гостиный Двор еще не был перестроен и превращен в нынешний уродливый торгово-развлекательный комплекс, а был таким, каким видели его еще Иван Грозный и Василий Блаженный, который после страстных проповедей на площадях Москвы и обличений самого грозного царя частенько заходил сюда отдохнуть, погреться и побеседовать с приезжим людом со всей необъятной к тому времени России. Да, в те времена, и вплоть до того часа, как его не изуродовали перестройкой, Гостиный Двор был тем, кем и должен быть памятник отечественной старины – нашим русским Колизеем и Парфеноном одновременно, и вот его-то и собирался посетить наглый полковничий фаллос! Однако пока Филимонов пробирался по Тверской вниз к Гостиному Двору, неуловимый фаллос, как успел потом выяснить полковник, уже побывал там, и даже успел провести среди строителей митинг, пообещав им золотые горы и небо в алмазах, после чего уехал с докладом в Кремль. Вообще же, как постепенно удалось узнать Зиновию Яковлевичу, фаллос его оказался довольно настырным малым, настоящим популистом, то тут, то там обещал золотке горы и небо в алмазах, и явно готовился к предстоящим выборам. Филимонов попытался проникнуть за наглецом в Кремль, но туда его, несмотря на полковничье удостоверение, не пустили, да еще и долго с подозрением допытывались, кого он хочет там увидеть. Полковник сдуру чуть не сказал, что гонится за сбежавшим от него фаллосом, да вовремя остановился, сообразив, что такая шутка выдаст его с головой, и, оставшись снаружи, стал прогуливаться по Красной площади и внимательно наблюдать за Спасскими воротами Кремля. Однако внимание его отвлекли молоденькие гетеры, тусующиеся обычно около ГУМа, и он опять пропустил тот момент, когда фаллос выехал из Кремля и на полной скорости все по той же Варварке, откуда только что вышел полковник, помчался куда-то вниз. Филимонов его, естественно, не догнал, а пошел бродить по Москве сначала мимо Василия Блаженного, потом миновав Максима Блаженного, который, как известно, находится на Варварке как раз напротив упоминавшегося уже Гостиного Двора, потом дошел до Китай-Города, сел на метро и доехал до центра Москвы. Везде, везде встречались ему следы сбежавшего фаллоса, скрыть которые было уже невозможно! Везде он наследил, везде оставил по себе недобрую память то сносом старинного здания, то известной гостиницы, то уродливым евроремонтом, а то и купеческим размахом неуместного и ненужного здесь строительства! Филимонов чувствовал, что наглец уж очень зарвался, и если его не остановить, он, чего доброго, вообще разорит всю Москву! Он нюхом чувствовал, что фаллос его где-то рядом, что его можно поймать, если внимательно приглядываться к прохожим, в толпе которых он вполне может прятаться. Внезапно он увидел, что по Тверской, по которой он в этот момент проходил, движутся сотни и даже тысячи одинаковых фаллосов с кепками на головах, которые прикрывают их гладкие, словно тыквы, лишенные волос головы. Фаллосы маршировали по Тверской в немом бесконечном строю, глаза их были широко раскрыты и устремлены в светлое прекрасное завтра, где были одни золотые горы и одно общее небо в алмазах, ноги их одинаково поднимались и опускались вниз, а руки то откидывались назад, то подавалась вперед. «Ага, голубчик, – закричал Филимонов, хватая за руку первого попавшегося ему фаллоса и вытаскивая его из общего ряда, – раздвоением хочешь меня запугать! Ничего не выйдет, мерзавец! Пойдем, поговорим по душам, как мужчина с мужчиной!» Он затащил довольно смущенного фаллоса в какое-то кафе, заказал наспех две порции водки, и в упор спросил, глядя ему в лицо: «Итак, дорогой мой, твоя песенка спета! Или признавайся немедленно, откуда сбежал, или будешь иметь такие неприятности, которые тебе и не снились!» Фаллос, кажется, был смущен таким на него наскоком, и выпил сначала принесенную к этому времени водку, потом пожелал чего-нибудь перекусить, а потом вообще понес такую несусветную чушь, что полковник уже не мог сдержать свои чувства. Как, видеть перед собой свой собственный сбежавший фаллос, угощать его дармовой водкой, и еще слышать от него разного рода увертки и ухищрения!? «А ну сними кепку, мерзавец, – сказал он зловещим шепотом наглому фаллосу, – сними кепку, хочу посмотреть на тебя во всей твоей неприглядной красе!» – «Не стоило бы вам там пренебрежительно говорить о своем собственном члене, пусть временно и отделившемся от вас, но все же родном и во многом заслуженном! – с обидой сказал ему фаллос, снимая с головы кепку и обнажая совершенно гладкую голову. – Обидно, понимаешь ли, выслушивать такие упреки от родного и близкого во всех отношениях человека! А ведь когда-то мы были с вами друзьями!» – «Негр в Африке был тебе другом, мерзавец!» – закричал в ответ Филимонов, который уже не мог сдерживать накопившиеся обиды, и, развернувшись, что было силы ударил наглеца по его гладкой и наглой роже. Что было после этого, известно не во всех подробностях, да и, признаться, не очень интересно, чтобы останавливать на нем наше внимание.

Между тем по Москве поползли страшные слухи, один зловещее другого. Говорили о каком-то полковнике, у которого от неумеренного употребления пришел в негодность собственный фаллос, и которому иностранные разведки предложили за все военные секреты страны заменить этот фаллос на другой, не то искусственный, не то настоящий, взятый от недавно скончавшегося донора, великолепно сложенного ямайского мулата. Говорили также о некоем заговоре фаллосов, которые запросто разгуливают по Москве и вредят, где только можно, заседая уже и в мэрии, и даже в правительстве, отчего Москва теряет свой исторический облик и превращается в заурядный заштатный город. Слухи эти так взбудоражили население, что некоторые родители перестали отдавать детей в школу, а также отводить их в детские сады и ясли. В магазинах образовались огромные очереди, так как люди, опасаясь войны, запасались впрок всем необходимым, а именно мылом, солью и спичками; очень многие стали спрашивать у продавцов керосин, но керосина в продаже не было, и от этого среди населения образовалась дополнительная паника. Доллар, разумеется, сразу же подскочил в цене, правительство объявило дефолт, а в Останкино сама по себе загорелась Останкинская телебашня и горела несколько дней, так что ее никто не мог потушить. Уже никто не говорил про чеченских террористов, а говорили исключительно о терроре безжалостных фаллосов, которые проникли буквально во все структуры и готовят сначала общероссийский, а потом и мировой кризис, после которого не будет уже вообще ничего, а будет или Конец Света, или небо в алмазах. В Москве объявился некий блаженный по имени Яшка Босой, который предсказывал мор, чуму и всяческие бедствия, и которого боялось даже правительство, поскольку он говорил правду. «О Москва, – вещал, закатывая глаза, прямо на Красной площади, напротив Лобного места, этот блаженный, – О Москва, побивавшая камнями своих святых и пророков! О святой город, этот Третий Рим, возжелавший возвыситься еще больше и сравняться своим богатством и своим могуществом с властью, богатством и могуществом вечных небес! О город, разрушающий свои древние постоялые дворы, которые не смогли разрушить даже грозные цари, и делающий дешевый купеческий размах какого-то приезжего франтика из Твери или Торжка чуть ли не основой своего нынешнего существования! Не может вечный город поклоняться сиюминутным купеческим ценностям, не могут яйцеголовые фаллосы быть твоими строгими и всевластными отцами! Откажись от власти заезжих купчишек, скажи нет гуляющим самим по себе фаллосам, обратись к утерянным ценностям, ибо в противном случае падешь ты, как пали до тебя два великих Рима, и падение твое будет ужасным!» Говорилось и много другого в проповедях Яшки Босого, обличалось много других вещей и явлений, но все же главное в них было обличение обнаглевшего фаллоса, или фаллосов, это уже как кто понял святого. Но народ, как всегда, понял все правильно, и начал настоящую охоту на фаллосов; всех, кто носил на голове кепки или строительные каски, или даже пожарные шлемы, немедленно излавливали, и как иностранных шпионов доставляли куда следует. Заодно уж ловили вообще всех, кто ходил в головных уборах, и даже на одном оперном представлении, где герои на сцене ходили в цилиндрах и объяснялись дамам в любви, упав на одно колено, и протягивая избранницам засушенные искусственные цветы, ворвавшаяся толпа арестовала всех, кто в цилиндрах, и, разумеется, доставила их туда, куда следует. Тут уж, разумеется, терпеть дальше было нельзя, ибо фаллософобия могла обернуться общим безумием и разрушением самого государства. В России сразу же поменялась власть, правда, не московская, а центральная, были введены жесткие порядки, все прочно сцеплено и закреплено по вертикали, и на некоторое время страсти в стране улеглась. Однако недоверие в народе ко всем тем, кто ходит в кепках, строительных шлемах, цилиндрах, а также во всем, что скрывает зачем-то отсутствие волос на голове, осталось надолго, и его сразу не удалось искоренить, хоть и были специально организованы телепередачи и напечатаны статьи в газетах, рассказывающие о том, что лысые люди ничуть не хуже волосатых, а в некоторых отношениях и даже умнее их. Ну да все знают, какое у нас отношение к умным!

О Москва моя, о любовь моя, о город, вошедший в меня навеки, от которого я не смогу избавиться уже никогда! О как много и страстно любил я, живя на тихих и скромных твоих улицах, как яростно и страстно писал на четырнадцатых этажах твоих вечных стеклянных высоток, как обличал неправду и ложь, как замирал в тишине твоих вечных музеев и молился в еще большей тиши твоих вечных белокаменных храмов! Как я сидел в глубине твоих вечных вокзалов, листая то томик стихов расстрелянного поэта, то рассуждение религиозного русского философа, как я бежал от тебя, Москва, на скорых, уходящих в никуда поездах, и как не мог убежать от тебя навсегда! Как часто, снова и снова, я возвращался к тебе то в мечтах, то наяву, и окунался опять в твои страсти и в твою вечную жизнь, которая давно уже стала моей собственной жизнью! О Москва, о вечный Иерусалим моей вечной души, мы или сольемся с тобой в вечном и нерасторжимом объятии, или погибнем оба, теперь уже навсегда!..

Как странны и чудны события, происходящие вокруг нас ежедневно и ежечасно! Вот, кажется, чего уж невероятней – гуляющий сам по себе по улицам Москвы фаллос! А ведь по прошествии времени все становится на свои места, все узаконивается и устаканивается, все успокаивается, и прежние невероятные события становятся теперь совершенно обычными и привычными, как будто их мама такими родила. Ведь, оказывается, фаллос полковника Филимонова вовсе не вернулся к нему, ибо почувствовал вкус одинокой свободной жизни, и по-прежнему продолжает гулять по Москве, не обращая ни на кого никакого внимания, прикрывая иногда гладкую голову то кепкой, то строительной каской, а то и вообще ничем ее не прикрывая, и ничего, и сходит ему это с рук! А полковнику Филимонову, который уволился из вооруженных сил и выращивает теперь на своей подмосковной даче капусту и огурцы, пришили новый фаллос, который, как говорят, ничуть не хуже, а во многих отношениях даже лучше, чем прежний. Только это уже не фаллос яванского негра или мулата, как планировалось раньше, ибо теперь полковнику Филимонову нечего продавать, и иностранные разведки от него отвернулись, а фаллос безвестного и безымянного русского мужика, попавшего по пьяному делу в автомобильную катастрофу и отдавшего в тот же час Богу свою бессмертную душу. Один фаллос от него и остался, да и его, как видно, оказалось достаточно. Полковник в отставке Филимонов больше не встречается с секс-бомбами, поскольку денег на секс-бомб у него уже нет, но регулярно, по старой привычке, которую, очевидно, уже не искоренить, ездит в известные места Москвы и встречается там с более скромными девушками, приглашая их даже к себе домой в Подмосковье. Сама же Лиза Майнстрим, чуть ли не главная участница этой странной истории, по-прежнему работает на телевидении, ведя там свою передачу, которая теперь называется «Общественные бани-666». В ней, как и во всех банях, надо раздеваться догола и мыться или мылом, или шампунем, это уже как кому нравится. Народу, главное, это нравится чрезвычайно, и Лиза по-прежнему процветает, зарабатывая и деньги, и бриллианты, которые ей тоже кто-то дарит. Вот только мастурбировать на ходу и в машине она перестала, поскольку справедливо опасается, что опять может обнаружить в своей сумочке настоящий, гуляющий сам по себе фаллос. Прежний фаллос Филимонова, который она хотела выбросить в мусоропровод, у нее, правда, исчез, ну да мы ведь знаем, где он находится в настоящее время!

Исчез, между прочим, из Москвы и юродивый Яшка Босой, так много всего напророчивший властям как светским, так и церковным. Поговаривают, что он еще вернется в Москву со временем, а пока заключен под стражу в одном дальнем и труднодоступном скиту на севере нашей страны. Ну да когда вернется, тогда и поговорим о нем. Что же касается пророчества вещей вагины Лизы Майнстрим, то оно настолько ошеломляюще и невероятно, что составляет государственную тайну, и раскрыть его в настоящее время мы не можем. А пока что, как ни грустно, надо прощаться, ибо история о фаллосе полковника Филимонова подошла к концу, но это еще не конец самой жизни, ибо дорога жизни, как известно, не имеет конца!

– Не понимаю, зачем вы мне рассказали все это? – сказал после некоторого молчания, обращаясь к Обломоффу, Доктор Обрезание. – И откуда, кстати, вам так хорошо известны все похождения и все шашни этого полковника Филимонова?

– Из достоверных источников, батенька, из достоверных источников, – сказал, тонко улыбаясь, Айзек, – писатели всегда стараются пользоваться исключительно правдивыми и достоверными источниками!

– А когда таких источников не хватает?

– Тогда, разумеется, додумывают то, что не знают, но, конечно, в рамках разумного!

– Значит, писатели действуют так же, как и спецслужбы; скажите, а вы часом не работаете в той самой иностранной разведке, которая обещала полковнику Филимонову новый фаллос в обмен на интересующую их информацию?

– Только в том случае, если вы работаете в такой же спецслужбе!

– Смотрите, вы уже шутите, значит, все идет на поправку, и обрезание можно считать завершенным?

– В общем и целом да, ведь двух недель, что мы тут друг другу байки рассказываем, за глаза хватит, чтобы или возненавидеть один другого, или стать друзьями по гроб своей жизни!

– А вы что выбрали?

– Я еще не решил.

– Я тоже. Тогда разбегаемся по разным квартирам?

– И чем скорее, тем лучше, ведь я могу придушить вас за все, что вы со мной сделали!

– Не забывайте, что у меня в кармане острый нож Авраама!

– Только это вас и спасает. Или оправдывает, или что-нибудь третье, близкое к этому, короче говоря, ну вас к черту, мне позарез необходимо стать правоверным евреем, и я сегодня же предстану перед комиссией, которая, надеюсь, примет меня в иудеи!

– К черту и вас, а также ни пуха, ни пера, как говорили у нас в Одессе!

– Забудьте про Одессу, и пр., и пр., и пр…

Так разговаривали между собой Обломофф и Доктор Обрезание, проведшие в иерусалимской гостинице вместе действительно две недели и порядком успевшие надоесть один другому. Разговоры их, а также рассказанные ими истории известны автору этих заметок почти дословно (откуда – не скажу!), и то, что он счел нужным поместить здесь, то и поместил. Дальнейшая судьба Айзека Обломоффа также известна: комиссия из нескольких правоверных раввинов, учитывая выданную Доктором Обрезание справку об успешном завершении этой необходимой любому необрезанному еврею процедуры, приняла его в лоны иудаизма. Вскоре, правда, его из этих священных лон исключили, и он, не имея ни религии, ни родины, ни друзей, ни привязанностей, очутился, как колеблемый ветром лист, на Лазурном Берегу Франции, где и осел прочно в своем пансионе. Но здесь начинается уже совсем другая история.