Они сидели в просторной беседке, увитой виноградной лозой и обсаженной высокими пирамидальными туями, на заднем дворе особняка, холодно поблескивающего на осеннем солнце стеклами стрельчатых окон. За беседкой простиралось пастбище с побитой заморозками травой, но на нем еще паслось стадо баранов, неторопливо бредущее вдоль пологого берега стылой темно-синей реки, текущей в тени другого берега – гористой гряды, поросшей багряным лесом.

– Не понимаю, – пристально глядя на стадо, произнес Серегин. – А что среди баранов делает козел? Вон тот, во главе личного состава…

Отец Федор, сидевший напротив с чашкой чая, которую держал на весу, усмехнулся:

– Бараны всегда идут за козлом. Он скотина смышленая. Вожак, авторитет. Смотрящий, так сказать…

– Интересная аллегория…

– А если стадо вдруг разворачивается, впереди оказываются хромые, – с той же усмешкой продолжил его преподобие.

– Что касается меня, то я себя чувствую бараном без стада, – сказал Серегин. – Существующим в ожидании неясной финальной участи. И остается мне одно: рассчитывать на вашу честность. Не правда ли наивно? Впрочем, я говорю со святым Отцом… – Он болезненно прищурился. – Только в России святых людей больше, чем честных…

– Едкое замечание, – подтвердил Федор. – Однако замечу: грешников все-таки большинство. И святой им нужен. Более того: вне их его функция бессмысленна.

– Так как же с нашим договором? – поднял на него глаза Серегин.

– Все в силе, – пожал плечами собеседник. – Сегодня ты увидишься с Аней. И если тебе повезет обрести ее, буду рад. Только что дальше? Я не дам тебе увезти ее куда-либо. Она нашла себя здесь и только здесь ей и жить.

– Это разговор с позиции силы…

– На том стоит весь мир. Каждый отстаивает свои интересы.

– А тут-то у вас какие интересы?..

– У тебя есть сын. В школе он все время получает высшие баллы за успехи в успеваемости. Преподаватели, оценивающие индекс его умственных способностей, открывают от удивления глаза. Он необычный ребенок, тонко чувствующий мальчик, и производит неизгладимое впечатление на всех, кто с ним сталкивается. Между прочим, он знает всех святых. В отличие от тебя, балбеса, у которого если в памяти кто всплывет – так Никола Угодник…

– Почему? Пантелеймон-Целитель, Андрей Первозванный… Теперь… этот… Ну, который в Сарове жил…

– Ладно, эрудит! – отмахнулся от него его преподобие. – Но по-настоящему незаурядная часть личности твоего сына – редкостный талант: потрясающий, живой, почти сверхъестественный. Он видит насквозь не только каждого, он видит будущее… И это не бред свихнувшегося старика. Это критически проверенный факт. Он знал, что ты прибудешь сюда, знал о твоей миссии, более того – он с нетерпением и с любовью тебя ждет…

У Серегина возникло такое чувство, будто он получил удар под дых. Он пытался вздохнуть, пытался вновь ощутить внезапно онемевшие кончики пальцев, а когда поднял голову, то увидел направленный на него испытующий взгляд его преподобия.

– Было что-то такое… в нашу первую встречу… что заставило меня отчего-то поверить вам… – произнес он непослушным языком.

– И я не сомневаюсь, что этот мальчик станет хозяином нашей земли, – продолжил отец Федор. – Он наш оберег. Наш «наследный принц». И мы не отдадим его. А потому все, что тебе остается, либо уйти в порочную даль своего дальнейшего существования, либо жить среди нас. Вернее, с нами.

– И чем же я буду тут заниматься? – спросил Серегин, справляясь с внезапной и непонятной оторопью. – У вас есть должность штатного оружейника? Или же дежурного киллера?

– Ты не убийца, – сказал Федор. – И твой грех, как и грех твоих друзей, я перед Богом взял на себя. Да, иногда кому-то приходится стать карающим мечом вне цивильной судебной бодяги с ее прокурорами и адвокатами. Но у нас найдется много иных занятий, близких твоей натуре. Вопрос – захочешь ли ты учиться и работать? Ты, повторюсь, удобопреклонен к греху, но разве не задача – изжить в себе слабоволие? Ты стремился к блеску и затягивающей пустоте Запада, ты купался в мертвых водах его бездуховности и бессмыслия и ты стал его частицей. Вернее, мутантом. Я вижу тебя. Тебя притягивает магнит прежних авантюр, но ты устал от этого притяжения, ты понимаешь его гибельность. Наркотик Запада… Он пронизал тебя, он покрыл коростой всю твою душу, но ты можешь очиститься от нее, как отрекшийся от зелья курильщик или алкоголик. Тем более, если тебе есть ради чего освободиться от всей ветоши прошлого. В тебе еще есть энергия России, ты можешь дать ей возможность освободить себя из-под спуда наносного. Кроме того, занятно прожить жизнь, будучи прохвостом, но ввиду наличия Господа Бога – небезопасно.

– У меня такое ощущение, – хмыкнул Олег, – что атеистов в вашей округе не отыщешь…

– Они меня не смущают, – спокойно ответил его преподобие. – В России все атеисты – православные. А каждый третий великий деятель русской культуры – еврей. И попробуй отобрать у еврея его русское достояние… Ему будет проще отказаться от себя, чем от него.

– Мне кажется, что вы – слуга Божий по призванию, – сказал Серегин с невольным смешком. – И, кстати, я в первый раз веду разговор со священником. Более того – мне нечем вам возразить.

– А я впервые говорю с заблудшим пасынком Америки. И чувствую сейчас ее суть, исходящую от тебя. Вот мы и столкнулись: две цивилизации. Две разные природы. Непримиримо чужие.

– В чем разница? – спросил Серегин.

– За нами, русскими, века истории и культуры, – сказал Федор. – Когда у нас процветал в своем великолепии Большой театр, Штатов, как таковых, еще не существовало. Их культура – тотальное заимствование. Их цель – перекройка мира сообразно интересам их бизнеса. Их религия – религия доллара, обязательная для всех. Отступивший от нее тут же оказывается на помойке, в кювете и погибает. Америка – территория зарабатывания денег, тут же уплывающих у ее рабов сквозь пальцы. Там повсеместно декларируются главные ценности, такие, как труд, патриотизм, семья… Как и в Европе, сателлите Штатов. А что выходит на поверку? Торжество извращений, утрата национального под давлением негров и арабов, использующих идиотизм демократии. Американское же нивелирование личности во имя доллара – иллюзорной бумажки – вообще путь в ад. А если этот ад победит, что будет? Глобальная деградация Божьей идеи?

– Насчет Америки это вы зря, – возразил Серегин. – Там тоже есть крепкие общины.

– Я повидал их, – кивнул отец Федор. – Потратил на это деньги и время. Дабы непредвзято разобраться во всем. Был у дремучих мормонов, у баптистов с их театром вместо церкви, был в Пенсильвании у амишей, где пашут землю на лошадях, ездят в кибитках и носят средневековые германские одежды, соблюдая традиции прапрадедов, и где молятся по домам за закрытыми дверьми… Краеугольная икона между тем везде одна и та же – доллар… Единственно, наличие тамошних религиозных сообществ отвлекает паству от бандитизма. Это роднит их с православием.

– А чем отвлекает-то? – спросил Серегин.

– Чем? Главной сдерживающей силой: страхом возмездия. На этом страхе держатся все государственные уклады и законы, армейское единство и семья, где у старшего имеется плетка для непослушного младшего. Тут стоит заметить, что, если бы не мы с Кирьяном, наш анклав давно бы стал крупной криминальной вотчиной, каких десятки в стране. Но Бог вразумил нас ступить на иной путь. Он будет долгим. Здесь – один из форпостов настоящей России. Хотя порядок тут, не скрою, тоже держится на страхе и на авторитете вождя, перед которым трепещут. Все те, кто пришли на смену Сталину, были объектами насмешек среди народа. А он – никогда, потому что олицетворял эпоху, а эти же – времена и моменты. Он внушал любовь, ненависть, восхищение, ужас, но никак не пренебрежение. Потому что строил империю, а не виллы для себя и своих подручных. Потому что был личностью. Хотя, как понимаю теперь, любая личность – это совокупность страхов и ее попыток отвлечься от них… Сталин – не исключение.

– С этим соглашусь, – сказал Серегин. – А вот с другим… Вокруг вас чужеродная вам страна, и вы лишь ее экзотическая часть. Вокруг пространство, где всем командуют воры. И она столь же безнравственна и безнадежна, как и то государство, где всем командуют полицейские. Общество, власть над которым разделена между этими силами, сросшимися друг с другом, та же зона. И недаром мир старается огородиться от нее, дабы существовать поодаль.

– Поодаль – ни у кого не получится, – донесся ответ. – Другое дело, наши ура-патриоты могут довести страну до ручки. Они упорно не хотят признать ее катастрофический развал. А между тем есть простые цифры. В советское время наш валовый национальный потенциал составлял шестьдесят процентов от американского, сейчас – шесть. Силы НАТО и наша армия идут в сравнении один – также к шестидесяти. Мы уже не субъект мировой политики, а объект. Субъекты – государства-хищники. В такой ситуации у нас должна быть не стратегия тигра, которого все боятся, а стратегия скунса, с которым лучше не связываться. Скунса не любит никто, но все его уважают. И когда мы с Кирьяном выстраивали здесь свой анклав, то, великолепно представляя свои масштабы и возможности, руководствовались именно этим принципом, гордыня нас не обуревала. А тот западный мир – что, мир правды и истины? Тот мир – сгусток эгоизма, лицемерия и приспособленчества, глубоко прячущий свои пороки. Мне обидно, что величественная красота Ватикана – всего лишь декорация для религиозного помпезного шоу, а его курия – политбюро, где за яркими рясами кроются педофилы, дельцы и циники. Нет, мы не пойдем их тропой, утрамбовываемой по ходу – впереди идущими стальными катками. Мы идем пешком по земле, ощущая ее, стирая ноги, сбивая ступни о камни. Сейчас же ты расчистил перед нами большое препятствие. Так что входной билет в наше сообщество, в нашу крепость, считай, у тебя на руках.

Серегин помолчал. Затем произнес, словно через силу:

– Я готов к служению, но не к рабству.

– Ага! Готов идти на фронт, но не в армию. Да ты просто тяготишься рутиной и исполнением каждодневных обязательств. Хотя чутье мне подсказывает, что в нашей тихой обители ты не дашь себе соскучиться.

Дверь в беседку отворилась. Серегин, сидящий к ней спиной, не видел, кто встал на пороге, но по лицу собеседника, ставшему отрешенным и замкнутым, понял: вот то, ради чего он здесь…

– Мы увидимся позже, – сухо кивнул ему отец Федор, вставая из кресла и направляясь к выходу.

Серегин тоже поднялся, с трудом заставив себя повернуться.

Перед ним стояла Аня. Та же. Только еще красивее, еще желаннее и до озноба, до обрыва дыхания – любимая… А рядом с ней – худенький, складный мальчик с высоким лбом, короткой челкой и ясными доброжелательными глазами.

– Я пришел, – поведал Серегин осипшим голосом. – Навсегда, если не выгонишь…

До того он сочинял множество всяческих повинных речей и также прогнозировал разнообразные ответы на них, однако сейчас все речи и ответы отчего-то забылись, и в голове гудела пустота, а в душе перемешались надежда и страх, как перед прыжком с обрыва.

Отстранив мальчика, она молча подошла к нему, вытянув руку, провела ладонью по его щеке. Он хотел перехватить эту руку, прижаться к родной, незабытой ладони губами, но она убрала ее.

Он видел ее отчужденность и чувствовал, что все ее разочарования уже позади. Она растратила те слова, с которыми могла бы к нему обратиться.

– Я был предателем и негодяем, – сказал он просто и убежденно, без всяких мыслей, как дышал. – И не потому, что так, дескать, сложилась жизнь, как оправдываются слабаки и подонки. Да я и был подонком и слабаком. И мне приелась такая роль. Сейчас я хочу сказать одно: моя жизнь без тебя бессмысленна. Но я ничего не прошу, я не имею на это права.

Она осторожно и нежно обняла его. Сказала на выдохе, бездумно:

– Эх, Серегин… Может, я люблю не тебя, а свою любовь?

И сын обнял их, и ощутив на своем поясе это объятие, и прежний запах ее щеки – запах осеннего прозрачного яблока, Серегин заплакал. И все темное выходило с этими слезами, и лопнула стальная капсула, рассыпавшись недовольно истлевающей ржой, и теплая властная волна любви, неизжитой, вырвавшейся из-под спуда наносного шлака, заполнила его.

И отрезвил голос сына, взрослый и грустный:

– Папа… Ты ведь здесь будешь скучать, я знаю. Но ты не бросишь нас? Ты сладишь?

Он отстранился, взглянув в глаза мальчика. Теперь в них не было детского светлого доверия к нему. В них стыла тень грустного и мудрого предвидения.

И вот он предстал перед сыном своим, что был выше и благороднее его и принадлежал не плоти его, а высшему Замыслу.

– Не пугай его, – шепнула сыну Анна, осторожно обняв мальчика за плечи.

– Он понимает меня, – медленно произнес тот. – Он все понимает! Ты читал книгу «Робинзон Крузо»? – спросил мальчик внезапно.

– Что? Ну да…

– В ней только мельком описано, как жил Робинзон после возвращения домой и как он закончил свои дни. Почему-то мне кажется, что на острове ему было легче.

Теперь в этих детских глазах сквозила недетская, испытующая ирония.

– Ты и впрямь хочешь меня напугать? – сподобился на вымученную улыбку Серегин.

– Я хочу торт, – сказал мальчик неожиданно веселым тоном, и взор его беспечно просветлел. – Его сегодня испекла мама. Для нас. Она очень волновалась, и торт подгорел. Она и не знала толком, будешь ли ты у нас за столом…

– Ну, хватит, ты совсем распоясался! – одернула мальца Анна.

– Будешь-будешь! – покачал тот смешливо пальцем перед носом Серегина и юркнул в просвет двери, навстречу идущему к беседке отцу Федору, тут же уткнувшись лицом в его рясу и обняв ручонками наставника.

– Ну, что ж, пошли в дом, – сказала Анна.

…Он проснулся в сумрачной тишине зашторенной спальни, как всегда – в шесть часов утра, сработал его внутренний, никогда не дававший сбоя, хронометр. Аня и сын спали в иных комнатах просторного особняка его преподобия, ставшего отныне и его жильем.

Еще вчера он не знал, куда его определят, как все сложится, да и не знает он этого и сейчас. Знает другое: прежде чем в его спальню войдет его женщина, должно пройти время. То время, что докажет такую возможность.

Что ж, справедливо. И в согласии с понятиями, установленными на этой земле, где теперь предстоит не приживаться, а жить. Получится? Он попробует.

Только этот пронизывающий взгляд сына, игривые и насмешливые перемены его поведения, этот дар его…

Серегина пробрала внезапная дрожь. На мгновение он замер, затем отдернул портьеру.

Картина в окне была завораживающей: небо казалось выбеленным, голые ветви деревьев сплетались кружевом серых узоров, и над всем этим властвовал поглощающий все звуки снег, падающий нехотя и обильно. И все небесное пространство было заполнено им – тихо и раздробленно струящимся из седой вышины.

Зима. Добралась и сюда, на Юг. А Джон и Билл сейчас во Флориде… Коралловое море на Ки-Вест, скопища яхт в бухтах, апельсиновые рощи, усыпанные оранжевыми шарами плодов; трепещущие на теплом и влажном ветру перья пальм…

Здорово!

Но отчего-то ныне ему милее этот тягуче валящийся с неба снег за надежной каменной стеной, этот предутренний сумрак, предощущение будущего прихода сюда, к нему, прихода робкого, но неотвратимого и желанного – той, с которой суждено пройти все им предстоящее.

Боже, неужели ему повезло?

2013–2014 гг.