А. Г. Орлов-Чесменский

Молева Нина Михайловна

Часть первая

Елизаветинские годы

 

 

ЛОНДОН

Министерство иностранных дел

Правительство вигов

— Приходится признать, Франция безусловно выиграла эту партию, причем незаметно для всех окружающих держав.

— Вы имеете в виду переход власти от правительницы Анны к императрице Елизавете? Но так ли значительна была при этом роль именно Франции?

— Вы знаете, это одна из самых опасных ошибок — преуменьшать достижения партнера или противника, безразлично. Важно в данном случае не столько ее участие, сколько баснословный размер выигрыша. До настоящего времени Франция не имела сторонников в правительстве России, теперь же на престоле императрица, симпатизирующая Франции больше, чем всем остальным европейским державам.

— Во всяком случае, Лесток блестяще выполнил свои обязанности. Его энергия и сообразительность достойны удивления.

— Лишнее доказательство, что агенты должны занимать официальное положение и что денег на их оплату нельзя жалеть. Кстати, напомните куррикулум вите этого удачливого медика.

— Французский дворянин из очень древней…

— И, надо думать, очень обедневшей семьи, раз вынужден быд получить медицинское образование и отправиться искать счастья в столь далекие края.

— Вы совершенно правы. К тому же в Россию Лесток прибыл далеко в не самое удачное время. Только что Россия потерпела полное поражение в Прутском походе. Позор был бы еще большим, если бы тогдашняя главная фаворитка царя, особа в высшей степени сомнительного происхождения, не подкупила бы турецких военачальников всеми имевшимися у нее драгоценностями.

— Блестящая ставка, если в результате последовало венчание ее с императором и титул императрицы — решение для любой другой европейской страны абсолютно немыслимое.

— Думается, Прутский поход привел не только к браку царя, но и к переезду его двора из древней столицы в новую — на берегах Невы. Со стороны выглядело так, будто Петр решил все начинать сначала, захлопнул шумно дверь в не слишком удачливое прошлое.

— Значит, Лестока все эти обстоятельства не испугали.

— Или у него в его 25 лет не было иного выбора. Во всяком случае, на первых порах он приглянулся царю и стал пользоваться его расположением, как и расположением младшей принцессы Елизаветы, главным образом, за веселый нрав, ловкость в танцах, до которых маленькая принцесса была великой охотницей.

— Лесток сумел затронуть ее чувства?

— Нет, нет, этого я не имел в виду. Елизавете было всего одиннадцать лет, когда медика сослали в Казань за достаточно сомнительную историю: он обольстил дочь одного из придворных служителей.

— Есть основания думать, что царь придерживался столь строгих правил нравственности?

— Ни в коей мере! Служитель пользовался доверием царя, а Лесток наотрез отказался связать себя браком, имея в виду низкое происхождение девушки.

— Но ему же удалось вернуться ко двору?

— Да, но уже при императрице Екатерине. Она не только вызвала Лестока в Петербург, но и сделала лейб-медиком.

— После чего французы скорее всего и сделали его штатным агентом.

— Мы не располагаем абсолютно точными сведениями, но 15 тысяч ливров годовых он начал получать втайне от французского правительства именно с этого времени. При императрице Анне Лесток оставался незаметным и лишь в конце ее правления сосредоточил свое внимание на цесаревне. Было очевидно, что прамать императора не обладает должным характером, чтобы самой бороться за власть, а Бирон останется в качестве регента, которого всегда легче сменить, чем законного императора.

— Не забывайте жизненной эпопеи кардинала де Флери. Она очень поучительна. В 1715 году он, будучи епископом Фрежюсским, добился назначения воспитателем дофина. Орден иезуитов получил в его лице блестящего исполнителя своих планов, хотя эта связь всегда благоразумно скрывалась. Епископ сумел овладеть душой и телом наследника престола, так что тот не отпускал его от себя и при первой же возможности назначил одним из членов Государственного совета, когда достиг совершеннолетия.

— Меня всегда удивляло, почему де Флери не претендовал тогда на руководство французским правительством.

— Флери всегда был иезуитом по духу. Он не хотел противопоставлять себя регенту и в дальнейшем формально уступил герцогу Бурбону. Но достаточно было герцогу начать бороться с его тайным влиянием на короля, Флери начал действовать стремительно. Он инсценировал свой отъезд из Парижа, заставил короля себя вернуть. За этим последовала ссылка Бурбона в Шантильи и назначение Флери руководителем правительства. И снова он отказался от звания первого министра, предпочтя звание кардинала.

— Но ему трудно отказать в административных способностях. Вследствие его распоряжений благосостояние Франции и ее народа значительно упрочилось.

— Чего не скажешь о внутренней политике Флери! Во внешних делах ему везло куда меньше.

— Точнее — его политика не отличалась ни яркостью, ни оригинальностью решений.

— Тем не менее он всегда был нашим достаточно верным союзником и таким же упорным противником Австрии. Исчезновение с российского престола Брауншвейгской фамилии — это ли не удача политики Флери?

— Прибавьте — и его неизменного помощника Шовлена. Каноник Собора Парижской Богоматери — немалая сила.

— И вот судите, что скажут историки: эпоха императора Людовика XV или несравненного мудрейшего кардинала Флери. Теперь он еще очень разумно распорядился наградами за произошедший в России переворот. Посланный маркиз де ла Шетарди собрал все лавры. В его роль, кажется, поверила сама Елизавета: он удостоился двух самых высоких российских орденов.

— Но Лесток получил графский титул.

— От императора Карла, хотя и по представлению русского правительства. Действительную роль медика Франция предпочла бы скрыть, открывая перед ним поле деятельности на будущее.

— И у Лестока хватило ума удовольствоваться такими скромными поощрениями?

— В пятьдесят лет это уже невозможно. Лесток при дворе усиленно афиширует благосклонность к нему Елизаветы и постоянно вмешивается в решение ее правительством внешнеполитических дел.

— С ним считаются?

— Во всяком случае, он сумел скомпрометировать перед французским правительством его посла: маркиз де ла Шетарди уже отозван из Петербурга.

— Основание?

— Неудачное вмешательство в русско-шведские дела. Маркиз и в самом деле не блещет дипломатическими талантами. Флери предпочел сделать ставку на одного врача.

 

ПЕТЕРБУРГ

Зимний дворец

Елизавета Петровна, А. П. Бестужев-Рюмин

— Не стоишь ты, Бестужев, моей царской аудиенции. Чего надо, и Ушаков Андрей Иванович мог от тебя дознаться — мастак по таким делам он отменный. Да вот захотелось мне самой в глаза тебе посмотреть, как отвечать станешь.

— Ваше императорское величество, да я…

— Никто тебя еще спрашивать не начинал, а что от себя врать примешься, и знать не хочу.

— Ваше императорское величество, поверьте…

— Во что верить-то прикажешь? В то, как верно правительнице служить собрался? Как о детках ее на престоле российском хлопотал? Противу законной государыни заговоры строил? Кабы знать, о чем с Леопольдовной в последнюю ночь один на один толковал, казнить тебя было бы мало. Вот только не пойманный — не вор.

— Государыня, я готов нарушить все правила этикета, чтобы напомнить вам, только напомнить!

— И что ж это такое из памяти моей выпало?

— Что меня более двадцати лет не было в России — служба дипломатическая держала меня вдали от Петербурга и лишила возможности разбираться во всем происходящем при дворе. Если вы подозреваете меня в советах бывшей правительнице, они не могли иметь смысла.

— Вот тут твоя правда: чего ни наговорил правительнице, ничто красавице нашей не помогло. Да вот, кстати, чем это ты сестрицу мою двоюродную Анну Иоанновну прогневал, что на выстрел пушечный тебя к столицам не подпускала? Как-никак услугу ты ей оказал немалую.

— Услугу, ваше императорское величество?

— А в Киль ты для променаду, что ли, ездил? С зятьком моим герцогом Голштинским разговоры разговаривал? Слухи ведь потом пошли, будто из архива городского после твоего отъезда завещание матушкино пропало. Не так разве?

— Именно так, ваше императорское величество.

— Ишь, какой храбрый! Прямо признаешься, что супротив меня интригу плел? Ведь меня — меня! — матушка в завещании назвала, а ты его… одного не уразумел, кривая твоя душа, что подлинника-то там никогда не бывало. Здесь он, слышь, здесь!

— Осмелюсь сказать, ваше величество, что отпуск не всегда подлиннику во всем равен приходится.

— Батюшки, это еще что такое?

— А то, ваше императорское величество, что в отпуске не оказалось вашего имени.

— Не оказалось?

— То-то и оно. Тут по-разному можно рассудить: то ли князь Меншиков исхитрился, то ли голштинцы постарались, все одно — в духовной государыни Екатерины Алексеевны одна Анна Петровна с потомством упомянута.

— Подлог, значит? Ведь сама я за матушку имя ее ставила — грамоте-то она не умела.

— Подлог и есть. Только рассмотреть грамоту как следует не с руки мне было — времени не хватило.

— Так ты ее нечитанную прямо Анне Иоанновне и доставил.

— Вот теперь, государыня, сами и рассудите, что случилось. С чего бы императрице, в Бозе почившей, на Бестужева гневаться, в Петербург не пускать, отца его родного осудить?

— Об отце говорить не будем — там история долгая. Сам знаешь, от любви до ненависти путь, ой, какой короткий. А вот с тобой…

— А со мной все проще простого — приехал я пред светлые очи монархини с пустыми руками. Показал, мол, не нашлась духовная, и весь сказ.

— Как не нашлась? Видел же ты ее?

— Видеть-то видел, да решил грех великий на душу взять — изничтожить духовную, чтобы никому на глаза не попадалась. Мало ли голштинцы что удумать могут, да и не они одни.

— Изничтожил? Государынину духовную? Да как у тебя, проклятущего, рука на такое дело поднялась! А сестрица-то что же? Неужто поверила? Бирону и тому ни в чем не верила, а тут!

— Не поверила, врать не стану. Людей засылала других в Киль. Окольным путем у герцога Карла Дознавалась. Так на нет и суда нет. Гневалась покойная императрица очень, приказала мне немедля в Гамбург посланником возвращаться. Батюшку моего с досады с воеводства сняла, в деревню безвыходно жить отправила.

— Вон оно что… А Леопольдовна с какой стати тебя позвала? Каких советов от тебя дожидалася?

— Здесь и вовсе все просто. О сыне покойной императрицы беспокоилась, чтобы поперек дороги Иоанну Антоновичу встать не мог.

— Бастард-то? Совсем ты, Бестужев, ума решился!

— Да ведь это как посмотреть, ваше императорское величество. Не так уж и мало бастардов на престол подымалось по разным странам. А титулов да земель видимо-невидимо им передано.

— Себе в грех сестрица не поставила, а мне все монастырем да ссылкой грозилась. Спасибо, Бирон стеной за меня стоял, а так…

— Ваше императорское величество, стоит ли огорчать себя воспоминаниями. С Божьей помощью вернули вы себе отеческий престол, начали благополучное царствование…

— Ладно, ладно, иначе тебе уж сегодня не петь. Лучше скажи, что с бастардом? Где он?

— Государыня, я ничего о нем не знал и не знаю. Правительница же все дознавалась, не верила, хотела за родителем моим посылать. И послала бы, кабы не ваше счастливое воцарение.

— Ну, что ж, ступай, Бестужев, с Богом. Вин на тебе никаких противу меня нет. Живи себе спокойно. Службу, время подойдет, тоже тебе сыщем. Без дела сидеть не будешь.

— Ваше императорское величество, знаю, что беру на себя неслыханную смелость…

— Просить о чем хочешь? Проси.

— Нет, нет, милости вашей, государыня, я не заслужил, разрешите только два слова молвить.

— Да говори же, говори!

— Слыхал я распоряжение ваше, чтобы чернеца Пахома из ссылки освободить и даже в столицу привезти.

— Так что же? Тебе-то что?

— Государыня, есть ли у вас нужда в чернеце? Может, пусть спокойно доживет свой век, где бы ни был.

— Так ведь это поп церкви московской — Воскресения в Барашках, у ворот Покровских, что нас с Алексеем Григорьевичем…

— Государыня. Бога ради, государыня, не произносите этих слов. Вам не надо их говорить, а мне, вашему преданнейшему слуге, не следует слушать. Просто именно этого попа и не след привозить в Петербург. Окромя него во время венчания в церкви кто был?

— Шуваловы братья да Михайла Воронцов. Какие уж тут еще свидетели!

— То-то и оно. Шуваловы да Воронцов душой и телом вам преданы, лишнего слова не сболтнут, полагать надо, а поп… От такого свидетеля самая опасность. Да, может, его уж и в живых нету — чай не молоденький был.

— Вот ты о чем… Да ведь мне себя перед Алексеем Григорьевичем не оправдать. Как это — в одночасье ото всего отречься!

— Какое ж тут оправдание, ваше императорское величество! На то и власть ваша, чтобы по своей воле поступать. А того лучше сказать, будто нету того попа. Может, не сыскался или еще что…

— Разве так…

— Ваше императорское величество, я далек от мысли что-либо вашему величеству советовать, но ведь без свидетелей всегда сподручнее — у жизни ведь всякие повороты случаются. Тогда, в прошлом, венчание вас тешило, может, а теперь какой в нем для царствующей особы резон — путы одни.

— Тогда о семье поповской прознать надо. Помочь, коли что…

— И в том резона нет. Слухи пойдут, разговоры, догадки. Еще хуже выйдет.

— Так отступиться, по-твоему, что ли?

— Зачем отступаться, ваше величество. Можно и без вашего имени императорского как нельзя лучше устроить. Дознаться, какие прихожане в былом его приходе, кому богаче, подсказать. Много ли поповской семье надо! Поди, рублю и тому порадуются.

— Осмотрительный ты, Бестужев!

— О вашем царском величестве забочусь. Мало ли зла вас в жизни коснулось. Может, хватит? Может, И в спокое пожить пора, молодостью своей да красотой потешиться.

— Э, Алексей Петрович, полно тебе! Молодость! Четвертый десяток разменяла, того гляди, зеркала сторониться станешь.

— Не с вашей красотой, ваше величество. Господь сохранит ее в неприкосновенности. Кто же вам боле двадцати дать сможет!

— Вот ты какой, Алексей Петрович. А я все думала: и сердца у тебя нет, и до красоты женской ты не охотник. Ты завтра к обеду приходи, кстати и должность тебе определим, чтобы время не тянуть. А указ, чтобы снять с тебя вины все, я бы и сейчас подписала, так его еще составить надобно.

— Может быть, государыня, вы бы согласились с таким его прожектом. Если что не так…

— Ах, он с собой у тебя. Вот и ладно — давай подпись поставлю, праздник тебе от раза сделаю.

 

ЛОНДОН

Министерство иностранных дел

Правительство вигов

— Приятная новость, милорд! Алексей Бестужев назначен вице-канцлером.

— Подробности?

— Их еще нет. Известно только, что это результат первого и единственного разговора Бестужева с императрицей Елизаветой, от которого все, и Бестужев первый, ждали самых неприятных последствий. Императрица вышла вдвоем с ним из своих покоев, смеясь и опираясь на его руку.

— Даже Лесток не сумел ничего узнать?

— Заявление императрицы поразило его не меньше, чем маркиза де ла Шетарди. Даже Михаил Воронцов не мог скрыть неприятного для него удивления — он откровенно враждебен.

— Думаю, нашему посланнику следует не только принести свои поздравления новому вице-канцлеру, но и присовокупить к ним очень хороший подарок от королевских ювелиров. Озаботьтесь выбором, сэр. Вы поняли? Это должен быть очень хороший подарок. С такими дипломатами следует поддерживать хорошие отношения в любом случае и за любую цену. Он щедр или расчетлив?

— Скорее, просто скуп, милорд.

— Тем более подарок должен быть очень дорогим. Но самое главное, Грей. Его величество, как и министерство, недовольно сообщениями из Петербурга. Они недостаточно полны и не позволяют составить полного представления о новой императрице.

— Но мы получали немало рапортов.

— Которые оказались бесполезными. До сих пор наши министры утверждали, будто Елизавета отличается крайним легкомыслием, посвящает себя одним забавам и не думает о престоле. События последних недель свидетельствуют о прямо противоположном.

— Ее приход к власти был результатом случайности.

— Которой она тем не менее не преминула воспользоваться.

— Что же касается какой-либо политики…

— Грей, вы повторяете старые ошибки. Чего стоят одни победы русского оружия над шведами в Финляндии! Шведы готовы были и раньше заключить мир с Россией, но на условии возвращения им всех завоеванных императором Петром Первым земель. Теперь им придется отказаться от подобного требования. В этом немалая заслуга дипломатической ловкости графа Бестужева.

— Но ведь мы имели неоднократные и очень упорные предупреждения со стороны нашей корреспондентки из Петербурга — леди Рондо. Супруга министра в своих письмах настаивала на обманчивости впечатления, которое производит Елизавета.

— Что ж, тем хуже для нас, что мы не поняли истинной ценности чисто женских наблюдений. Остается удивляться, с какой ловкостью ведет себя императрица. Кстати, по мнению резидентов, чьими советами она преимущественно пользуется?

— Как ни странно, милорд, можно с уверенностью сказать, что прямых советчиков у нее нет. Елизавета выслушивает многих, но, в конечном счете, выводы делает сама. Один из таких удивительных примеров — судьба одного из князей православной церкви Амвросия Юшкевича. Амвросий приобрел исключительное расположение императрицы Анны после слова, которое он произнес на бракосочетании принцессы Анны и принца Антона Брауншвейгского. Императрица назначила его архиепископом Новгородским на место Феофана Прокоповича.

— Помнится, этот Амвросий был самым деятельным сторонником принцессы?

— И самым непримиримым противником Елизаветы. Тем не менее после переворота Елизавета долго беседовала с архиепископом без свидетелей, добилась полнейшего его раскаяния и сохранила за ним прежнее место при дворе.

— Раскаяние? Я бы сказал, понимание бесперспективности своего упорства. Все равно доверие такому человеку не свидетельствует о проницательности императрицы.

— Осмелюсь возразить, милорд. Мне кажется, императрица Елизавета не искала человека, которому могла бы доверять. Ее целью было — отколоть Амвросия от сторонников правительницы. Наказывая его, императрица приобретала ярого врага, наделенного редким ораторским талантом. Зато, прощая, приобретала церковного оратора, который ради сохранения собственной свободы и благополучия отдавал ей свой талант и влияние. Что же касается доверия, то непохоже, чтобы Елизавета дарила им даже самых преданных из своих приближенных.

— Насколько можно судить по депешам резидентов, идея назначения наследника также принадлежала самой императрице?

— О, да, в полной мере. Она потребовала немедленного приезда в Петербург своего единственного племянника, сына рано умершей старшей сестры, не посоветовавшись ни с кем из сановников.

— Вы так полагаете, Грей? Значит, перед нами удивительное стечение выгодных для России обстоятельств и родственных связей.

— Вы имеете в виду то обстоятельство, милорд, что будущий Петр III (если будущее его состоится) является наследником одновременно русского и шведского престолов? Но подобная ситуация никак не зависела от императрицы Елизаветы.

— Совершенно верно. Замысел принадлежал императору Петру Первому, но приобрел черты реальности только теперь. Его отец, герцог Голштейн-Готторпский Карл-Фридрих, — я имею в виду нового русского великого князя, — сын родной сестры короля Карла XII, с которым Петр Первый так успешно сражался под Полтавой. Говорят, старая столица государства — Москва — до сих вся перерыта земляными бастионами, спешно сооружавшимися в ожидании наступления Карла.

— Но, милорд, ему пришлось отречься от шведского престола, наследником которого он был официально объявлен в 1741 году. Наследником престола российского он стал 15 ноября 1742-го.

— Бог мой, отречение! Формальный акт, от которого всегда можно отказаться.

— Тем не менее принцу Петру-Ульриху опять-таки пришлось срочно принять православие с именем Петра.

— После чего императрица обязала всех священнослужителей именовать его на церковных службах ВНУКОМ ПЕТРА ПЕРВОГО. Такой довод для русского народа, по-видимому, является самым убедительным.

— Вот видите, как все благополучно складывается.

— Не совсем, милорд.

— Осложнения?

— Между императрицей и племянником.

— Такт скоро? Сколько же ему лет?

— Всего четырнадцать. Но он воспитывался в шведском духе, пренебрегал всем русским и сохраняет пролютеранские настроения. К тому же он достаточно неловок, не знает придворного обхождения, угрюм и готов проводить все время на солдатском плацу.

— Но ведь это говорит скорее о сходстве с русским дедом.

— Это и может быть одной из причин, вызывающих постоянное раздражение императрицы. Теперь она возлагает все надежды на женитьбу племянника, которая могла бы его несколько изменить.

 

ЛОНДОН

Дом лорда Вальпола

— Вы сочли нужным разбудить меня среди ночи, Гарвей? Что-нибудь случилось экстраординарное?

— Депеша из России, милорд, и известие от вице-канцлера графа Алексея Бестужева.

— Дайте мне хотя бы завернуться в халат — камин давно погас, и здесь совсем не жарко. Я слушаю вас.

— Раскрыт заговор против императрицы в пользу бывшей правительницы Анны и всей Брауншвейгской фамилии. В депеше посла указывается, что в заговоре приняли участие представители придворной аристократии. Это госпожа Наталья Лопухина с мужем и сыном, супруга старшего брата вице-канцлера графа Михаила Бестужева, австрийский посланник Ботта. Я назвал только главные имена.

— На что рассчитывали заговорщики и каковы были их силы?

— Из депеши неясно. Наш министр узнал только о начале следствия в Тайной канцелярии. Оно поручено этому пользующемуся очень дурной славой начальнику канцелярии Андрею Ушакову, генерал-прокурору Трубецкому и — представьте себе, милорд, — Лестоку!

— Лесток достиг уже такой силы? Что говорит по этому поводу вице-канцлер Бестужев?

— Как ни странно, его точка зрения совсем иная.

— А именно?

— Он считает все дело заведомо придуманным, чтобы вызвать у императрицы страх перед Брауншвейгской фамилией и оттолкнуть ее от союза и добрых отношений с Австрией.

— Участие в следствии Лестока говорит за его точку зрения.

— Бестужев сообщает, что Наталья Лопухина находилась в любовной связи с сосланным по делу Остермана и Миниха молодым Левенвольде. Она передала ему через доверенного офицера слова надежды на скорое возвращение из заключения. Это и послужило началом дела.

— Левенвольде? Мне эта фамилия кажется знакомой.

— Несомненно, милорд. Несколько братьев Левенвольде находились в близком окружении императрицы Анны, а один из них, как предполагали, даже в слишком близком, так что вызвал ярость официального фаворита — Бирона. В свое время братья существенно помогли Анне в восстановлении самодержавной власти. Другого Левенвольде молва связывала с овдовевшей супругой императора Петра Первого.

— Иными словами, с матерью ныне царствующей Елизаветы.

— Тогда это выглядит достаточно серьезно.

— И еще одна подробность, милорд. Именно императрица Екатерина за недолгое время своего правления возвела фамилию Левенвольде в графское достоинство.

— Тем более. Но вы назвали также госпожу Бестужеву-старшую.

— Она подруга Натальи Лопухиной и воспользовалась той же оказией, чтобы передать привет своему брату, осужденному по тому же делу Остермана.

— Фамилия ее брата?

— Головкин, сын покойного великого канцлера.

— Значит, графиня Бестужева немолода.

— Михаил Бестужев ее второй супруг. Первым был знаменитый Ягужинский.

— Мне не нравится именно ее участие в этом деле. Возможно, вице-канцлер не осознает в полной мере характера сложившейся ситуации. Она может быть направлена прежде всего против него самого.

— Но вице-канцлер, как уверяет наш министр, никогда не был дружен с братом. Отношения их самые натянутые.

— Зато их взгляды в политике были сходными. Не забывайте — договор России с Англией подготавливал граф Михаил Бестужев. Кстати, что с ним?

— Находится под караулом.

— Вот видите. Подобный розыгрыш может преследовать несколько целей. Одна из них — нет сомнения — компрометация вице-канцлера. На этот раз козыри оказались в руках Лестока — все зависит от того, насколько он сумеет их разыграть.

— Возможно, самым наилучшим образом. Я не успел сообщить вам милорд, что Наталья Лопухина слыла первой красавицей при дворе императрицы Анны и не раз оказывалась счастливой соперницей цесаревны Елизаветы. Она родная племянница фаворитки Петра Первого Анны Монс и, уверяют, унаследовала ее внешность.

— Тем хуже для вице-канцлера. Женская месть не знает границ, приличий и — здравого смысла.

 

ПЕТЕРБУРГ

Зимний дворец

Елизавета Петровна, Лесток

— Ты опять о Брауншвейгской фамилии, Лесток! Гневу моего ищешь, с утра пораньше досадить собираешься?

— Если вы и прикажете, ваше величество, мне молчать о них, заботясь о вашем же благе, я не перестану думать об этом семействе.

— Да чего тебе, настырному, надо? Все они под арестом. Василий Федорович их как зеницу ока бережет — ему, что ли, не веришь? А я тебе скажу — Салтыков вернее тебя будет. Не юлит, не крутит, интересу никакого к государыне не имеет. За границу я правительницу не отпущу, пусть себе со своим выводком в Риге сидит. Помню, как батюшка покойный за первенцем-то своим, царевичем Алексеем Петровичем, по всей Европе людей рыскать заставлял.

— Я не имею оснований сомневаться в верности человека, который сидел на козлах вашей кареты в ту памятную ночь, — и о старости позабыл, и недуги прочь откинул. Но вы не хотите подумать, ваше величество, о том интересе, который фамилия может представлять для иноземных держав. И поверьте, опыта в сношениях с любыми узниками у австрийских дипломатов много больше, чем у господина Салтыкова в умении их стеречь. Разве вам мало камер-лакея, который пытался посягнуть на вашу жизнь в пользу экс-императора Иоанна? Не станете же вы убеждать меня, что это была его собственная затея?

— Конечно, не сам на рожон полез — добрые люди присоветовали. Так ведь не австрийцы же, а наши, кому при правительнице солнышко ярче светило да жарче горело. Вот с ними и разберемся. С Лопухиным там со товарищи.

— Ваше величество, поверьте, к величайшему сожалению, такие случаи могут повторяться, пока существуют те, ради которых их есть расчет повторять.

— Так что — столько народу правительницу назад хочет, гибели моей ждет-дожидается? Что плохого-то кто от меня увидеть успел?

— Бог мой, ваше величество, да разве в справедливости дело! Интересы заговорщиков никогда не имеют к ней отношения. Брауншвейгскую фамилию необходимо удалить и лишить всяких возможностей сношений, тем более с иностранными державами. Рига — слишком небезопасное в этом отношении место.

— Какие ж такие у тебя мысли? Через всю Россию их в Сибирь везти, что ли, как Алексея Яковлевича Шубина в свое время везли?

— О, нет, ваше величество! Это очень небезопасно. Чем длиннее путь, если он даже ведет в Сибирь, тем больше нежелательных возможностей. Мне думается, радикальное решение вопроса…

— Довольно, Лесток! И слов твоих больше слушать не желаю. Кабы твоя воля, ты всех бы в одной ложке воды утопил. Сама себе удивляюсь — ну, не дура ли: столько лет добряком да доброхотом тебя почитала!

— Что поделать, ваше императорское величество, власть накладывает, свои обязательства. Та жестокость, от которой может содрогнуться простой человек, иной раз составляет простой долг особы коронованной. Я уверен, вся империя вздохнула бы с облегчением, если бы ни принцессы, ни ее старшего сына не было бы в живых.

— Окстись, злыдень! Только облегчение главное-то было бы для французской державы. Разве не так, Лесток? А каково мне отвечать перед императором римским, перед императрицей Марией Терезией? Из-за друзей твоих в ссору с ними вступать? Нет, лейб-медик, для тебя бы оно и впрямь, может, просто, да я-то иначе решать буду. Да и советчик ты у меня, обижайся не обижайся, не единственный. Не дурнее тебя люди есть.

— Я не сомневаюсь, вы обратитесь, ваше величество, к графу Бестужеву, и могу заранее вам сказать его совет. Вы обвиняете меня в дружеском отношении к Франции, хотя в России я служу почти с вашего рождения. И разве не представители Франции всей душой и телом были с вами, когда вы возвращали себе несправедливо захваченный австрийскими представителями престол родительский? Чьи интересы соблюдал тогда граф Бестужев?

— Упредить надо Алексея Петровича, чтоб за стол с тобой, упаси Господь, не садился, а тем паче в доме твоем собственном — долго ли до беды!

— Изволите шутить, ваше величество. Но умоляю, подумайте о том, чтобы перевести Брауншвейгскую фамилию из Риги хотя бы в соседнюю крепость. Есть там достаточно надежная — Динамюнде.

— Ладно, там будет видно, а пока ступай, благодетель!

 

ЛОНДОН

Министерство иностранных дел

Правительство вигов

— Наш польский резидент сообщает, что граф Михаил Бестужев приехал в Польшу. Что же в таком случае с Лопухинским делом, Гарвей?

— Я как раз готовлю русский доклад, милорд. Дело закончено.

— На следствие понадобилось меньше месяца? Любопытно.

— На следствие и приведение в исполнение приговора.

— С кем же императрице Елизавете так не терпелось расправиться — с государственными деятелями или все же с красавицами? Какие же и для кого она нашла наказа: ния? Кровь отца вряд ли наделила ее милосердием.

— Ни в коей мере. Лопухину с мужем и сыном после урезания языков колесовать. Всем остальным — смерть на плахе.

— Против них были получены серьезные показания?

— Ко всем свидетелям были применены пытки, милорд!

— Ах, так! Значит, Алексей Бестужев был прав в своих предположениях о мнимой угрозе со стороны Брауншвейгской фамилии. Но вы сказали, Гарвей, что приговор приведен в исполнение. Мой Боже…

— О, нет, милорд, императрица проявила милосердие. Для Лопухиных дело ограничилось урезанием языков.

— И все же. Как женщины умеют быть жестоки.

— И наказанием кнутом, после чего все осужденные отправлены пожизненно в Сибирь.

— Значит, не были казнены и остальные? А что графиня Бестужева?

— Ей достались кнут и Сибирь.

— Что же произошло с Михаилом Бестужевым? На каком основании он был освобожден из-под ареста?

— Наши корреспонденты не учли простого юридического казуса. Старший граф, оказывается, находился всего лишь под караулом. Ввиду непродолжительности его брака — он и на самом деле состоял в нем всего несколько месяцев, — Михаил Бестужев признан непричастным к заговору.

— И брак, естественно, расторгнут?

— Ни в коем случае. Это лишило бы Михаила Бестужева всех тех богатств, которые принесла ему в приданое госпожа Ягужинская. Подумайте, в ее руках соединились богатства отца, великого канцлера Головкина, и не менее склонного к стяжательству первого ее супруга Ягужинского.

— Значит, у императрицы Елизаветы не было возражений.

— А, может быть, она расценила это как лишнее наказание для провинившейся графини.

— Не сомневаюсь, что не обошлось без вмешательства вице-канцлера. Ему было слишком невыгодно и опасно иметь братом государственного преступника.

— И вообще, милорд, это очень напоминает выигрыш вице-канцлера. На обоих братьях ни тени подозрения. Лесток в бешенстве. А императрица выбирает графа Алексея Бестужева своим постоянным карточным партнером.

— Да, ничего не скажешь, выигрыш, о котором при дворе можно только мечтать. При этом Лесток, вероятно, не слишком доволен новым появлением в Петербурге маркиза де ла Шетарди. За год его отсутствия лейб-медик было стал себя чувствовать полномочным министром Франции!

— Наши корреспонденты неоднократно подчеркивали, что Лесток совершенно лишен чувства меры и понимания реального своего положения. Есть сведения, что он все чаще начинает вызывать досаду императрицы, и французский двор именно поэтому решил спешно вернуть маркиза. Скорее всего, это идея кардинала Флери.

— Для усиления французских позиций, которые вполне могут пошатнуться в результате неумных действий Лестока. Что ж, вполне разумный шаг.

— К тому же маркиз умеет руководить Лестоком.

— Умел, вероятно, хотели вы сказать.

— В подобной ситуации Алексей Бестужев напоминает Геракла, которому приходится сражаться с Лернейской гидрой: на месте каждой отсеченной головы немедленно появляются новые.

— Вы льстите графу, Гарвей. Гераклу удалось, в конце концов, отсечь все головы, а вот Бестужеву…

— Но вы же высоко ставите его ловкость, милорд.

— Пожалуй.

 

ПЕТЕРБУРГ

Зимний дворец

Елизавета Петровна, А. Я. Шубин

— Алексей Яковлевич, ты ли, голубчик мой, соколик ненаглядный?

— Я и есть, ваше императорское величество.

— Да что ты с титулом-то! Для тебя я всегда по имени буду, Лизанька — как звал-то меня, помнишь?

— Покорнейше благодарю, ваше императорское величество, однако милостью такою пользоваться ни в каком разе не могу. Недостоин. Да и не разглядели вы меня толком — что от поручика-то былого осталося.

— Да где разглядеть, вишь, слезы так глаза и застят, как в тумане все. А чего разглядывать-то — думаешь, забыла? Кабы забыла, не искал бы тебя нарочный без малого два года по всей Сибири. Приказ ему был — без тебя не ворочаться. Не гневлива, сам знаешь, а тут всеми казнями грозилася, коли воли моей не исполнит. Так ждала, так ждала — сердце замирало. А ты-то как — ждал, помнил? Жилось-то тебе каково?

— Ждать не ждал. Там, где десять лет отжил, ждать-то нечего.

— Таково стращно?

— Бог с ним со всем, ваше величество. К чему вам-то про такое житье нечеловеческое знать.

— А помнил, помнил, Алексей Яковлевич?

— И тут не совру — позабыть старался, иначе бы не выжить.

— Как так? Ведь памятью только и жив человек.

— Памятью, говорите, ваше императорское величество? Это что ж, памятью о горницах светлых, топленых, о пуховиках жарких, о застолье тесном, когда в чуме сидишь, от горького дыма слезой давишься, за год целый исподнее один раз сымашь в болотце простирать, а сам на солнышке летнем дрожмя дрожишь, от гнуса, как спастись, не знаешь?

— Неужто все годы таково тебе пришлось, болезный ты мой?

— Хуже бывало, лучше не было. А вы, ваше императорское величество, слова всякие про память!

— А как услыхал, что ищут тебя, что офицер за тобой приехал, поди, обрадовался?

— Чему радоваться-то? Почем знать, пошто разыскивает, для какой такой новой казни приехал.

— Как же дознался, что императрице ты нужен, что в Петербурге, во дворце тебя ждут?

— Не дознавался. В чуме сидел, как офицер расспрашивать стал, не видал ли кто поручика Шубина. Кто ж видеть мог, когда имени меня еще в Петербурге в Тайной канцелярии лишили. Вот тут он и сказал, что именем императрицы разыскивает, Елизаветы Петровны.

— И что ж ты тогда?

— И тогда не поверил, смолчал. А как он уж в дорогу собираться стал, спросил я его, как давно императрицей-то Елизавета Петровна. Он говорит, второй уж год на исходе. Тогда я и открылся… Как не поверить, когда урядник слова его подтвердил.

— А раньше-то неужто не знал, другие не сказали, что на трон отеческий я вступила?

— А кому говорить-то, кому знать? Там каждому до себя — как поесть, хоть и не досыта, как согреться, от морозов лютых спастись. Птица ведь от них на лету падает, мрет.

— И баб никаких с тех пор не видел?

— Почему, баб видел. С качадалкой жил.

— Ой, что ты, Алексей Яковлевич! Как мог?

— Как мог, ваше императорское величество? А так вот и мог — иначе бы не выжить. Мест тамошних не знал, к холодам непривычен, как еды достать, не ведаю, к делам ихним не приучен — вот она и помогла, выходила. Да и местные не так бычились, когда с бабой-то ихней.

— С собой привез?

— Схоронил. Третий год. Родами померла. Бабок там повивальных нет. Сами управляются. А она не управилась.

— Жалеешь?

— Жалею. Работящая была. Справная.

— А детки?

— Были. Перемерли. Там младенцы если чудом только выживают.

— А я, как отправился ты в Ригу, все надежду имела — сжалится император, на свадьбу свою с Катериной Долгорукой милость мне окажет, в Москву тебя переведет. И перевел бы. Он по дури своей все мог. Другим назло. Долгорукие и те, как задерется, отступались — гневить не хотели. Да помер наш Петр Алексеевич, племянничек мой, в одночасье помер. Сказывали, от оспы. Больно скоро вышло, да как раз в канун его свадьбы.

— Не бывали у него тогда, ваше величество?

— Нет, Алешенька. В слободе нашей тогда жила, глаз в столицу не казала. Да вот с его смертью быстро все так пошло. Ни с того, ни с сего Анну Иоанновну царицей выкликнули. Ей бы вроде подобреть от счастья нежданного-негаданного, а она как есть на меня рассвирепела. Разговоры пошли, будто гвардейцы меня поминать стали. В ноги тогда ей кидалася, молила хоть не ссылать тебя, хоть в покое где ни на есть оставить. Где там! Чтоб духу твоего не было, чтоб с глаз сгинул. Мне все монастырем грозила. Детками попрекала.

— Вот и сгинул поручик Шубин. Царское-то слово крепкое коли на зло, на добро-то его николи не бывает.

— Чтой-то ты, Алешенька, озлобился как.

— Где озлобился — жизнь узнал, а в ней добра не бывает, если ошибкой только. Оглянуться не успеешь, а уж добра-то поминай как звали — будто и не бывало.

— Изменился ты, Алексей Яковлевич, ох, изменился! Нехороший какой стал.

— Что там, старый просто.

— Ну, какая там у тебя старость — едва тридцать минуло. А седина вот, морщины… Да Бог милостив, поживешь на вольных хлебах, отойдешь. Все вернется.

— Что все-то, ваше императорское величество?

— Веселость твоя. Ловкость. Помнишь, как танцевать-то мог — ночи напролет, без роздыху? Только мы с тобой вдвоем и выдергивали, другие все как есть с ног валились, а нам хоть сызнова начинай. Вот, указ мой держи, Алексей Яковлевич, быть тебе генерал-майором и в Семеновском лейб-гвардии полку майором. А еще грамота на поместья во Владимирской губернии и на Волге. Сама выбирала — расчудесные. Благодарить не смей — то ли тебе за невинное претерпение да за любовь нашу прежнюю должно. А меня-то ни про что спросить не хочешь ли?

— Да я вот про деток…

— Живы-здоровы, и не узнаешь, поди.

— Где узнать! И сынок?

— И дочка твоя, Августа свет Алексеевна.

— Повидать бы…

— Приходи к обеду, обоих увидишь за столом-то. Только вот зовутся они племянниками госпожи Шмидтши, музыкантовой жены, — чтоб тебе знать. Не ошибиться…

— Музыканта Шмидта жены…

— Да знал ты ее, знал! Еще толще стала, усы черные, густющие, теперь уж и с проседью, таким басом гудит, люди оборачиваются — никак где мужик спрятан-Помнишь, нас еще пугала, как в сад к столу звать шла? Ну, Марта-то наша? Вот и улыбнулся, голубчик, вот и ладно. А теперь поди, Алексей Яковлевич, недосуг мне. Все, что потребуется, у Василия спроси. Ему приказ дан. Он и в дом новый твой тебя отведет, меблированный.

— При вас, значит, Василий-то?

— А как же! С таким камердином по своей воле никогда не расстанусь. Сам вопросов николи не задает, на мои все ответы загодя знает. Молчать умеет — вот что главное. Молчать!

— Так, может, и к обеду мне, ваше величество, не являться? Поотвык я от людей-то. Чего не так сказать аль сделать могу.

— И в мыслях не держи! Что ж, зазря, выходит, я тебя столько искала? Обо всех порядках Василий порасскажет. А пока ступай, ступай с Богом, только…

— Что приказать изволите, ваше величество?

— Да нет… Помнишь, в слободе у нас певчий был, из Малороссии. Тезка твой. На клиросе преотлично пел.

— Алешка Разумовский, что ли?

— Так вот не дивись, что за столом его встретишь. Граф он. Граф Алексей Григорьевич Разумовский. Запомни.

 

ПЕТЕРБУРГ

Зимний дворец

Елизавета Петровна, А. П. Бестужев-Рюмин

— За невестку, что ли, просить пришел, вице-канцлер? Теперь-то уж до конца видно, какие дела в твоем семействе творятся. Не зря, выходит, ты старался, чтоб мне фамилию Брауншвейгскую за рубеж с миром отпустить. Выходит, подкоп под императрицу вел. Сердце-то твое тебя все к ним тянет. На словах только мою руку держишь.

— Я не заслужил столь черных подозрений, ваше императорское величество. Начать с того, что нельзя отнести невестку к нашему семейству. Те несколько месяцев, которые брат провел в браке с госпожой Ягужинской, убедили его в совершенном их жизненном несходстве. Жалеть о ней, тем более просить о снисхождении для графини ни я, ни же граф Михаил не намерены.

— А чего ж женился-то Михаил Петрович? Как свадьбы-то добивался — на моих, чай, глазах.

— Ваше величество, человек слаб — от больших богатств отказаться трудно, а тут, сами знаете… Братец не устоял, за то теперь поплатился и вину свою до конца признает.

— Ну, поди, не одни богатства — сам не беден. Чай, сердце тоже словечко свое шепнуть успело.

— Ваше императорское величество, графу Михаилу пятьдесят пять лет — не мальчик. К тому же, подобно мне, охотником до прекрасного пола он никогда не был, хотя наследников иметь хотел.

— Тогда уж и впрямь отыскал себе суженую! Сколько лет Ягужинской-то — старуха уже.

— Вот в этом осмелюсь возразить вам, ваше величество. Госпоже Ягужинской всего-то сорок — самое распрекрасное для дамы время: и в разум бы войти, коли он от Бога дан, и деток родить, коли охота придет, не поздно.

— Тебе бы, Алексей Петрович, Натальей Лопухиной любоваться, как все ее первой красавицей при дворе объявляли, на балах на нее дивились — глаз оторвать не могли. На танцах очередь цельная стояла — контраданса бы удостоиться, в лансе с ней пройтись.

— Слух такой, что похваливали, до меня в заграницах моих раз-другой доходил, а самому видеть не пришлось. Помнится, Лесток все о ней толковал, других, пожалуй, сейчас и не вспомню. И надо же вам, ваше величество, о такой непутевой бабе поминать. Но вы назвали фамилию Брауншвейгскую, ваше величество. Вот тут, хотя радости от того и мало, вынужден я обеспокоить ваше внимание, если соблаговолите выслушать.

— Только времени у меня не отнимай, вице-канцлер. Что, в крепости им плохо? Воздух в Динамюнде не тот аль провиант принцессе не по вкусу пришелся?

— Насчет воздуху и провианту не скажу, но оставаться далее в Динамюнде им бы не следовало.

— Что предлагаешь, граф? С какой помощью им спешишь?

— Ваше величество, мое предложение, надеюсь, рассеет ваши несправедливые и обидные для меня подозрения: фамилию, по моему разумению, следовало бы перевести в глубь России. Принцесса родила вторую дочь, может принести и сыновей, раз такое согласие у них с принцем настало.

— А чем еще в крепости ночи коротать прикажешь? Тут и с чертом самим в согласие войдешь, не то что с супругом ненавистным.

— Вот-вот, а из Динамюнде известия нежелательные слишком легко в Европу проникнуть могут, а там и до Марии Терезии дойти. Хлопот да объяснений тогда не оберешься.

— Насчет сына, это ты прав, Алексей Петрович. А что на примете имеешь — место какое? В Сибирь их гнать даже Лестоку не хочется — больно огласки много.

— Ни в коем случае, ваше величество! Такой переезд будет в глазах Европы жестокостью и приговором. Можно и без него обойтись. На первый случай, скажем, и Рязань наша хороша будет. Поди, доберись, разыщи. Да и розыск всякий на виду окажется.

— Ты что, место какое отыскал?

— Иначе и не осмелился бы тревожить ваше величество — Раненбург.

— Никак меншиковские владения?

— Оно и есть. Крепостцу там Александр Данилович покойный соорудил. Сказывают, со стенами, валами, со рвом, как фортификационными правилами положено. Ни тебе войти, ни выйти иначе как по подъемному мосту. А за стенами со стороны не видать.

— Не там ли Данилыч после ареста находился?

— Там. И со всем семейством.

 

ЛОНДОН

Министерство иностранных дел

Правительство вигов

— Вы давно ничего не сообщали о Брауншвейгской фамилии, Гарвей. Что с ними? Все еще в старом меншиковском владении?

— Нет, милорд, это была лишь недолгая остановка на их крестном пути.

— Прошу вас раз и навсегда избавить меня от неуместной патетики. Они чужды подлинной дипломатии и возможны только в устах стареющих и экзальтированных красавиц, вспоминающих о былых своих успехах. Принцесса Анна отреклась, наконец, от престола за своего сына?

— В том-то и дело, что в этом вопросе она проявила редкую силу духа. На нее не подействовали никакие посулы и угрозы. Результатом явился указ о ссылке фамилии в Архангельск.

— Ошибаетесь, Гарвей, если полагаете, что в случае отречения условия заключения могли бы для них измениться. Отречение — простая формальность, которую слишком легко в любую минуту опровергнуть. Оно способно лишь на очень короткий срок успокоить общественное мнение — не больше.

— Так или иначе, семейство было отдано под наблюдение барона Корфа с тем, чтобы в дальнейшем, как сообщал Бестужев, быть переведенным в Соловецкий монастырь на Белом море. Говорят, это ужасные, не знающие ни тепла, ни солнца места.

— И что же произошло?

— Корф довез семейство до Холмогор, где вынужден был остановиться из-за нездоровья принцессы.

— Что-нибудь серьезное?

— Один из слухов — очередная беременность и роды.

— Девочка или мальчик?

— Скорее, мальчик, потому что ходатайство Корфа оставить фамилию именно в Холмогорах, в архиерейском доме, было незамедлительно принято, но сам Корф спешно отозван в Петербург. Наш резидент уверен, что по характеру рассказов болтливого барона даже в очень интимном кругу Корфом дана подписка о неразглашении.

— Второй мальчик! Это осложняет ситуацию. В каких условиях находится фамилия? Как их содержат?

— Наши сведения очень обстоятельны. Это небольшой, обнесенный частоколом участок шагов четыреста в длину и в ширину. На нем три небольших дома, некое подобие двора и совершенно запущенного сада. Кругом солдаты Измайловского полка, состязающиеся в грубости обращения с заключенными. Таков приказ императрицы.

— Значит, мать, отец, две дочери и два сына, если принять последнюю версию о родах.

— Нет, милорд, даже при этой версии только один сын.

— Вы хотите сказать, что императора Иоанна с ними нет?

— Жители Холмогор убеждены, что он буквально замурован в одном из трех домов, без возможности видеться с родными и вообще с кем бы то ни было, в том числе даже со священником.

— Кто за ним ухаживает?

— Некий майор Миллер. Но самому Миллеру запрещен выход за пределы двора, по двору же он проходит обязательно в сопровождении дежурного солдата. Это может быть выдумкой местных жителей, но те из них, кому приходится подвозить ко двору дрова и провиант, уверяют, что в доме императора есть единственное окно — в комнате Миллера. В него же ведет и единственная дверь.

— В Петербурге продолжают интересоваться фамилией?

— Разве только при дворе и то для того, чтобы возбуждать опасения императрицы. Народ к фамилии совершенно безразличен.

— Меня мало интересует народ — он везде и в отношении всех правителей одинаков. Какова позиция Бестужева?

— Все разговоры о фамилии немедленно оборачиваются против него — Лесток не отличается богатой фантазией.

— Маркиз де ла Шетарди также. Да и что реально могли бы они придумать в противовес Бестужеву?

 

ЛОНДОН

Министерство иностранных дел

Правительство вигов

— Милорд, императрица Елизавета решилась на выбор невесты для наследника и проявила большую независимость суждений. По-видимому, они принадлежат ей самой, без подсказки окружения.

— И что же? Кем оказалась избранница? Это очень важно.

— Дочерью принца Ангальт-Цербстского, Христианной Августой.

— Только и всего? Но в чем же здесь расчет для России, надо подумать. У него нет никаких связей и никакого существенного политического влияния.

— Зато, по сведениям Бестужева, много воспоминаний юности.

— О чем вы говорите, Гарвей?

— Об обручении в свое время цесаревны Елизаветы с принцем Любекским. Мать невесты — родная сестра принца, Иоанна Елизавета Голштинская.

— Но это же просто нелепо! Елизавета была так привязана к своему жениху. И это при ее-то легкомыслии и склонности к амурным похождениям?

— Трудно говорить о привязанности, милорд, но во времена полного владычества Меншикова для цесаревны это была единственная возможность избавиться от гнетущей и далеко не безопасной атмосферы русского двора. К тому же неожиданная кончина жениха, последовавшая сразу за смертью матери-императрицы, несомненно, была для Елизаветы сильным ударом. Но свой выбор на племяннице покойного принца Любекского она остановила после — это не ушло от внимания придворных — длительного разговора с господином Бецким.

— Бецкой? Новая фигура при дворе?

— Лишь в какой-то степени новая. Это побочный сын князя Ивана Трубецкого, появившийся на свет в Швеции от одной из шведских аристократок.

— Трубецкой находился там в плену?

— Да, и довольно долгое время, так что устроил себе семейный очаг. Освобожденный благодаря хлопотам ценившего его императора Петра Первого, он вывез из плена своего сына, которого затем долгое время держал и воспитывал на Западе. Положение бастарда в России было бы слишком щекотливым — у русских нет привычки к подобным двусмысленным ситуациям.

— И чего же бастард добился в Европе?

— Практически ничего. Бецкой служил некоторое время в немецкой армии, повесничал, занимался любовными интрижками, пока не упал с лошади и вынужден был обратиться к гражданской службе. Падение явно пошло ему на пользу. Он стал читать, интересоваться науками и долгое время жил в Париже, где вращался в придворных кругах, главным образом, из-за связей своей матери, шведской графини.

— Но почему именно с ним Елизавета решила советоваться по поводу будущей своей невестки?

— Простите мне мое многословие, милорд. Из-за него я не успел закончить этой довольно своеобразной истории. Дело в том, что одним из предметов увлечения Бецкого в Париже стала принцесса Ангальт-Цербстская, которая проводила там время, фактически живя в разводе с мужем. Конец этому пылкому роману положила беременность принцессы, принужденной срочно возвращаться в свое княжество и к своему законному супругу. Скандал и так оказался достаточно шумным, потому что князь Трубецкой, в свою очередь, потребовал возвращения своего потомка в Россию.

— И что же?

— В Цербстве принцесса Амалия в положенный срок родила девочку. Принц не возражал против отцовства, несмотря на нарушение всех сроков, — ему, по-видимому, надоели всеобщие пересуды о его неспособности выполнять супружеские обязанности.

— И вы хотите сказать, что эта девочка и была выбрана в невестки императрицей Елизаветой? Незаконная дочь бастарда?

— Кто может это утверждать наверняка, милорд? Налицо совпадения, казалось бы, многозначительные действия обеих сторон и факт, что принц Ангальт-Цербстский не имел иных детей.

— Однако эти достаточно запутанные обстоятельства, по-видимому, убедили императрицу.

— Могу добавить только одно, милорд. Елизавета поручила именно Бецкому от своего лица пригласить и привезти в Россию принцессу Амалию с дочерью.

— И это при том, что Бецкой, насколько я понял, не занимает никакого официального положения при дворе или в правительстве.

— Вот именно, милорд, вот именно.

 

ИЗ ИСТОРИЧЕСКИХ ДОКУМЕНТОВ

Друг мой Михайла Ларивонович, прикажите вы с Алексеем Петровичем [Бестужевым-Рюминым], чтоб наикрепчайше смотреть письма Принциссины [принцессы Ангальт-Цербстской, матери будущей Екатерины II] и Брюмеровы и Королевского высочества шведского, что каткие они интриги имеют. Мне очень сумнительно их представление, что я вам об их здесь сказывала, чтоб дать месяц Великому Князю [будущему Петру III] покой, что он вздумает. И оное они не без основания говорили, и то надлежит в том осторожность иметь. Может быть, что не ожидают ли того, что им Королевское высочество отпишет. И то еще думаю, что вещи, которые он забрал, тем временем сюда возвратил и тем вывести племянника из мнения, что ложно на него сказали, что он вывез. Надеюсь, у них никогда в мнении не бывало, чтоб мы с такой осторожностью дело сие начали: а наипаче Корф наш солон, что он все сведает… И так оной месяц им безмеру нужен для очищения и вымышления их неправды. И остаюся верный друг ваш, чем и пребуду Елизавет.
Елизавета Петровна — М. И. Воронцову

Алексею Петровичу [Бестужеву-Рюмину] и Анне Карловне [жене М. И. Воронцова, двоюродной сестре Елизаветы Петровны] поклон от меня отдайте. Место завтрашнего дня в субботу стану дела слушать, а завтра мне нужда есть.
Петергоф, 20 июня 1743

 

ПЕТЕРБУРГ

Зимний дворец

Елизавета Петровна, графиня М. Е. Шувалова

— Гляди, Мавра Егоровна, сколько у императрицы Елизаветы Петровны друзей да сродственников объявилося — не перечесть! У цесаревны Елизаветы одна забота была — как за стол людей зазвать, чтоб пустые куверты глаз не кололи. Все жались, все опасались. Двоюродные братцы да сестрицы и те нет-нет да нездоровьем отговаривались: неровен час императрицу прогневают, после деньжонок лишатся, по миру того гляди пойдут. А теперь коли всех удовольствовать империи не хватит, так руки со всех сторон и тянут, так и тянут: а мне, а мне, а почему ему больше, почему нам меньше. Света Божьего за попрошайками не видать.

— Так кого же теперь в государстве Российском и просить, на кого надежду полагать, как не на тебя. Одна ты теперь всех благ подательница, одна ты всем заступница и защитница. Куда ж людям без тебя! Вот и просят, вот и докучают, потому императрица, самодержица наша благословенная.

— Да брось ты слова эти говорить — самодержица! Сама знаю, что по роду моему мне так положено. Только сколько можно в утробы ненасытные толкать! Уж расперло всех от богатств-то, того гляди, лопнут, ан мало, куда как мало. Уж, кажется, чего только родне Алексея Григорьевича ни дадено, каких земель ни набрались, каких чинов-орденов ни получили, а все, ему кажется, не хватает.

— Матушка-государыня, тебе не в труд, не в убыток, а с Алексеем Григорьевичем ведь какие годы прожиты! Только мы одни возле тебя, голубушки нашей, и были. На кого, как не на нас, тебе полагаться.

— Опять годы! Да какие такие годы, Мавра, позволь тебя спросить? Может, у цесаревны и прав никаких по рождению одному не бывало, может, вступила она на чей иной престол — не родительский, может, в царском роду — как в поле обсевок?

— Ой, что ты, государыня-матушка, что ты! Я ведь спроста молодость вспомнила.

— А теперь вроде в старухи меня выводишь: мол, одной семьей жили-были, одной стареемся. Нет уж, Маврушка, и семьи мы с тобой не одной, и годам счет у нас разный. В милости не откажу никому, коли сегодня, слышь, сегодня, мне верно служит. Так и заруби на носу-то: сейчас служба — сейчас награда. Ты мне лучше про великую княгиню скажи, как она там? Следишь ли?

— Слежу, слежу, матушка-государыня, ни день, ни ночь глаз с нее не спускаю. Только что сказать-то? Прости, не прогневайся, только б я сыночку своему получше девку сыскала. От этой, так скажу, ни вару, ни товару. Росточку малого, тела сухого, лицом желтая, нос длинный, как есть рыба плоская — ни тебе посмотреть, ни тебе ухватиться.

— Ну, хватать-то не нам с тобой. Это пусть Петр Федорович трудится, до первого наследника терпит. А что собой нехороша, может, с годами выровняется. Лет-то ей шестнадцать всего.

— Шестнадцать! Себя, что ли, матушка, в шестнадцать лет не помнишь? Сейчас глаз не оторвешь, а тогда выпуколкой какой смотрелася: кто ни пройдет, всяк оглянется. Как принц-то Голштинской на тебя засматривался, все надежду держал с тобой — не с Анной Петровной обручиться. Чуть что не плакал, как государь на своем поставил, наотрез отказал, мол, на Лизавету не надейся.

— Сынок не в отца, твоя правда. А что жена не хороша, так племяннику под стать. Он-то шебутной, бестолковый, только и радости солдатами на плацу командовать, орать да ругаться. Катерина тихая, голосу не подымет, аккуратная такая, глядишь, и супруга ненароком к порядку приучит.

— Не того от Екатерины Алексеевны дожидаешься, матушка. Не просчитаться бы. Этим тихоням-то только и верить.

— А тебе что показалося, Маврушка?

— За книжками все сидит.

— Мы не сиживали — как батюшка на меня гневался! — так грех невелик. Для племянника все лучше, чем с кавалерами по углам амурничала бы. Авось не перечитает всех книг-то!

— На мой разум, позволь тебя спросить?

— С амурами куда понятнее, да и в руках бабу держать легче. Любовника поприжать, так с метреской разговор короткий. Да и баба, которая амурничает, открытая вся: сразу сообразишь, о чем думает, чего сей момент желает, чего на завтра готовит. Да и любовников нужных подобрать — тоже невелик труд.

— А коли непонятно, чего соображает про себя, что за беда!

— То и беда, что вроде наша великая княгинюшка все присматривается, ровно к чему готовится. Двух лет не прожила здесь, гляди, каково бойко по-нашему заговорила. Оно верно, выговаривает-то по-своему — сразу отличишь. Писать и то приобвыкла. Старательная. Да чего стараться-то? Чего ей от старания такого прибудет? А еще страсть любит разговоры всякие ученые заводить.

— Это с кем же?

— Известно, со стариками больше. Молодые-то кавалеры от нее как черт от ладана кидаются.

— А про что у Катерины толк?

— По-разному. Мои людишки и пересказать иной раз не могут. Скажем, у одного спросит, что в Париже видал, другого про книжки какие, третьего про университет. Да обо всем толкует важно так, повадливо.

— Тоска какая! Бегут от нее кавалеры, вот и придумывает, как одной не сидеть. Племянничек-то небольшой разум имеет.

— Да уж не грешит наш князюшка к ученью охотой, а ему, поди, не помешало бы.

— Какое не помешало — крайняя нужда. Докладу канцлера дослушать не может — рот на части от зевоты рвет. У него на все один ответ — кабы маневры да солдаты. Только что полководцем он мне не кажется. Где там! Так разве — рядиться на прусский манер, а храбрости никакой, смекалки воинской то же. Жены развеселить не может. Катерина всегда глядит на него — будто уксусу хлебнула, он на нее, словно таракана проглотил: не сообразит, куда тому таракану дорога — вперед аль назад.

— Ой, уморила, матушка-государыня, ой, уморила! Как есть наша парочка! Ой, не могу!

— Да веселья-то мало, Мавра Егоровна. Не повезло мне с наследниками, дальше некуда. Сейчас одно горе, а как с годами-то дело обернется? Веришь, не лежит у меня к ним обоим сердце.

— Что уж, государыня-матушка, дело-то сделано. Теперь терпеть надо, терпеть да молчать — только-то и делов.

 

ЛОНДОН

Министерство иностранных дел

Правительство вигов

— Приходится признать, милорд, канцлер Бестужев проявил удивительное бессердечие в отношении своих замешанных в Лопухинском деле родственников. Придется иметь в виду эту его черту.

— А вы поступили бы иначе, Гарвей, тем более, получив столь высокое назначение?

— Всегда трудно говорить о самом себе. Но если подобная жестокость объяснима в отношении, скажем, графини Бестужевой, то она просто поражает в отношении родной сестры вновь назначенного канцлера.

— Не будем заниматься истолковыванием поступков лиц, которые представляют для нас интерес только с точки зрения английской дипломатии. К тому же Бестужев оказался в сложнейшем положении, и выход ему приходилось искать за любую цену. Не думаю, чтобы сестра канцлера, в свою очередь, пожертвовала собой для защиты брата. Женщины это делают только в отношении своих мужей.

— И, само собой разумеется, любовников.

— Далеко не уверен. Как бы ни было велико увлечение любовником, женщина сознает, что оно временное и не относится к той недвижимой собственности, которой женщины особенно дорожат. Зато муж вполне входит в это понятие.

— Тем не менее канцлер Бестужев, по-видимому, зашел слишком далеко в своих мерах предосторожности, так что удивил даже ближайших членов семьи.

— Что вы имеете в виду?

— В наших руках оказались копии письма, написанного графом Михаилом Бестужевым по его выезде из России после освобождения из-под караула. Он просит оказать влияние на младшего брата, так как обращение канцлера с сестрой дает почву для самых неблаговидных толков.

— Влияние на канцлера? Вот это действительно любопытно. Кто же адресат письма Михаила Бестужева?

— Резидент пишет, что ему стоило немалого труда составить хотя бы самую общую характеристику этого человека. Имя Ивана Ивановича Шувалова никому ничего не говорит.

— Придворный? В чинах?

— Ни то и ни другое. Юноша четырнадцати — пятнадцати лет, живущий вдалеке от двора и тем не менее получивший при вступлении Елизаветы на престол определенные преимущества.

— Шувалов… Но ведь это же фамилия наиболее ценимых императрицей ее приближенных.

— Вы имеете в виду Петра и Александра Шуваловых, а также супругу одного из них, доверенную подругу императрицы графиню Мавру. Но в том-то и дело, что они не родственники.

— Но даже при достаточно дальнем родстве возможны тесные семейные связи. В этом нет ничего удивительного.

— Нет-нет, милорд, здесь не существует и тени родства.

— Однако совершенно очевидно, что опытный дипломат не стал бы обращаться к первому попавшемуся человеку, тем более мальчишке, как вы утверждаете, без роду и племени.

— Спора нет, милорд, тем не менее резиденту так и не удается разгадать загадки юного Шувалова.

— Он даже усматривает здесь какую-то существенную для нас загадку?

— Безусловно. Ему не удалось установить ни происхождение юноши — его никто не знает или не хочет раскрывать, ни путь, которым он оказался при дворе императрицы Анны.

— То есть совсем ребенком?

— Да, еще в детском возрасте. К мальчику Ивану Шувалову превосходно относился Бирон, его постоянно замечала императрица и — недолюбливала не скрывавшая своих чувств супруга Бирона. Он никогда не нуждался в деньгах, а главное — получил превосходное воспитание. Свободно владеет несколькими языками, знаком с литературой, историей, точными науками. Резиденту стал известен такой трудно объяснимый эпизод. Шувалов не был в Москве на коронации императрицы Елизаветы, оставаясь все это время в Петербурге. В опустевшей столице он встретил только что вернувшегося из-за границы, помнится, из Германии, студента, в котором многие русские предполагают со временем увидеть великого поэта — некоего Михаила Ломоносова. Ломоносов, как принято, присылал ко двору торжественные оды на всякие случаи придворной жизни, в том числе на рождение императора Иоанна и его провозглашение императором. Естественно, подобное рвение на пользу ему не пошло. Шувалов якобы спросил студента, собирается ли он теперь отметить одой восшествие на престол новой императрицы. Студент ответил отрицательно. Тогда Шувалов настойчиво посоветовал ему немедленно написать панегирическую оду ради своей будущей карьеры, которая рисовалась очень туманной.

— Предусмотрительный юноша.

— Далеко не глупый, с точки зрения нашего резидента. Шувалов безусловно умен и превосходно разбирается в тонкостях придворной жизни. Но самое любопытное, что студент послушал совета подростка. Ода была написана, на этот раз очень благосклонно принята императрицей, а ее автор получил назначение в Академию Наук.

— И снова этот Иван Шувалов выступает в роли мецената. Очень любопытно. Но гораздо важнее было бы знать, вмешался ли он в жизнь канцлера и как Бестужев отнесся к подобному, на первый взгляд, нелепому вмешательству.

— Это трудно себе представить, милорд, но разговор подростка с пятидесятилетним канцлером, обладающим к тому же несдержанным характером и крутым нравом, состоялся и возымел действие. Канцлер изменил поведение в отношении своей сестры.

— Послушайте, Грей, я прошу вас немедленно принять это как задание исключительной важности. Необходимо обратить самое пристальное внимание на этого юношу и усиленно собирать о нем все возможные сведения. Мы не можем пропустить появления новой фигуры в придворной, а может быть, и государственной игре.

— Тотчас же напишу нашему резиденту, милорд.

— И еще одно. Пусть он постарается выяснить возможные связи Ивана Шувалова с отдельными членами царствующей семьи.

 

ИЗ ИСТОРИЧЕСКИХ ДОКУМЕНТОВ

Дворцовые расходы на январь 1746 года
Из камер-фурьерского журнала Елизаветы Петровны

1/ к поставцу великого князя (будущего Петра III),

2/ к поставцу принца Августа Голштинского,

3/ в покои графа Алексея Григорьевича Разумовского,

4/ в дом его сиятельства для статс-дамы графини госпожи Разумовской (матери А. Г. Разумовского),

5/ в покои графа Кирилы Григорьевича Разумовского,

6/ для племянников его сиятельства и при них обретающейся мадамы (та же сумма, что и для самого А. Г. Разумовского),

7/ мадам Яганне Петровне и находящимся при ней малолетним детям,

8/ его сиятельства обер-егермейстера и кавалера графа кавалера Алексея Григорьевича Разумовского для племянников и для госпожи Шмидтши.

 

ПЕТЕРБУРГ

Зимний дворец

Елизавета Петровна, камердинер Василий, А. Я. Шубин

— Государыня-матушка, там к тебе генерал-майор Шубин пришел, аудиенции униженно просит.

— Опять с докладом! Вот ведь настырный какой. Сколько раз толковать, что для него дверей у меня закрытых нету. Как пришел, так пусть и входит. Забыл, что ли, Василий?

— Знаю, знаю, государыня, да они-с на своем стоят. Доложи, мол, Василий, по полной форме доложи ее императорскому величеству. Коли государыне недосуг аль охоты нету, я, говорит, вдругорядь приду, чтобы не обеспокоить только царицу.

— Что за наказание такое! Алексей Яковлевич, да входи же ты, входи! Василий, никого не допускать ко мне — занята я. С чем пожаловал, генерал? Вот ведь сам нипочем не придешь, будто и потолковать нам с тобой не о чем.

— Всегда к вашим услугам, ваше императорское величество. Как приказ ваш будет, тут же явлюсь.

— А сам-то, сам? Неужто и не тянет тебя сюда? Неужто в Сибири-то сердце свое совсем остудил? Слова ласкового для царицы своей не найдешь? Не чужие мы, да и не станем чужими, хоть какой век ни проживи.

— Как можно, ваше величество, какие там слова — я свое место хорошо понимаю. Свой долг перед вами, благодарность свою знаю, но никому в тягость быть ни за что не хочу.

— Ох, не то ты все говоришь, не то, Алексей Яковлевич! Год скоро ты при дворе, как воротился с муки своей, а сколько раз тебя во дворце видали — на одной руке пальцев хватит, коли считать примешься. С сынком видишься, к сынку ездишь, а меня-то что, напрочь из жизни своей вычеркнул? Чем же я перед тобой провинилася аль качадалки своей забыть не можешь?

— Ни к чему вы так, государыня. Чего уж между собой разные жизни путать. За все, что качадалка, как изволили вы сказать, мне, сирому да забитому, сделала, я по гроб жизни помнить ее буду, молебны заупокойные служить. Об себе забывала, как обо мне заботилась. Кусок последний отрывала.

— Любил ты ее… Крепко, знать, любил.

— Да какая любовь, Господи! В тех краях слов таких никто не знает. Живут люди бок о бок, выжить друг дружке помогают. Чего же еще-то? Там каждого запомнишь, кто трутом поделился, кто кремня одолжил, пороху отсыпал, а бабе заботливой да жалостливой и цены нет.

— Слушаю тебя, Алексей Яковлевич, понять не могу. Вроде все ты мне говоришь, что на сердце, а мне в словах твоих обида отдается.

— Какая уж тут обида, сразу и титуловать полным титулом стал!

— Выходит, права я. Алексей Яковлевич, Богом прошу, старыми деньками нашими заклинаю, скажи правду, не томи. Не только я императрица, я тебе просто Лизаве-тушкой была. Стихи тебе сочиняла, помнишь ли? А вот я за эти годы сколько раз их про себя твердила. Первые слова скажу и в слезы, таково-то обидно делается, жизни не оада, свет белый не мил.

Я не в своей мочи огонь потушить, Сердцем болею, да чем пособить? Что всегда разлучно и без тебя скучно, Легче б тя не знати, Нежель так страдати Всегда по тебе…

Ну, не мила тебе стала, серчать не стану. С тех-то деньков без малого пятнадцать годков прошло — кого они красят, хоть ты разимператрицею будь, разве не понимаю. Годам-то все равно…

— Не то, не то говоришь, Елизавета Петровна. Тебе-то годы на пользу пошли. Девкой загляденье была, бабой и вовсе раскрасавицей стала. Краше тебя нешто сыщешь.

— Так нравлюсь я тебе, скажи, скажи! Нравлюсь еще?

— И опять не то, Елизавета Петровна! Вот говорила ты, каково любила, огорчалась как, вспоминала. Может, правду говоришь, может, сама себя уговариваешь, бабе-то и самой не разобраться. Только одна-то ты дня не была. Разлуку-то свою горькую в неделю аль в целых две разменяла? Жалилась всем на обиду кровную от императрицы Анны Иоанновны, знаю. Меня поминала, тоже знаю. Даже с Разумовским обо мне толковала, и о том осведомлен. Да ведь с Разумовским — не с Маврой Егоровной.

— Вот ты о чем!

— Сама правды хотела, сама до конца и выслушай. Гневу твоего девичьего боялся, а царского не боюсь. Такое перевидал, что и страху-то во мне не осталося. В минуту сия жизнь кончится, и ладно — перекрещусь только да Господа поблагодарю, что отмаялся. А тебе, вишь, во дворце еще и правды захотелось, как десерту какого диковинного, будто сама той правды не знаешь. Камчадалку мою поминаешь — далась она тебе. Она-то мне выжить помогала. А чем Алексей Григорьевич, граф-то наш новоявленный, сановник первый империи Российской, тебе помочь мог? Любезного скорее забыть? От тоски да слез излечиться, снова птахой певчей защебетать? Не виню тебя, не виню, где там! Жизнь-то она у человека одна, да и кто знает, длины какой. Может, через час оборвется, может, год протянешь, а накажет Господь, и до ста лет доживешь. Ну, слюбилась ты с певчим своим, ну, деток прижила, ну, ночей одиноких да холодных не мыкала, и Бог с тобой! Счастья тебе да удачи, да царствования долгого, благополучного вместе с графом. А меня, Христа ради, оставь — не нужен я тебе, разве что для памяти, не более того. Только человек-то я живой, глядеть-то на все это, на благополучие семейное царское легко ли? Вспомнила ты меня, спасибо тебе, из ссылки вызволила, богатством несметным одарила, втройне спасибо, а в память деньков, о которых толковала, стихи про которые помнить изволила, сердца моего не трожь, не ищи ты со мной разговоров, не требуй слов особенных, ласковых.

— Постой, Алексей Яковлич! Ты свое сказал, теперича я скажу. Гнева на тебя не держу. Жаль только, год молчал, да что уж об этом толковать. Виновата перед тобой, как есть виновата! Мне бы ждать, мне бы у окошка косящата сиднем сидеть, на дорогу глядеть, а ну чудо случится, мил-любезный друг на троечке обратно прилетит. Помене бы любила, так бы и сидела, от жизни не отступилась. А меня такая тоска взяла, что руки на себя наложить хотела, головой об стенку билась. Знала, не будет троечки с дружком любезным, не будет и весточки никакой — Анна Иоанновна, разлучница треклятая, сама доглядит, сама обо всем позаботится. Вам, мужикам, тут бы горькую пить, а мне она, как вода, была: больше пью, горше на душе становится. Жила с Разумовским? Жила. Детей ему рожала — тоже верно. Хороший он человек, простой, чего не поймет, того не тронет, сторонкой обойдет, слова добрые найдет, веселить старается, да Бог с ним! Ты о камчадалке говорил, а я о нем тоже скажу. Только что ты о ночах моих знаешь, о думах неотвязных — все будто как надо, а сердце из груди рвется, места себе не найдет. Скажешь, какая той тоске цена? А про то одни бабы знают. Я, может, от тоски этой и о престоле думать стала, власти себе захотела, чтобы с каждым счеты свести, за каждую слезинку свою вдесятеро спросить. Искали-то тебя по Сибири, а я знала: не найдут — казню, лютой смерти не пожалею, хоть через то иная баба убиваться будет, счастья лишится. И то знала — ничего по-прежнему не станет. А надежду бабью, неразумную, имела — вдруг да вернутся те деньки слободские, а ну как все, что промеж нас легло, туманом утрешним разойдется. Неужто за тоску-то людскую и платы нет, чтоб по справедливости, чтобы каждому свое.

Да ладно, слова все это пустые! Сказала — не могла не сказать, а ни к чему они. Чего видеть-то меня хотел, Алексей Яковлевич?

— Отпусти, Елизавета Петровна.

— Как отпустить?

— Отпусти от двора — не прижиться мне здесь.

— Да ты что? Аль служба тебе твоя не нравится?

— Да что служба! Коли о правде заговорили, не могу я с графом Разумовским встречаться, каждый Божий день его бок о бок с тобой видеть. Разум одно, обида — другое. Отпусти, не томи.

— Куда ж ехать-то решил?

— Изволила ты, государыня, село мне на Волге подарить, большое, богатое — Работки. Я бы дом там построил, церковь благодарственную в память благодеяний твоих царских ко мне, грешному, там бы и жил.

— И не заскучаешь?

— Какая скука! Вот если б только…

— Говори, говори, Алексей Яковлич, ни в чем не откажу!

— Сынка бы со мной и дочку-красавицу…

— А вот об этом забудь! Живут они как племянники госпожи Шмидтши, так и будут жить, так и судьбу их устрою. Нечего злым языкам повадку давать — одних разговоров не оберешься.

— Родные ведь — а там без отца, без матери…

— Какие в царской семье родные. Да и лучше им отца с матерью не знать да забыть — легче жизнь проживут, Бог даст, зла меньше встретят.

— Государыня…

— Нет!

 

ЛОНДОН

Министерство иностранных дел

Правительство вигов

— Итак, оказывается, Лопухинское дело далеко не единственное, Гарвей. Бестужев или не сумел, или не захотел по-настоящему его осмыслить. Как следует из последней депеши, существовали и другие заговоры в пользу императора Иоанна.

— Вряд ли они заслуживают вашего внимания, милорд, речь идет о нескольких человеках, не имеющих поддержки ни в придворных кругах, ни в армии.

— Как нельзя более заслуживают, Гарвей, прежде всего потому, что самим фактом своего возникновения подтверждают — императрица Елизавета не пользуется безусловной популярностью и поддержкой, как нам пытаются представить. В одном из таких заговоров, помнится, были замешаны и гвардейцы?

— Если вы имеете в виду прапорщика Преображенского полка некоего Ивашкина. Он действительно намеревался прибегнуть к радикальным мерам — убить и императрицу, и ее наследника.

— Прапорщик был один?

— Нет, в его намерении собирались принять участие сержант того же полка и камер-лакей арестованной правительницы принцессы Анны.

— Иными словами, доступ во дворец в той или иной форме был обеспечен, а для убийства, как вы сами знаете, вполне достаточно трех брави, лишь бы у них была решимость и знание обстановки. Позвольте, но среди противников Елизаветы, мне кажется, мелькнул и какой-то более высокий офицер?

— Да, подполковник Иосиф Батурин. Но его планы выглядели иначе. Резидент доносил, что он хотел уничтожить графа Алексея Разумовского и возвести на престол наследника. Самое подозрительное в этой истории, по мнению нашего корреспондента, слухи о том, что Батурин якобы передал великому князю написанную то ли на иностранном языке, то ли просто латинскими буквами записку, которая и была перехвачена.

— Иными словами, появились сторонники наследника престола.

— И их совсем не мало. По словам Бестужева, в Тайной канцелярии очень много дел об оскорбительных речах против императрицы и, прежде всего, ее фаворита. Ходят также такие разговоры, что императрица решила раздарить семейству Разумовских всю Россию, и поэтому от фаворита надо любой ценой избавляться.

— Но разве Елизавета, действительно, стала испытывать столь сильное влияние Разумовского?

— Нисколько. При дворе вообще заметили, что она стала обращать повышенное внимание на некоего корнета конной гвардии Никиту Панина. Интерес оказался взаимным, и окружение императрицы приложило немало усилий к тому, чтобы отправить молодого человека на дипломатическую службу. Ему устроили место посла в Дании, а затем поспешили отправить на ту же должность в Стокгольм.

— Так в чем же дело?

— Думается, преимущественно в количестве родственников Разумовского, решительно заполнивших русский двор. И ни один из них не остается обойденным ни чинами, ни огромными земельными наделами — за этим фаворит не устает следить, а посторонним подобное транжирство, естественно, бросается в глаза.

— Сам Бестужев настроен против Разумовского?

— И да, и нет, судя по его отзывам и поступкам. Но он счел нужным женить одного из своих сыновей на племяннице фаворита — Авдотье.

— Сын, по-видимому, в отца.

— Как раз наоборот, милорд. Он очень долго сопротивлялся, и только железная воля отца вынудила его согласиться на брак. Впрочем, безусловно неудачный.

— Как можно об этом судить?

— Молодой Бестужев сразу же начал ссориться с женой, даже, как толкуют в Петербурге, бить ее, и каждая подобная ссора становилась известной императрице, что, естественно, вызывало ее недовольство. Вряд ли Бестужев-старший нуждается в подобных семейных осложнениях.

— Зная характер собственного сына, он, действительно, поступил неосмотрительно. Молодой человек служит?

— В том-то и дело, что нет. Его вполне удовлетворяют средства, доставшиеся от родителей.

— С рождением первого ребенка все скорее всего уладится.

— Если такое рождение будет иметь место. Молодая графиня потребовала немедленного развода, и дядя-фаворит как будто принимает ее сторону.

— На что же рассчитывал Бестужев?

— Думается, исключительно на увеличение богатств своей семьи.

— Это по-прежнему имеет для нее значение?

— Даже больше, чем прежде. Из меркантильных соображений канцлер приостановил даже строительство великолепной церкви в Москве, которую в свое время решил воздвигнуть в честь восшествия на престол Елизаветы.

— Неосторожный шаг! Надеюсь, вы не забываете напоминать нашему министру о необходимости щедрых подарков канцлеру?

— Бестужев и так продолжает оставаться нашим сторонником, милорд.

— Хорошие подарки никогда не вредили дружеским отношениям, Гарвей. Запомните это исходное правило дипломатической жизни — оно вас никогда не подведет. А что касается Бестужева, обратите внимание, с какой непревзойденной ловкостью он умеет готовить выгодные для России союзы. Хочу напомнить — это по его совету был поддержан русскими войсками дядя нынешнего наследника, Адольф Фридрих Голштинский, оказавшийся в результате объявленным наследником шведского престола. Возобновленное и подтвержденное родство со шведской короной! Подобную комбинацию непросто задумать и еще труднее осуществить.

 

ПЕТЕРБУРГ

Зимний дворец

Елизавета Петровна, А. П. Бестужев-Рюмин, графиня М. Е. Шувалова, граф А. Г. Разумовский

— Когда же вы умерите свое рвение, Бестужев! Который день подряд добиваетесь меня с докладом, и каждый раз это сущие пустяки, которыми вполне могут заниматься ваши приказные. Вы хотите убедить меня в своем усердии престолу — что ж, пока я верю в него. Но чем решили вы меня отвлечь от моих занятий на этот раз? И не тратьте времени попусту!

— Ваше императорское величество, я должен повиниться в нарушении мною всех дипломатических правил — мною вскрыты депеши господина маркиза де ла Шетарди.

— Вот те раз! Значит, правда. Маркиз сей час от меня пошел, от злобы позеленел, руки так и летают, губы дрожат.

— Есть от чего дрожать, ваше императорское величество! Наконец-то вы узнаете его истинное лицо.

— Да ты что, граф? Шутка ли депеши посла вскрывать! Лесток и тот, даром что маркиза недолюбливает, чуть не криком кричит, всеми бедами грозится. Так что ж делать-то теперь будешь, канцлер?

— Ваше величество, прежде всего прошу ознакомиться с содержанием депеш.

— Нет уж, голубчик мой! Кабы ты одной мне сообщил, что в них, а то так — перед всем белым светом. Неуместно императрице в такие игры играть. И близко ко мне с ними не подходи!

— Ваше величество, умоляю — речь идет о вас и только о вас. Вы не можете не знать, что на самом деле думает о вас этот двуликий Янус, прикидывающийся вашим покорнейшим слугой.

— Обо мне? Как обо мне? С какой такой стати?

— Маркиз осмеливается рассуждать о вас не только как о монархине, но и как об особе женского полу с совершенно непристойными примечаниями, да кстати и о приближенных к вам особах.

— Вона как! Чего это он разосмелился так? Подай сюда. Тебе чего, Мавра Егоровна?

— Лесток пришел, государыня. Видел, что Бестужев в личные апартаменты прошел, хочет в его присутствии с тобой объясниться. Насчет депеш-то этих, не путем вскрытых.

— А кто он такой, твой Лесток, чтобы по первому своему желанию к императрице входить? Это императрица пожелать может его видеть, а его дело сидеть да ждать, когда нужда такая придет. Коли придет. Как пришел к тебе, Мавра Егоровна, так и отправляться с Богом может. Волю какую все взяли!

— Государыня-матушка, вот и Алексей Григорьевич сказывал, что сей час к тебе поспешит, только разговор с маркизом кончит, успокоит его, улестит.

— И графу Разумовскому пошли сказать, что занята, что недосуг лясы с ним точить. Если что, за обедом потолкуем.

— Да что ты, матушка-государыня, как я Алексею Григорьевичу такое вымолвлю — язык ведь не повернется.

— Так что — тебе моя воля не закон? И ты умничать вздумала? Все до обеда подождете — дотерпите. Не видишь, с канцлером у меня тут государственные дела. Ступай, графиня, нечего зря притолоку-то подпирать, и так крепкая. Без тебя устоит. Где твои бумаги, Алексей Петрович?

— Ваше императорское величество, не смея занимать вашего драгоценного времени чтением маловажных подробностей, я заложил места, неопровержимо свидетельствующие…

— Знаю, какие места найдешь — не ошибешься. Ах, вот: «Любовь ее — самые безделицы, а прежде всего перемены туалета по четыре-пять раз в день повторенные». Сосчитал, значит! «…Не имея подлинного вкуса, Елизавета…» Ишь ты, даже без титула обходится, почтения не оказывает. «…Возмещает его пышностью и яркостью цветов, делающей ее похожей на заморскую птицу». Ах ты, кавалер распрекрасный, тебе только и ценить, а императрице Российской на твой солдатский вкус и одеваться.

— Вы дальше, дальше взгляните, ваше величество!

— Погоди ты, дай в точности разобраться. «Увеселение ее самое излюбленное окружать себя всяким подлым сбродом, лакеями, с которыми она проводит время во внутренних покоях своих, избегая даже придворного общества, в котором чувствует себя значительно хуже». Вот, значит, как выходит, маркиз ты мой сиятельный! Где уж цесаревне русской, порфиророжденной обхождение придворное знать! Как же сватали ее за короля-то вашего, за Людовика XV — со счету ведь с вашими королями собьешься! Уж как же руки ее для принца Шартрского просили? Тогда всем хороша была, а теперь, когда сама царствовать стала, рылом не выходит? Ой, пожалеешь, маркиз, подлая твоя душонка, о неучтивых своих словах, горько пожалеешь!

— Вот еще здесь, ваше величество: «А зло, которое от того происходит, весьма велико есть, ибо она, будучи погружена в таком состоянии…»

— Каком это таком?

— Что вы изволите время свое с придворными своими проводить. Дворян наших российских господин маркиз и вовсе за благородных не считает. «Будучи погружена в таком состоянии, когда она себя тем забавляет, что ее подданные к ней более адорации иметь будут и что потому она меньше их опасаться имеет. Всякая персона высшего ранга, нежели те, с которыми она фамильярно обходится, в то время ей неприятна».

— Не его это дело, с кем время проводить желаю. Дай сама погляжу. А это еще что: «Былая привлекательность… расползающаяся фигура… обвисший подбородок, желтоватая кожа…» Нечего мне больше здесь глядеть. Все! Твое это, Алексей Петрович, дело, а чтобы маркиза и духа не было в Петербурге.

— Это будет довольно затруднительно, ваше величество.

— Знать ничего не желаю! Сей час чтоб сбирался. Пусть в Париже перед королем суды свои выносит, пусть королеву французскую судит, а мне такого посланника не надобно!

— Государыня, следует изыскать претекст — причину какую, чтоб удалить посла.

— Вот и ищи причину. По мне любая хороша.

— Если позволите, ваше императорское величество, в соответствии с истиной я бы сослался на вмешательство во внутренние дела державы вашей.

— Вот и ладно. Не для того он здесь сидел, чтоб императрицу судить, а чтоб с империей моей дружбу водить. Вздумал сплетни плести, неучтивствами заниматься, пускай прочь идет, и чтоб ноги его более в России не бывало. Это еще кто без доклада ломится?

— Государыня-матушка, я тут ушам своим не поверил — не иначе Мавра Егоровна второпях перепутала — будто не желаешь меня видеть. Так сердце-то и оборвалося. Чем тебя, матушка, разгневал слуга твой безответный Алешка, скажи, не томи.

— А, это ты, граф Алексей Григорьевич, войди, войди, куда как ко времени пришел. И ты, Мавра Егоровна, заходи. Хочу вам первым канцлера Российской империи представить. Знакомьтесь — граф Алексей Петрович Бестужев-Рюмин, прошу любить да жаловать.

— Канцлер… На все твоя воля, матушка. Только как же дела с маркизом-то дипломатические, крику на всю Европу не оберешься!

— Крику, говоришь. А какой тут крик, когда мы своей волей ему убраться из нашей державы приказали.

— Как убраться? Да почему?

— Потому что не посол он здесь больше! Не желаю такого посла от Франции — и весь сказ. Вот канцлер сейчас указ заготовит да письмо королю французскому, тут и подпишу.

— Матушка-государыня, погоди, дай с мыслями собраться, словечком с тобой отай перекинуться.

— А чего это мне, Алексей Григорьевич, с тобой по делам государственным секретничать. Не твоя епархия, дружок, не твоя околица. Это уж как канцлер — ему внешней политикой державы нашей распоряжаться, ему мне докладывать — нам с ним вдвоем и толковать, если что. Вы уж с Маврой Егоровной лучше к столу отправляйтесь, время самое что ни на есть обеденное, поди, проголодалися, а мы с Алексеем Петровичем все вмиг кончим.

 

ЛОНДОН

Министерство иностранных дел

Правительство вигов

— Милорд, седьмого марта скончалась принцесса Анна.

— Через четыре с половиной года после воцарения императрицы Елизаветы. Императрице положительно везет, хотя и это время должно было показаться ей вечностью. Так или иначе, со смертью Анны проблема Брауншвейгской фамилии в значительной мере теряет свою остроту.

— Да, Анна отличалась необъяснимым при ее в общем безвольном характере упорством, когда, несмотря ни на какие посулы, не согласилась подписать за сына отречение от престола.

— Просто ей хватило здравого смысла понять — никакие обещания не были бы выполнены. Сохраняя за сыном право на престол, она сохраняла жизнь всей семьи.

— Жизнь в тюремных условиях!

— У меня давно сложилось впечатление, что чем хуже условия жизни, тем сильнее человек начинает цепляться за свое существование.

— Парадокс натуры.

— Я бы сказал — ее закон, благодаря которому человек способен выжить, а человеческий род продолжать свое существование.

— Но должен же быть при этом какой-то стимул.

— Надежда. Самая обыкновенная надежда, Гарвей, которая для каждого облекается в иные одежды. Побывав во дворце, имея уже провозглашенного императором сына, принцесса имела достаточно оснований рассчитывать на чудесный поворот судьбы. И, откровенно говоря, если бы престол Священной Римской империи принадлежал не Фридриху II, а Марии Терезии, надежды ее обрели бы реальность.

— Но все это в сослагательном наклонении, неправда ли, милорд. Пока Мария Терезия сама нуждается в помощи и безрезультатно добивается от союзников вмешательства, чтобы самой утвердиться на престоле.

— Вот вы сами себе и ответили: пока. Это «пока» и позволяло принцессе жить. Парадокс заключается в ином: ей, несомненно, придавало силы постоянное несогласие с нелюбимым мужем, который готов был отречься от всех надежд ради минутного улучшения условий. Да, но вы не сказали, что явилось причиной смерти?

— Официально — тяжелая лихорадка, в действительности — родильная горячка. Пятые роды в ее двадцать восемь лет и безо всякой медицинской помощи.

— У Брауншвейгской фамилии нет врача?

— Нет, а Анне было отказано даже в повивальной бабке.

— Жестоко. А ребенок жив?

— Бестужев в этом не сомневается. У него есть свои пути информации, тем более речь идет о мальчике.

— О мальчике?

— Да, у принцессы уже третий сын. В прошлом году она разрешилась мальчиком, которого окрестили Петром. Сейчас к принцу Петру присоединился принц Алексей. Откровенно говоря, трудно себе представить, как принцесса справляется с такой многочисленной семьей, не имея никакой прислуги.

— Но это уже мелочи. Какова позиция русского правительства в отношении фамилии?

— О смерти принцессы официально объявлено в газетах. Причем в царском указе императрица Елизавета предлагает всем желающим проститься с усопшей, причем любопытная оговорка — проститься без озлобления. Остается предполагать, Елизавета пожелала подчеркнуть, будто ее приход к власти был связан с неким народным недовольством против правительницы.

— Не уверен, есть ли смысл в подобной оговорке. Однако это означает, что принцессу собираются похоронить не в месте ссылки.

— О, нет. Ее тело доставлено в Петербург и выставлено для прощания в Александро-Невской лавре. Наш министр обращает внимание на то, что покойная одета в самое скромное темное платье, без орденских знаков и драгоценностей. Срок прощания с телом сокращен до нескольких дней.

— Дети, муж, конечно, отсутствуют?

— О них нет и речи. Анна названа принцессой Мекленбургской и должна быть погребена рядом с матерью, герцогиней Мекленбургской Екатериной. Траур при дворе не объявлялся.

— Судьба семьи?

— Начать с того, что факт рождения принцев тщательно скрывается, из двух дочерей известно лишь о старшей. Во время ареста фамилии кто-то из гвардейцев уронил ее на пол, и она осталась глухонемой.

— А место жительства фамилии?

— Канцлер решил его сохранить прежним. Всякое перемещение неизбежно связано с появлением новых свидетелей, чего Елизавета не намерена допустить.

 

НОВГОРОД

Дом вице-губернатора

Н. И. Зиновьев, Федор Ртищев, Л. И. Орлова, родственники

— Горе, горе-то какое неизбывное, матушка Лукерья Ивановна! И как же ты теперь, бесчастная, с детками да домом управляться станешь? И каково-то все у вас ладно сложилося — супруг красавец да умница, сыночков Господь Бог пятерых послал — один другого краше, растить бы вам их да радоваться, ан такая беда. Осиротели, враз осиротели, каково-то теперь их тебе поднимать будет?

— Уймись, Акулина Анисимовна. Сестре и без тебя тяжело, а ты еще воем своим сердце ей рвешь. Проку-то от слов твоих жалостливых никакого, мука одна.

— Что это ты, Николай Иванович, со строгостями-то какими? Так уж исстари ведется: покойника оплакать, вдовушку горькую пожалеть. Ей же легче станет.

— Легче не легче, а уймись. Тут и впрямь не сообразишь, что делать. Совета у умных людей просить надо, а не голосить на всю округу. Может, ты, Федор Петрович, что присоветуешь.

— Так сестрица у тебя, Николай Иванович, и сама хозяйка что надо. Гляди, в каком порядке дом да поместье держит.

— Держала, Федор Петрович, — за мужниной спиной держала. А теперь на кого опереться-то? Старшенькому — Ивану едва тринадцать стукнуло, Григорию — двенадцать, Алексею — одиннадцать. О младшеньких и вовсе говорить нечего: Федору — пять, а с Владимира платьица еще не сымали. Всего-то три годочка исполнилось. Вот и поди соображай! Накормить, напоить, одеть по-нашему, по-простому — не труд, так ведь учить надо, а там и на службу пристраивать.

— Со службой, полагаю, дело простое. Они, поди, в военную покойным Григорием Ивановичем записаны?

— Да вот как раз и сестрица подошла. Лукерыошка, Федор Петрович интересуется: записаны ли орлы твои в службу.

— Записаны, записаны, да только старшие трое. О младшеньких покойник позаботиться не успел. Веку ему, родимому, не хватило.

— Тише, тише, сестрица, какой прок от плача-то. Господь дал, Господь и взял — не нашего ума дело. Ни корить судьбу, ни плакаться христианке не пристало. Мы вот тут в рассуждение вошли, как помогать-то тебе.

— За милость вашу спасибо, а только я так положила в Люткино наше уехать. И Григорий Иванович теперь там лежит около гробов родительских. И я там доживать век свой стану. Да и с хозяйством лучше управляться. Известно, какого управляющего ни возьми, свой глазок — смотрок, чужой — стеклышко.

— Оно вроде бы и так, Лукерья Ивановна, да только не поднять вам в деревне молодцов ваших. Учителя нужны справные, чтобы потом с гвардией какой осечки не вышло. В полку тоже без образованности далеко не уйдешь.

— Твоя правда, Федор Петрович, одним учителем там не обойтись. В городе-то и надежней, да и дешевле выйдет. Отправишь, Лукерьюшка, старших-то в полк, тогда и вздохнешь посвободнее.

— Какое посвободнее, братец. Я тут в ночи-то бессонные после Григория Ивановича моего то слезами зальюсь, то прикидывать начинаю. В полк-то голыми да босыми не отправишь. Тут и снаряжение справить надо, и лошадей, и людей с каждым послать. Вот и выходит — нельзя мне надолго от хозяйства отлучаться. Иван мой хороший помощник растет, во все вникает, от отца на шаг пе отходил — всему учился, все перенимал, да довериться-то ему рановато. Сколько лет еще дожидаться придется.

— А уж это, Лукерья Ивановна, как Господь рассудит. На все Его святая воля. Захочет, так и через год хозяина рядом с собой увидишь. Только учиться ему все равно надо. Чтобы за хозяйскими заботами от учителей не отлынивал. Есть у него, слыхал я от покойного Григория Ивановича, такой грех. Так ли?

— Да уж не знаю, что и сказать, Федор Петрович. При муже-то я этими делами не занималася, и он меня, как говаривал, попусту не тревожил.

— Вникнешь, сестрица, не велика премудрость. Главное — племяннички мои промеж собой дружны, друг дружку в обиду нипочем не дадут, так гуртом и держатся.

— Григорий Иванович так им наказывал, чтобы всегда вместе, чтобы промеж них никаких ссор да распрей не было.

— Вот это помню, как Григорий Иванович им про свой Бежецк рассказывал. Как были в Великом Новгороде промеж новгородцев распри великие, никто друг дружке уступать не хотел. А было это задолго до того, как Москва строиться начала. Так вот те, что послабее оказалися, подчиниться не согласилися и на берег Мологи бежали, свой город построили, от беженцев Бежецком названный.

 

ЗВЕНИГОРОД

Поместье Н. Голицына

Елизавета Петровна, князь Н. Голицын, И. И. Шувалов

— Вечер-то какой расчудесный! Теплынь. Цветами пахнет. Хорош сад у тебя, князь, до чего ж хорош.

— Спасибо, государыня, за привет да ласку, только какой у меня сад — так, баловство одно. Вот у его сиятельства графа Алексея Григорьевича и впрямь райский сад. Мы через Москву-реку на него глядим, наглядеться не можем: год от года лучше расцветает.

— А я, князь, простые сады люблю, как на духу признаюсь. Парки искусные — это расчудесно, так по ним как по зале бальной идти надобно — и платье как положено, и свита кругом. По аллее густой да темной не пробежишься, как, бывало, в слободе-то моей Александровой. Сумерки настанут, ни зги не видать, соловьи одни щелкают. В стриженных-то садах соловьи не живут.

— Так-то оно так, государыня. Соловей — птица вольная, и воздух ему вольный, легкий нужен. Тогда и прилетает, и песни поет.

— Под Звенигородом у вас и соловьи особенные. А в Петергофе аль Царском селе не приживаются, гнезд вить не хотят.

— Может, моря, государыня, боятся.

— В Царском-то моря? Да ты бывал ли там, князь?

— Откуда же, государыня. Велика честь — не по мне.

— Что это ты прибедняешься, хозяин. Из роду, чай, высокого, княжеского.

— Род родом, ваше величество, а жить по средствам надо — по одежке протягивай ножки, мудрость-то отцовская говорит. Да мы и не жалуемся, нам и на вотчинном владении хорошо, а уж как вы, государыня, посетить изволили, так и вовсе боле ничего не надобно. Осчастливили на всю жизнь, в роды и роды.

— Вот и ладно, коли от сердца говоришь, вот и хорошо. А что, князь, кавалер-то этот у тебя в гостях — Шувалов, что ли?

— Так точно, государыня, Иван Иванович.

— Сродственником приходится?

— Никак нет. Свойственником стать может, если Господь благословит.

— Это как же?

— Намерение у меня такое на сестрице ихней жениться единственной, да не знаю, какое расположение у Ивана Ивановича будет.

— А чего ж ему за тебя сестру не отдать?

— Да много беднее я их.

— Ты, князь Голицын, беднее?

— Конечно, государыня. Иван Иванович деньгами не обижен и за сестрицей приданое, довелось слышать, немалое дать хотел. Только по мыслям ли ему придусь, в том я неизвестен.

— Посватать, что ли, князь? Да еще от себя тебе на свадьбу приложить, чтобы шурин твой будущий не сомневался?

— Не знаю, как вас, милостивица вы наша, благодарить! По гроб жизни обязан буду, хоть и без того за вас, государыню нашу, живот готов положить.

— Ну, зачем уж сразу и живот класть. Ты поживи, поживи, хозяин дорогой, жизни порадуйся, с хозяюшкой молодой повеселись, деток роди. Только что-то и с такой свахой будто сомневаться в чем изволишь? Ну-тка, выкладывай, что на душе-то? Может, невесте не люб, насильно брать собрался? Вот тогда не помощница я тебе и от слова своего сей же час откажусь.

— Все-то вы, ваше величество, угадаете, ровно в сердце глядите! Иван Иванович и вправду человек особый.

— Царице откажет?

— Как можно! Только…

— Договаривай, договаривай.

— Ученый он больно, на языках скольких, как на русском, толкует и пишет, книг одних сколько прочел, с философами французскими, сам сказывал, в переписке состоит. Ему сам господин Вольтер писал, что знаниям его изумляется, что в таком возрасте молодом быть таких знаний не может, что изумляется его осведомленности, феномен подлинный Иван Иванович. Иван Иванович и в музыке толк знает, другому бы капельмейстеру заезжему поучиться. С учеными людьми дружбу водит. Есть вот такой Михайла Ломоносов…

— Знаю, знаю. Оды отлично сочиняет. Стихотворец отменный.

— С ним вот Иван Иванович часами толковать изволит. Михайла у него в доме, как свой человек, все стихами Ивана Ивановича одаривает, а тот ему еду и питье со своего стола да с погребов самые лучшие посылает, о костюмах тоже заботится.

— Так женитьба-то твоя при чем, не пойму?

— Не прост ли я господину Шувалову покажусь для сестрицы его?

— А сестрица шуваловская что же, тоже все книжки читает?

— Прасковья-то Ивановна больше от братца перенимает. Очень его почитает, даром что братец сводный ей, господин Шувалов.

— Это по ком же — по батюшке аль по матушке?

— Того, государыня, не скажу. Обронил как-то Иван Иванович, что сводные, мол, они, а переспросить-то мне и ни к чему.

— И то правда, чего в чужой жизни копаться. Породнишься и так узнаешь. А пока позови-ка мне ученого нашего, потолковать с ним хочу, рука у меня легкая.

— Дай Бог тебе, государыня наша, всяческих благ да радостей. Бегу, государыня, бегу.

— Ваше императорское величество, князь поведал мне счастливую весть, что вы пожелали видеть меня — признательность и восхищение лишают меня слов.

— Садись, садись рядом, Иван Иванович. Вон сколько слов хороших о тебе со всех сторон слышу, а тебя самого во дворце не видала. Чего ж ты хоромами моими пренебрегаешь аль скуки боишься?

— Ваше величество, вам ничего не стоит наказать меня, но не за вину — за беду мою.

— Беду? Как это?

— Я никогда не имел чести быть допущенным в ваши чертоги, и мысль о вашем императорском величестве была всегда мыслью о божестве, лицезреть которое вблизи я недостоин.

— И как же это ты так решил — достоин, недостоин? Не тебе судить — чай, дворцовые порядки знаешь.

— Вы обращаетесь к моему детству, ваше величество. Но то, что доступно ребенку, часто становится недостижимым в зрелые лета. Я не вижу в себе никаких талантов, которые давали бы мне право просить о месте в окружении вашем.

— И тут тебе, Шувалов, самому не решать.

— Простите, ваше величество, если мое суждение оказалось слишком решительным перед лицом моей монархини.

— А коли б не монархини, а просто дамы?

— О, тогда бы я не испытывал никаких сомнений!

— И все равно бы не пришел?

— Напротив — пренебрегая разрешениями, я постарался бы доказать, что могу заслужить внимание дамы. Самой прекрасной дамы на земле.

— Поди, пробовал, и не раз?

— Не приходилось, ваше величество. Только милостивые слова ваши дали выход сокровенным мыслям, в которых я сам себе признаваться не решался.

— Может, жениться собираешься?

— И в мыслях такого не имел.

— Что ж так? Вот я к тебе свахой за сестрицей твоей — князь Голицын руки ее просит.

— Какое ж это сватовство, ваше величество! Одного слова вашего достаточно, чтобы все совершилось по воле вашей.

— Да не хочу я, чтоб по царскому слову!

— О, ваше императорское величество, разрешите мне не отвечать, иначе я рискую оказаться недостаточно учтивым.

— Да нет уж, говори, приказываю, говори!

— Вы вырываете слова эти у меня насильно, ваше величество!

— Пусть, мой грех. Так что же сказать-то хотел?

— А то, ваше величество, что имел я в виду не царское слово.

— Какое же еще?

— Прекрасной дамы. С царями спорят, с красотой никогда. Я жду наказания за свою дерзость, ваше величество.

— За дерзость, говоришь… Это ты сейчас про красоту-то придумал?

— Всегда так думал, с тех пор как увидел вас во дворце.

— Когда ж то случилось?

— Тому лет пятнадцать. С тех пор не знаю и не могу вообразить иной красоты воплощенной.

— Изменилась я с тех пор, Шувалов…

— О, вы стали еще прекрасней, ваше величество, и вы это знаете! Самые прекрасные кавалеры Европы повторяют вам это каждый день, не сомневаюсь. Чем вас могут удивить мои слова! А когда вы скачете на лошади, спрыгиваете с седла, кто может удержаться от возгласа восхищения! Я не говорю о танцах — они ваша стихия, и вы не знаете себе в них равной. Но, ради Бога, простите, ваше величество, я опять позволил себе забыться в присутствии монархини и заслужил десятикратное наказание.

— Да нет, не сержусь я на тебя, Шувалов…

— Благодарю вас за милосердие, но все же я могу его исчерпать своими неуемными восторгами. Вам станет скучно, государыня.

— А вот поди ж ты, не становится!

 

Тверская губерния

Сельцо Люткино

Л. И. Орлова, Н. И. Зиновьев, Акулина Анисимовна

— Братец, родненький, наконец-то! Все глаза проглядела, тебя ожидаючи. Сказывай, сказывай, милостивец, что робятки мои, что со службой ихней, здоровы ли? Чего так долго не ехал? Акулина, Акулина, распорядись самоварчик раздуть, на стол собрать! Да проворней, Господи, не видишь, Николай Иванович приехал?

— Вижу, матушка, все вижу, да не гони ты меня, никак и мне про баричей наших узнать хочется. Не чужая, чай!

— Лукерьюшка, сестрица, да не лотошись ты. Сей час все узнаешь. С новостями хорошими приехал, так что душой успокоишься.

— Ой, слава тебе, Господи, слава тебе! С полком-то что вышло, братец?

— А то и вышло, что всех троих по старой записи в Преображенский полк и определили. Так я тебе скажу, сестрица, младшим-то удалось в полку остаться только потому, что командир решил не разлучать братцев-то. Как они вместе с моими сынками выстроились, как командир на них глянул, так и руками развел: больно хороши парни, говорит. Всем взяли: и ростом, и осанкой, сажень косая в плечах, лица — кровь с молоком. Ты мне, сказал, целую гвардейскую роту привел, спасибо тебе, а матушке ихней, супруге Григория Ивановича поклон особый, что красавцев да удальцов таких вырастила.

— Вот утешил-то, братец, вот утешил! А пробовать-то их господин командир не стал?

— Как не стал! И про грамоту спросил, и об арифметике дознался, и как на коне держаться умеют, и из ружья стрелять. Веришь сестрица, тут уж лучше всех Алексей Григорьевич наш отличился.

— Да полно тебе, Николай Иванович!

— Полно не полно, а так уж вышло. Да еще Алексей Григорьевич на немецком диалекте пару слов сказал. Капитан при том из немцев был, растаял прямо. «Молодец, говорит, отличный зольдат будешь».

— Так ведь и Гришенька бы мог.

— Григорий Григорьевич, как всегда, заленился, утруждать себя не стал. Ну а Иван Григорьевич, он у нас в науках послабее.

— А племянничек-то мой Василий Николаевич как?

— Не положил охулки на руку, Лукерьюшка. Одно слово — наша, зиновьевская кровь.

 

ЛОНДОН

Министерство иностранных дел

Правительство вигов

— Отставка Алексея Разумовского! Невероятно.

— Не так уж невероятно, если себе представить, что императрице Елизавете за сорок. Это ее последний шанс как женщины, и она решила использовать его.

— Но вы сами любите повторять, милорд, что у высокорожденных дам, тем более коронованных особ, не бывает последнего шанса.

— Я имел в виду не успех Елизаветы как женщины — об этом действительно было бы смешно говорить в отношении императрицы, а ее попытку изменить свою жизнь. Очередная иллюзия, будто смена фаворита может зачеркнуть все те неприятные воспоминания, которые связаны с его предшественником.

— Каким же образом, в таком случае, наш резидент в предыдущей депеше сообщал об исключительно возросшем влиянии Разумовского и его деятельном участии в политической жизни?

— Именно эта деятельность и могла спровоцировать исподволь назревавшее решение императрицы. Ведь Елизавета никогда не поощряла вмешательства графа Разумовского в государственные дела.

— Резидент писал, что императрица отправилась вместе с фаворитом в Новый Иерусалим на богомолье, па дороге провела несколько дней в подмосковной графа. Поездка не была омрачена никакими ссорами или разногласиями. Столь же безоблачным было и возвращение. О нем писали русские газеты.

— Простите, Гарвей, но вы сами обратили мое внимание на раздачу некоторых придворных чинов.

— Но это было всего лишь возведение в чин камер-юнкера некоего никому не известного Ивана Шувалова.

— А ведь мы достаточно давно следим с вами за этим «никому не известным человеком».

— Но, милорд, само по себе подобное сообщение ровным счетом ни о чем не говорило. Чин слишком незначителен, и мало ли особ получает постоянно гораздо более высокие назначения!

— Вы полагаете, Гарвей, что Ивану Шувалову будет трудно опередить их всех в продвижении по лестнице славы и почестей, если только «случай» окажется достаточно продолжительным?

— Конечно, нет. Но как мог граф Разумовский так покорно и без сопротивления выполнить волю императрицы? Русский двор заполонен его родственниками!

— И тем не менее. Для того, чтобы удержаться на подобном месте или хотя бы попытаться бороться за него, надо располагать собственной партией, а своей партии Алексей Разумовский никогда не имел.

— Он проиграл, когда императрица не захотела венчаться с ним.

— Мы не располагаем достаточно точными сведениями, собиралась ли Елизавета после вступления на престол венчаться с фаворитом или была обвенчана с ним раньше. Сегодня это не имеет значения. Морганатический брак не послужил бы препятствием для монаршьего брака. Меня занимает иной вопрос: не посоветовал ли кто императрице воздержаться от опрометчивого шага, будь то венчание или признание ранее заключенного брака. Во всяком случае, Елизавета должна быть признательна подобному советчику.

— Но так или иначе, покои графа уже занял Иван Шувалов.

— Каковы его отношения с канцлером?

— Резидент уверяет, что они сложились задолго до фавора Шувалова и носили самый дружеский характер.

— Ах, да, припоминаю, та история с письмом старшего брата канцлера. Значит, за прошедшие годы перемен не произошло?

— Разве в сторону подчеркнутой почтительности и предупредительности со стороны канцлера. В Петербурге ходят слухи, что именно Бестужев поддержал Елизавету в ее желании расстаться со старым фаворитом, если только не посоветовал остановить свой выбор именно на Шувалове.

— А позиция наследника?

— Тут все выглядит достаточно странно. Наследник ненавидит канцлера за его антипатию к Пруссии, но отношения с Шуваловым у него опять-таки дружеские.

— Великий князь совершенно неспособен к дипломатии.

— Он и не делает никаких шагов к установлению добрых отношений с Шуваловым. Это фаворит своей неизменной нарочитой почтительностью сумел вызвать его расположение. Как ни странно, Шувалов очаровал даже внука императрицы — маленького великого князя Павла, который считается с ним больше, чем с собственными родителями, и находится в постоянной переписке.

— Короче говоря, новый фаворит — это мудрый шаг императрицы, удовлетворивший сразу всю семью.

— Нет, милорд, мы забыли о великой княгине.

— Но какое ей дело до Шувалова, а главное — ее собственное положение слишком шатко, чтобы конфликтовать с фаворитом.

— Великая княгиня, как указывает резидент, не конфликтует, она просто не любит Шувалова и не старается этого скрывать.

— Здесь возможен иной ключ к решению загадки. Великая княгиня, по словам того же резидента, стала последнее время обращать внимание на отношение к ней придворных кавалеров, достаточно откровенно флиртовать, если не сказать больше, и сдержанность Шувалова может просто ее раздражать.

— Если принять во внимание, что именно двое — новый фаворит и великая княгиня — отличаются среди всего двора своей образованностью, литературными и даже учеными интересами. Великая княгиня единственная, кто может в полной мере оценить эрудицию и тягу к наукам фаворита. Для самой императрицы эти качества не имеют никакого значения.

— Не будьте столь категоричны, Гарвей, в отношении императрицы к ее новому избраннику. Он представляет полную противоположность невежественному графу Разумовскому, и не в этом ли причина его возвышения. Елизавета может сама не интересоваться науками, но что если ей просто импонирует просвещенность любимца? К тому же род его занятий может ассоциироваться для стареющей женщины с возрастом прекрасного кавалера. Кстати, сколько лет Шувалову?

— Он ровно на двадцать лет моложе своей высокой покровительницы.

— Тогда все, что он делает, в ее глазах будет восхитительным — таков закон человеческой природы.

 

ЛИФЛЯНДИЯ

Квартиры Преображенского полка

Братья Григорий и Алексей Орловы, С. А. Бредихин

— Однако, господа, жизнь российского императорского дворца мало в чем уступает версальской!

— По части интриг?

— Любовных интриг, Григорий Григорьевич.

— Неужто господин Шувалов, несмотря на всю ученость, так быстро лишился дворцовых апартаментов? Кто же преемник?

— Я бы на твоем месте, Алексей Григорьевич, нашел другую тему для шуток. Иван Иванович в полной силе и скоро станет едва ли не один представлять императорскую власть.

— И в мыслях не имел над ним смеяться. Но тогда кого ты имеешь в виду, Сергей Александрович?

— Господа, господа, берусь угадать. Исходя из множества разговоров и сплетен, речь идет о великой княгине, верно?

— Угадал, Гришенька. И на этот раз наша ученая женщина решила соревноваться на поприще Амура и Венеры. Изменился только партнер.

— Однако императрице не будет хватать времени высылать из России всех претендентов на запрещенные утехи при Малом дворе. И вообще, что же станет с очаровательным Сергеем Салтыковым?

— Подождите, но, кажется, это довольно долгая история?

— Так и есть, Алексей Григорьевич. Сергея Васильевича назначили камергером Малого двора. Сказалась дружба императрицы с его матушкой Марией Алексеевной, урожденной княжной Голицыной. Сергей Васильевич своим веселым и легкомысленным нравом совершенно очаровал великого князя.

— Этого угрюмца и прусского брюзгу?

— Вот-вот, Гриша, именно его. С Салтыковым великий князь начал смеяться, веселиться и даже не заметил, что планы вертопраха шли гораздо дальше и имели в виду великую княгиню.

— Бог мой, да чем же эта «фам саванте» могла прельстить придворного ветреника? К тому же она плохо танцует и у нее крупные желтые зубы. Во всяком случае, так говорили.

— И были недалеки от истины. Тем не менее Сергей Васильевич настолько втянулся в эту амурную авантюру, что даже для прикрытия решил жениться на Матрене Павловне Б ал к.

— Бредихин, ты зашел слишком далеко в своих вымыслах. Все знают: красавчик Салтыков женился по любви.

— Знают, с его слов. Но он же сам не стеснялся говорить, что дал состояться этому браку исключительно в минуту ослепления. Два года спокойного существования при дворе великого князя он себе, во всяком случае, обеспечил. Великий князь по-прежнему продолжал благоволить своему камергеру и называть его даже верным и преданным другом. Конец идиллии положила вездесущая графиня Шувалова.

— Э, и здесь пресловутая Маврушка свою пухлую ручку приложила! Ей-то что за печаль?

— Не печаль, а расчет. Она передала сплетни своей царственной приятельнице, и Салтыков вынужден был проследовать в длительный отпуск. Злые языки уверяют, что императрица получила истинное удовольствие, наблюдая за расстройством нервов великой княгини.

— Так что, великая княгиня и впрямь привязалась к красавчику?

— Это тебя удивляет, Григорий Григорьевич? Главное удивление, что эта невозмутимая статуя не сумела скрыть своих чувств. Где там! Она твердила своим собеседникам, и не только доверенным, что Салтыков прекрасен, как день.

— Да она никак сочиняет вирши?

— Не исключено. К тому же она расхваливала красавчика за прелесть обращения и мягкость манер. 3 повторяю буквально ее слова — они стали известны всему двору. Но больше всего ей недоставало тех длительных прогулок верхом, которые она совершала с камергером чуть не ежедневно и притом в любую погоду. Разлука случилась в 1752 году, а в начале 53-го Салтыков снова оказался в Петербурге.

— Но роман, поди, успел поостыть.

— То-то и оно, что нет. Мало того, Салтыков, говорят, стал посредником между великой княгиней и канцлером.

— Который, как будто, спит и видит на престоле Павла Петровича с великой княгиней в качестве регентши. Во всяком случае, это целиком отвечает его англофильским позициям.

— Значит, сама великая княгиня ничего не имеет противу подобной схемы?

— Еще бы. Но ты, Алексей Григорьевич, забегаешь вперед по сравнению с естественным ходом событий. Отношения у великой княгини с канцлером завязались ДО рождения великого князя Павла Петровича. То-то и оно, что ДО, когда великая княгиня была бездетной.

— Ничего не понимаю!

— А уж это дело твое — поймешь или не поймешь. Только сообщаю для твоего сведения. Вернулся красавчик из ссылки своей в феврале 53-го, великий же князь Павел Петрович на свет появился 20 сентября 54-го.

— О чем ты, Бредихин? Ведь если так рассудить…

— Что рассудить-то, Григорий Григорьевич? Девять лет великая княгиня замужем пробыла, ни тяжелой не ходила, ни выкидышей не имела, а тут на десятом году сыночка принесла. Одно лишь невдомек, почему бы великому князю такому подарку не обрадоваться?

— Постой, Бредихин, разве не красавчика с радостным известием к какому-то королю отправили?

— Все верно, к шведскому. Адольфа-Фридриха осчастливить новостью.

— Выходит…

— Э, братец, суди как знаешь. Только покуда великая княгиня в тягости была, красавчик за другими придворными дамами волочиться начал. Очень его за это великий князь одобрял.

— А красавчик что же?

— Что красавчик? Императрица Елизавета Петровна больше его в Петербурге держать не пожелала. Из Швеции вернулся, помнится, в Гамбург резидентом направили, из Гамбурга посланником в Париж, а там снова в Гамбург.

— Говорили, редким мотом был.

— А чего ж не мотать, когда каждая дама за него платить долги готова была. Уж на что великая княгиня не при деньгах, а и то, поговаривали, раскошеливалась. Великая княгиня опять своих обид не скрывала — кому ни попадя жаловалась на легкомысленную жизнь былого камергера. Тяжело он ей достался.

— Неужто до великого князя ничто не доходит?

— Если и доходит? Не дорожил он супругой смолоду, нынче и вовсе в тягость она ему стала.

— Господа, а что ж насчет Шувалова болтовня одна?

— Это какого, не Андрея ли Петровича, Маврушкиного сына?

— Его самого.

— Что ж, мог и он великой княгине показаться, коли государыня его с матушкиной подсказки в Париж направила. Даром-то по Европам гулять не отправят.

 

ПЕТЕРБУРГ

Зимний дворец

Елизавета Петровна, М. Е. Шувалова

Чтой-то? Никак лес шумит. Высоко-высоко. В поднебесье. Ветром вершины гнет… Нет, не лес — галька на берегу. В Петергофе. Волна набежит на берег да и отступит. А они за ней — шуршат, шуршат. Глаза б приоткрыть. Да нет, плывет все округ. Подушка из-под головы уходит. Лучше так лежать. Зажмурившись.

Половица скрипнула. Дышит кто-то…

— Государыня-матушка, никак проснулась? В себя приходит. Слава тебе Господи, слава тебе…

— Ты что ли, Мавра Егоровна?

— Я, я, государыня-матушка, царица ты наша ненаглядная. Кому ж около тебя неотлучно быть, как не твоей Мавре. Вот и дождалась радости. Сейчас, сейчас Ивана Ивановича кликну. Тут он — которую ночь в антикаморе на креслице дремлет. Отсоветовала я ему возле постели твоей сидеть. Отсоветовала — прогневаешься, мол. Послушался голубчик, а от дверей ни на шаг не отходит. Кушанье обратно отсылает. Какая уж тут еда, говорит…

— Не смей, Маврушка, слышь, не смей…

— Чего не сметь, матушка? Все исполню!

— Не зови Шувалова.

— Да как же о радости такой ему не сказать? Чай, не чужой.

Страшна, поди, как смертный грех.

— Ой, что ты, что ты, красавица наша! При свече вижу — хороша. Дай занавеси-то отдерну…

— Перестань, Мавра. Нечего меняутешать. И занавеси оставь. Так покойней. Что было-то со мной? Ничего не помню.

— А не помнишь, еще лучше, государыня-матушка. Чего дурное-то помнить. Заслабла ты маленько. Обеспамятела. А вот теперь в себя пришла.

— Это как батюшка покойный. Припадок, значит.

— О государе Петре Алексеевиче ничего не могу сказать. Сама знаешь, не было меня тогда при дворе. Все твоими милостями несказанными, твоим благоволением.

— Я тоже не видала. Говорили, матушка только лицо руками застила: таково-то страшно ей казалося.

— Скажешь тоже, матушка-государыня! Ничего-то страшного с тобою и не было. Заслабла ты, так никто и не заметил: Иван Иванович с Михайлой Воронцовым под ручки подхватили, вмиг в опочивальню доставили, в постельку мы тебя уложили…

— Когда это случилося?

— Надысь, государыня-матушка, надысь.

— Не путай, Маврушка, день нонче какой?

— День-то? Середа.

— А было воскресенье. Только то и помню — на воскресную обедню шла. Так ведь?

— Да что уж красавица наша, разодета ты была — глаз не оторвать. Как солнышко сияла.

— Три дни, выходит, в беспамятстве… А что во дворце?

— Лучше уж ты, государыня, Ивана Ивановича спроси. Он на все дела государственные орлиным оком глядит, все знает.

— Не хочу Шувалова. Всех покроет. Всему оправдание найдет. Да говори же, графиня! Сей же час говори! В армии-то дела какие?

— Вот об армии и речь. Апраксин тут…

— Тут? А нешто не при войске ему быть надобно? С чего вдруг в Петербурге оказался? Когда поспел?

— Сказывают, правда, нет ли, Алексей Петрович ему сюда прибыть велел. Армию на зимних квартирах расквартировать.

— На зимних? Так ведь лето еще? С чего бы это?

— Сама, государыня-матушка, дознайся, как чего. Напраслины возводить не стану, а про то, что весь недуг твой с великой княгинею общался, каждый воробей в Петербурге под застрехой чирикает.

— Вон оно откуда ветер дует! Великая княгиня. Ненавижу! Господи, как ненавижу! Глаза б мои ее, тихони подлой, не видали! Не зря говорят: захочет Господь наказать Человека, отымет у него разум. Вот и у меня отнял, когда невесту племянничку выбирала. И росточком-то мала, и лицо что морда лошадиная — длинное, и цветом землистая. По-русски ни словечка не знала. Все только кланялася. Кабы не мать ее, принцесса…

— Да, сходна, сходна с епископом Любекским, братцем своим. Судьба у тебя такая, государыня-матушка, первую любовь-то свою помнить. Так ведь сладься у вас в те поры дело, не видать тебе престола отцовского.

— Думаешь? А почему бы и нет? Веселый такой. Сердечный. Душа нараспашку. А танцевал-то как!

— Тебе, тебе, красавица наша, под стать: с вечера начнет до полудня следующего не остановится.

— А наездник какой! Все бы ему по полям летать. Вот и гадай, в кого племянненка родная пошла.

 

ВОСТОЧНАЯ ПРУССИЯ

Русский военный лагерь под Алленбургом

Офицеры П. П. Пассек, А. Т. Болотов, Г. Г. Орлов, граф И. фон Шверин

— Господа, вы слышали: отступление?

— Отступление? Какое отступление? Чье? Неужто наше?

— Это невероятно!

— После победы у Гросс-Егернсдорфа? Полноте, граф!

— Если это шутка, она неуместна, ваше сиятельство, и я…

— Полно, Орлов. Я офицер, а офицеры, как вам следовало бы быть известным, не шутят о полях сражений.

— Граф, Бога ради, не обращайте внимания на несдержанность нашего Григория Григорьевича. В конце кондов, он был ранен как раз под этой деревней и сам стал свидетелем одержанной победы.

— Да ты себе не представляешь, Болотенко, какой!

— Вот уж тут, позвольте с вами не согласиться, Орлов. Победа была одержана, но при каком преимуществе в численности: у фельдмаршала Левальда 24 тысячи, а у нашего Апраксина 55. Апраксин успешно отразил атаки, но не более того. Иначе он бы двинул наши части в общее наступление. Вместо же этого он счел целесообразным стянуть все свои силы здесь, под Алленбургом.

— Я не собираюсь обсуждать полководческие таланты нашего старика. Главное — русские солдаты сражались замечательно!

— Никто в этом не сомневается, как и в твоей, Гришенька, храбрости. Только сейчас важно не это. Откуда ваша новость, ваше сиятельство?

— К сожалению, из военного совета. Мой добрый знакомец был у дверей по своим обязанностям адъютанта. Господа генералы спорили очень долго, но Апраксин настоял на своем.

— Но должны же были быть причины!

— Они и были, Болотов: нехватка провианта и фуража.

— Только-то и всего! Но сейчас всего лишь 27 августа. До зимы запасы ничего не стоило подвезти. В конце концов, если я могу посылать своего человека в свое поместье в 120 верстах за Москвой за шубой, тулупом, съестными припасами, почему же это невозможно для армии?

— Скорее, видно, не нужно, Андрей Тимофеевич.

— И Пассек прав: не нужно. Ходят слухи, что Апраксин получил предупредительное письмо от своего приятеля — великого канцлера. Алексей Петрович Бестужев-Рюмин якобы сообщил ему о скорой кончине ныне царствующей императрицы. Имея в виду интересы великой княгини, канцлер пожелал иметь армию под рукой, а не в далеком походе. К тому же у него иные интересы в начавшейся войне.

— Но ведь если бы даже, не дай Госцодь, что-нибудь случилось с благополучно царствующей монархиней, у нас есть законный наследник, будущий император Петр Федорович. При чем же здесь великая княгиня?

— А ты подумай, подумай, Григорий Григорьевич. С кем ты сражался — с пруссаками? Для великого же князя нет друзей лучших, чем они. Вспомни, в каких нарядах, сказывали, великий князь щеголяет, какую муштру на прусский манер на своем плацу разводит. Языка русского не переносит, чуть что на немецкий переходит. За столом иных тостов не произносит, как за великого своего сродственника Фридриха.

— Сам знаю, Пассек. А великая княгиня…

— Что ж, великая княгиня она все к русским нравам приноравливается. Который год речь российскую одолевает. В церкви службы не пропустит.

— Разве что одолевает. Все едино все слова коверкает. А церковь — была немецкой веры, такой и останется в душе-то.

— Ну уж, душа тут, Орлов, вовсе ни при чем. Монархи руководствуются государственными интересами.

— Монархи! Далеко кулику до Петрова дня!

— Сегодня, может, и далеко, а завтра, может, и поближе станет. Канцлер наш великий зря хлопотать не будет. Ему у престола быть надобно. Уж такой уродился.

— Чем это плохо, Пассек? Чем всю жизнь в прихожей торчать, лучше в тронный зал протиснуться.

— А как же — веселее, наряднее, да и прибыльнее. Не каждому, как нашему Болотенке, одни книжки в радость. Да и то, полагаю, у него страсть такая больше от молодости да застенчивости. В миру жить — мирские песни распевать.

— Да больно она не видная из себя, великая-то княгиня. По совести, и глядеть не на что.

— Ты сначала, Орлов, порфиру-то на нее накинь, а там сам растеряешься, какой писаной красавицей тебе представится. Дело-то житейское: была бы власть да богатство — они, голубчик, кому хошь глазки-то ослепят.

 

ПЕТЕРБУРГ

Загородный дом К. Г. Разумовского. Оранжерея

Граф Кирила Разумовский, Григорий Теплов

— Кирила Григорьевич, батюшка, насилу тебя сыскал. Ишь в чащобу какую забрался — не докличешься!

— Да ты что, Григорий Николаевич, что за спех такой? Часу не прошло, за обедом вместе сидели. Что за надобность такая?

— Ехать, батюшка, надо. В Петербург бесперечь ехать.

— Зачем мне Петербург? Случилось что?

— Случилось, Кирила Григорьевич, — нарочный прискакал. Государыне императрице плохо.

— Как плохо?

— Думали, кончается. Восьмого, вишь, сентября как в припадке упала, без малого цельную ночь в чувство привести не могли. Глаза закатились. На губах пена.

— О, Господи! Да с чего это? Огорчение какое?

— Да мало ли их в жизни, огорчений-то. Из них одних жизнь человеческая соткана. Тут другое: не срок ли государынин пришел? Судьбу-то не обманешь, хоть какого молодого аманта ни заводи — только век укоротишь.

— Брось, Григорий Николаевич, не нашего ума это дело. Главное — дальше что?

— Известно — что! Каждый по своему разуму поступать стал. Кто в слезы по старой хозяйке, кто нового хозяина искать принялся. Мой корреспондент так и пишет, что канцлер Алексей Петрович Бестужев-Рюмин и в Польшу, в войска, приказ послал действия военные остановить, и к великой княгине — чтоб в готовности была.

— Ну, эта лиса старая не промахнется. Знать, и впрямь дела у государыни-матушки плохи.

— Плохи, плохи, какое уж сомненье. Да вы не торопитесь, я прислуге приказ отдал собираться да лошадей закладывать. В такой час гетману всея Малороссии никак нельзя в стороне оставаться. Негоже, да и не с руки.

— А может, обойдется? Ведь не стара государыня.

— Нешто забыли, Кирила Григорьевич, когда матушка государынина преставилась: всего-то сорок три годика набежало.

— Ну, о государыне Екатерине Алексеевне какой толк. Отчего померла, как кончалась, теперь не дознаешься.

— О конфетах меншиковских думать изволите?

— А хоть бы и о них.

— Оно верно, во дворце каких чудес не бывает. Только и то вспомните, что припадки государынины от родителя. Император Петр Алексеевич всю жизнь ими мучился. Падучая не падучая, а как схватит, он потом — преосвященный Феофан рассказывал — по несколько часов как в беспамятстве лежит, может, и просто спит. Проснется, будто ничего и не помнит. С детских лет его царское величество таково-то маялся.

— Значит, коли что, императору Петру Федоровичу, счетом Третьему, присягать будем.

— Куда денешься.

— Не жалует он меня — одна беда. Отпустил бы в Малороссию, чтоб мне и Петербурга не видать, и на глаза ему не попадаться.

— Просто решаете, Кирила Григорьевич! Коли новый государь придет, вам беспременно при дворе быть надобно. От иедругов отбиться. Может, сподобится и государю услужить — вам же легче будет.

— Не пересилить мне себя.

— Как не пересилить! Такие мысли и держать не следует. Коли особа сильнее вашего сиятельства, тут и выхода нету.

— А коли слабее да победнее?

— Вот уж тут ваша воля: как захочется, норов тешить можно. Чего о таком думать!

— А с совестью, Григорий Николаевич, как обойдешься? С совестью-то христианской?

— На то и духовник есть, чтоб покаяться. Самое святое дело. А коли церковь построить, так и вовсе все грехи отпустятся.

— Кстати о церкви напомнил. Распорядиться надобно, чтоб собор Андреевский во окончание приводили, не мешкали.

— А это чего, ваше сиятельство?

— Как чего? Не пойму тебя, Григорий Николаевич. Опять воду мутишь, про себя сметку держишь.

— Да нешто все словами выговорить следует? Собор в честь императрицы Елизаветы Петровны возводился, вот и смекать следует: где торопиться, где на время позабыть.

 

РИГА — КЕНИГСБЕРГ

В канцелярии губернатора сумятица. Курьеры входят, выходят. Асессоры с бумагами из двери в дверь мечутся. Известно, у Корфа ни порядка, ни покоя не дождешься. На всех кричит, каждого распекает. Сам от себя заводится, иной раз до слез дойдет: поберегите, мол, меня, грешного, сострадание имейте, не гневите понапрасну. Да кто бы гневу его искал! Сам пояснить толком не может, чего хочет, а уж написать и вовсе, Господи избави. Такого наворотит, никто не разберет, а читать по-российскому не горазд. На собственные каракули слюной брызжет, ногами топчет.

Всем известно, только бы к Корфу не попасть. Полевой лагерь и то лучше. Вот разве только Андрей Тимофеевич Болотов служит — не тужит. Молод-молод, а сразу разобрал: сколь ни гневлив начальник, да отходчив. Тут всеми карами пригрозит, час прошел — за другое примется, ровно память отшибет. А Болотов по-немецкому горазд изъясняться, губернатор ему и мирволит. С оказиями разными посылает. То дам местных титулованных на праздник какой пригласит. Известно, в Риге одних графинь не перечесть. Принцесса Голштин-Бекская и та живет. То помочь, знать во дворце губернаторском принять, за столом угостить, у входа встретить-проводить, мантильку принять аль накинуть. По штату дело это адъютантское, да адъютанту не разорваться: губернатор житье свое на широкую ногу поставил, что твоя коронованная особа. Амуры и те не с метреской какой-нибудь — с самой графиней Кейзерлинг завел. И тут Болотов у места — за начальника записочки сладкие сочинять-носить да ответы приносить.

Так, видно, настропалился в амурном сочинительстве, что губернатор канцелярией своей неглижировать стал. Что ни день — у графини, а летним временем так и прямо с утра. У Кейзерлингов сад, сказывает, распрекрасный, дышится, мол, в нем удивительно: на глазах молодеешь.

Разное о губернаторе толкуют. Было время, Брауншвейгскую фамилию по приказу вступившей на престол ныне благополучно здравствующей императрицы в ссылку отвозил. Государыня от разу не решилась: то ли племянницу свою, правительницу Анну Леопольдовну, с семейством за рубеж отпустить, то ли в России в достойном месте поселить. Да от первых мыслей быстрехонько ничего не осталось. Бестужева-Рюмина Алексея Петровича, что правительницу поддерживал, документы для престолонаследия в Брауншвейгской фамилии готовил, потомков государя императора Петра Алексеевича обездолить собирался, к смертной казни приговорила и смилостивилась. Такая лиса во дворце царском всегда пригодится. Может, на том и оправдался — свою же благодетельницу посоветовал в жестокую ссылку сослать. Какая уж тут Рига! Чем дальше, тем лучше. Соловков и тех показалось мало. Барон Корф все семейство Брауншвейгское и повез — великая ему доверенность от императрицы вышла. Чтоб в дороге ни с кем не встречались, с посторонними, Боже избави, словечком не обмолвились, пера в руки не взяли. И то сказать — свойственник: на двоюродной сестрице государыни, графине Марии Карловне Скавронской, женат.

Разве задним числом разберешься, чего барон Николай Александрович в дороге замешкался. До Архангельска доехал, когда уж на Соловки пути не стало. То ли зиму ждать, то ли узников царственных иным порядком устраивать. Как государыня ни гневалась, а согласиться пришлось правительницу с супругом и детьми в Холмогорах оставить. Барон сам проследил, чтоб для них острожец срубили с воротами единственными — стеречь легче. В острожце один дом для правительницы — изба избой. Другой — для сынка ее незадачливого Иоанна Антоновича. Как зверя, одного чтоб содержать. Солдатам пищу ему носить было велено без разговоров. Ежели надобность, на пальцах бы все объяснять.

Толковали, Корф придумал — чтоб младенец речи не научился, чтоб прознать не мог, что есть он законный российский император Иоанн Антонович. В острожце и церквушку срубили. Там же и хоронить приказ был — коли кто из семейства преставится.

Очень государыня Корфом дорожить стала. Лучше него никто чужих мыслей да грехов не выведает. Оно верно, что груб, до женского полу охоч да взбалмошен. При ее императорском величестве всегда себя в порядке держал. А Ивану Ивановичу Шувалову не по душе пришелся — вот и оказался в Риге. При дворе одной верной службы мало, тут когда на глаза попасться, когда с глаз исчезнуть, знать надо. Барон-то попроще. Может, и заслуги свои где не след представил — оступиться-то возле престола куда как легко. Полы кругом натертые, скользкие. Раз устоишь, иной — во весь рост растянешься.

А розыгрыши куда какие скорые. Вот если по дням рассчитать: августа 19-го битва при Гросс-Егерсдорфе состоялась. 29-го совет об отступлении дело решил — не иначе Апраксин с нарочным известие о нездоровье государыни от Бестужева получил. В лагерях гонца не скроешь, да еще коли еле живой доскакал. Подозрения были, будто не одному Бестужеву — самой великой княгине 8 сентября Апраксин письмо посылал, через четыре дня наша армия в Тильзит на зимние квартиры прибыла. Месяца не прошло — приказ: отрешить Апраксина от должности. 21 октября командование граф Фермор принял, армия на Кенигсберг двинулась. Не так уж и велика она была — тысяч 30 с небольшим, все равно хватило, чтобы город, где немецкие короли на царство венчались, капитуляцию подписал. Всех жителей и чиновников местных к присяге привели, во все прусские города русских наместников назначили, все доходы поступать в русскую казну определили. Чем не победа, чем не выигрыш!

Для молодых офицеров — веселье. Все питейные дома, все трактиры да бильярдные перебрали. На публичных собраниях первые танцоры, на гуляньях первые кавалеры. Иной раз пошумят под хмельком, а так у Корфа не забалуешься — себя блюли. Книжными лавками интересовались. Болотов, даром что всего-то подпоручик, никаких денег на романы немецкие не жалел, за ним и другие тянулись. На квартирах стоючи, языком немецким худо ли бедно пользовались. Глядишь, и читать наловчились.

Театр надумали российский устроить. Тут уж Григорий Орлов первый заводила. И с исполнителями на женские-то роли совсем плохо, одна госпожа Розен согласилась. Для других Орлов кузена своего уговорил — Зиновьева. И впрямь хорош: стройный, тонкий, румянец во всю щеку, ресницы что твое опахало. Так и решили трагедию Александра Петровича Сумарокова «Хорев» разучить. У Орлова с Зиновьевым главные роли, у Болотова с госпожой Розен вторые. Тут еще и другой Орлов — Алексей — появился. Молодцы один к одному. Все дамы кенигсбергские от любопытства терпения набраться не могли.

Только Григорий Григорьевич сам всему делу и конец положил. Разное говорили. Будто амуры его с госпожой Розен не ко времени супругу известны стали, то ли дуэли не избежать было. Отменили театр. Андрей Тимофеевич долго еще досадовал, что столько над ролью корпел, всю, как есть, на зубок выучил. А Пассек посмеивался: трагедию-то нам разыграть не штука, кабы актеры не смутилися.

 

КЕНИГСБЕРГ

Квартира Г. Г. Орлова

Братья Григорий и Алексей Орловы, В. Н. Зиновьев

— Уразуметь не могу, братец, что за причина от трагедии на театре нашем отказываться. Кажись, и роли вы все разучили, и залу преотличную нашли. Автор достойнейший, ему ведь тоже в обиду показаться может. Ни к чему это.

— Зря бы не отменял, Алеша, и полно тебе об этом.

— Да когда весь город только о том и говорит. Разве не правда, Василий? Госпожа Розен уж кому, кажись, не жаловалась. Может, махался ты с чей да повздорил? А так, если взять, господин Сумароков и адъютантом в военной канцелярии графа Миниха служил, и при графе Головкине сколько лет любимым адъютантом был, самого графа Алексея Григорьевича Разумовского просил и тут же дозволение получил. Сам нам толковал, что в письме так и указал, мол, не славы ищу, не пустых утех — отечеству послужить тщуся. И в Шляхетном корпусе «Хорева» разыграли, и во дворце. Государыня о постоянном театре после «Хорева» толковать начала.

— Тем паче. Да и сам господин Сумароков директором театра стал. Откуда же каприз твой, братец, чай, не красная девка. Сладили бы представление, глядишь, и в Петербурге бы оказались. Сколько здесь сидеть еще!

— А роли-то как славно разобрали, Алексей Григорьевич! Может, оно и не больно к лицу в мои-то лета Оснельду представлять, да ведь в Шляхетный корпус ни барынь, ни актрис не приглашали. Григорий Григорьевич наш — Хорев, брат Кия, Болотов — Кий. Тебя звали отца нашего Завлоха представить. Чем плохо?

— Интрига-то там какая? Помнится, Оснельда питает чувства к Хореву, но Хорев — брат Кия, что лишил престола ее Завлоха, и она от великих своих чувств отрекается. Может, тут что тебя смутило?

— Не хотел говорить, да принудили вы меня, только чтоб дальше разговор наш не разошелся. Роман Ларионович Воронцов отозвался, что не надобно молодым гвардейским офицерам уроки царям давать. Время, мол, не пришло. Великий мастер Петербургской нашей ложи, с ним ли нам спорить.

— Ну, если сам Великий мастер…

 

ПЕТЕРБУРГ

Дворец графа Алексея Разумовского

Алексей и Кирила Разумовские

— Батюшка-братец, Алексей Григорьевич, наконец-то Бог свидеться привел! Ручку дозвольте.

— Кирила, ты ли? Я уж счет ночам потерял, тебя дожидаючись. Неужто поспешить не мог? Аль нарочный замешкался?

— Что вы, батюшка-братец, нарочный за три дня до Глухова доскакал, да и я тут же собрался, часу не потерял.

— Может, и так. Знать, мне время без конца показалося. Боялся за тебя, ох, и боялся же!

— Да вы расскажите, о чем беспокойство ваше — из письма не все мы с Тепловым выразуметь сумели.

— Ты не выразумел, а Теплов бы должен. Да что там, Кирила! Благодетельница наша, государыня, едва в лучший мир не отошла.

— Захворала чем?

— Хворь-то ее, вроде бы, обычная — в падучей упала, как из церкви в Царском Селе выходить стала. Биться начала — сильно так. Дохтур прибежать не успел — затихла, обеспамятела. Кабы рядом был, знал, как ей, голубушке нашей, помочь. Где там! Мне к ее императорскому величеству и ходу нет. Одно слово — бывший. На руки, на руки бы ее, голубушку, поднять. У нас на селе каждая баба знала — в падучей от земли оторвать надо, а как же!

— Батюшка-братец, все известны, как вы ее величеству преданы, так ведь не вам довелось государыне помогать?

— Не мне, Кирила, не мне. А Шувалов, что ж, в сторонке стоит, только руки заламывает. Много от того проку не будет!

— Чему дивиться! Силой ему с вами не мериться.

— Да и любовью тоже. Нешто так любят!

— Батюшка-братец, это уж государынино дело, ее воля — не нам с ней спорить.

— Твоя правда, Кирила. Преданности своей да любви, коли сама Елизавета Петровна расхотела, ей не доказать. Давненько меня замечать перестала: ровно стенку за мной разглядывает, атак…

— Дело прошлое, батюшка-братец, а что вас теперь в опасение-то ввело?

— Да ты что полагаешь, я о друге твоем сердешном Шувалове Иване Ивановиче зря вспомнил? То-то и оно, что его превосходительство, ученый муж наш великий об себе думать стал.

— Как это о себе?

— И не один он. Царедворцы все заметались, решили: государыне конец пришел. Кто к наследнику кинулся. А кто и того хитрее — к великой княгине.

— К Екатерине Алексеевне?

— К ней, к ней! К кому же еще?

— Да зачем? На троне ей самодержавной царицей не бывать: и супруг есть, и наследник его же.

— А вот поди ж ты, канцлер Алексей Петрович Бестужев-Рюмин немедля ей весточку послал. Мол, государыне конец приходит, так чтобы вы, ваше высочество, о престоле для себя побеспокоились.

— Не верю! Бестужев-Рюмин?

— Он, он, Кирила, не сомневайся.

— Бестужев-Рюмин и чтобы так просчитался? Куда ж его опаска хваленая подевалася? Теплов мне в письме вычитал, да и в толк не возьму, чего старая бестия заторопился!

— Куда уж дальше, коли генералу-фельдмаршалу Апраксину самовольно предписал из Польши в Россию воротиться.

— А Апраксин?

— Что Апраксин? Воротился. Теперь государыня в великом гневе, да не о том толк, Кирила, — о тебе.

— Обо мне? С какой стати?

— А с той, что твои амуры с великой княгиней всему двору известны.

— Ну, уж скажете, братец, амуры!

— Ничего, выходит, и не было? Не махались вы с великой княгиней? Записочек друг другу не писывали — от большого ума? Никитка мой конвертиков раздушенных с половины великой княгини сюда не нашивал?

— И что тут такого? Великая княгиня наверняка их жгла — кто такую корреспонденцию хранить станет.

— Видишь, видишь! Сам признался про «такую корреспонденцию»! А коли до государыни дойдет, что делать будешь? Ты ей, благодетельнице нашей, всем, что есть, по гроб жизни обязан, а сам другого обжекту не нашел, акромя великой княгини. Знаешь ведь, нищего и вовсе в подозрении иметь будет. Оно и выйдет, что Разумовский-младший против государыни в пользу невестки ее ненавистной интригует, на престоле великую княгиню, полюбовницу свою бывшую видеть хочет.

— Да полноте, батюшка-братец, от того голова кругом пойдет, что вы себе вообразить можете.

— Коли я могу, то императрица наша Елизавета Петровна и вовсе подумает. Она, братец мой, никогда никому лишней веры не давала. Смеяться смеется, шутить шутит, а про себя совсем иное держит, нипочем не забудет.

— Государыня?

— А ты что думал, только и делала, что веселилась да на балах до упаду танцевала? Веселилась, верно. Танцевала ночи напролет, тоже верно. Иной раз занавесы в зале отдернут, на дворе утро, солнышко давно встало, у танцоров сил никаких нет, с лица спали, еле на ногах держатся, а она, матушка наша, только посмеивается. Личико, что маков цвет. Туфельки истоптанные сменит, и хоть снова в пляс.

— Так я о том и говорю.

— О том, да не о том. Пришло время наследника сватать, супругу ему выбирать. Бецкой принцессу Ангальт-Цербстскую в Петербург привез. Уж и дело сладилось, и препон, вроде бы, для свадьбы никаких. А государыня Воронцову Михайле Ларионовичу наказывает за перепиской принцессиной крепко-накрепко следить: нет ли с ее стороны умыслу какого в пользу иной державы. Бывалочка скажу ее императорскому величеству, мол, кому же еще и верить, а она, матушка наша, как вскинется. Ты, мол, друг нелицемерной, в дипломатии не силен, так и времени на рассуждения твои тратить не к чему. Вот ведь как!

— Вижу, батюшка-братец, тяжко вам болезнь государынина далась, а только смысла опасений ваших не пойму.

— Плохо, Кирила, коли разучился сам до всего доходить. Пораскинь умом-то: нельзя тебе более к великой княгине подходить. И дорогу к ней забудь! Неровен час, государыне что померещится. Тут и до ссылки рукой подать. Да и не хочу я, чтоб от Разумовских какое огорчение ее постигло. Не хочу!

— Батюшка-братец…

— Что? По глазам вижу, спорить собрался. И думать не моги. Пока я тебе за отца, воле моей не перечь. Знаю я, откуда ветер дует. Это все Теплов, нечистая его душа, вам с великой княгиней потакал. Он, нечестивец, вас сводил. Мне ли не знать! А теперь что еще крутит? Ну, учил он тебя попервоначалу, ну, по заграницам тебя возил, образованием твоим занимался, так когда это было. Что для юнца в девятнадцать лет в самый раз, то гетману всея Малороссии не пристало. Гони ты его, Кирила, гони, покуда до беды тебя не довел!

— Батюшка-братец, вы и до слова мне дойти не дозволяете.

— До слова! Опять свое гнуть станешь!

— Известно, свое. Только вы, батюшка-братец, и то в расчет возьмите, что век государынин нам неизвестен: долог ли, короток ли окажется.

— Дело Божье, известно.

— А коли Божье, не грех и о себе позаботиться.

— Как позаботиться?

— Да просто. Хотя ныне семейство наше в известном отстранении от дворца пребывает, однако же великий князь зло помнить умеет. Неровен час на престол вступит…

— Никогда великий князь от меня никакого неглижирования не видывал. Напротив, я всегда с великим почтением…

— Это вы так, батюшка-братец, полагаете. Оно на деле так и было, да ведь у его высочества на все свои причуды. Почем знать, как ему прошлое припомнится. Тетушки своей державной…

— И благодетельницы!

— И благодетельницы великий князь и не почитает, и не-любит. Разве что от крайней нужды пред ней предстает.

— Горько на то смотреть.

— Вот видите, батюшка-братец! Так ему ли былых верных друзей державной тетушки любить. Тут было — не было обид, все ими одними обернется.

— Твоя правда: добра не жди, хотя, кажется, ему бы скорее против Шувалова недовольство иметь.

— Огорчать вас, батюшка-братец, не хочу, только и утешать не время.

— Что ж тебе на ум пришло?

— А то, что не браните вы меня за великую княгиню. До крайности с ней не дойду, Бог свидетель, а так — для блезиру пусть уж все по-прежнему остается.

— Ой, не сносить тебе головы, Кирила Григорьевич! Ой, не сносить!

— А, может, и сносить. Случись что с императрицей, Петру Федоровичу недолго царствовать, помяни мое слово.

— Да ты что! Что говоришь, бесстрашной!

— Не любит его армия. Прусские порядки офицерам нашим ни к чему. Чем наши-то хуже?

— И что же?

— Да всякие разговоры идут в полках-то. Екатерина Алексеевна для каждого доброе слово найдет, каждого офицера по имени-отчеству помнит.

— Так ведь великий князь Петр Федорович, наследник законный, — родной внук блаженной памяти государя императора Петра Алексеевича Великого! А великая княгиня?

— Полно, полно, батюшка-братец! У великой княгини сынок есть — регентшей до его совершеннолетия стать может. Что ж ее-то сынок не законный?

— Да ведь это как шляхетство рассудит.

— О чем ты говоришь, батюшка-братец! Какое шляхетство? При чем оно тут? Когда ныне счастливо царствующая государыня законную правительницу Анну Леопольдовну с законным императором Иоанном Антоновичем арестовывать ехала, много ли с ней шляхетства было? Два Воронцовых да при них музыкант полковой пьяный — не так ли?

— О, Господи! И вспоминать не хочу: так к сердцу и подкатывает, страх какой!

— Надо думать, страх. Только шляхетства-то не было. К чему ж ему и теперь быть?

— Знаешь что, наверное, Кирила?

— Ничего не знаю, а умом раскинуть, так оно получается. У Екатерины Алексеевны рука верная. Слез да страха от нее еще никто не дождался.

— Хватит, хватит, Кирила Григорьевич, и так тошно.

 

ПЕТЕРБУРГ

Квартира Г. Г. Орлова на Миллионной улице

Братья Алексей, Григорий и Иван Орловы

— Однако же хват ты, Гришенька! Ну, и хват!

— О чем ты, Алеша?

— Еще спрашивать изволит! А где-то ты, братец, вечерами пропадаешь? Который уж раз мимо еду, вижу огонь в окошке, зайду, ан ни тебя, ни свету, ровно привиделось. Чудеса, да и только!

— Сам знаешь…

— Знаю, знаю, братец, досиделся ты у косящата окошка, на чужую красу да мужнину жену загляделся. Одного в толк не возьму, как дело-то у вас так ловко сладилось. Как-никак дворец, прислуги да соглядатаев пруд пруди, а тебе все нипочем. Головы своей буйной не жалко, что ли?

— Как сладилось! Ну, сиживал у окошка, винюсь. Да как тут не сидеть, коли по ту сторону улицы не то что дворец, а напрямки покои княгини великой. Меня по первоначалу любопытство простое донимало, даже не приметил, что больно часто подходить ее высочество к окошку-то своему стала. Не то что подойдет, иной раз сама вместо прислуги окошко-то распахнет, да и стоит, вроде прохлады ищет.

— Хороша прохлада! Экипажи гужом несутся. Пылища. А в непогоду так развезет, что утонешь.

— Почем мне знать, какие у них обычаи. А тут вскоре на улице меня женщина остановила. Горничная, мол, я великой княгини Екатерины Алексеевны Катерина Ивановна. Велено, мол, мне вам, господин Орлов, приказать, чтоб у великой княгини были.

— Это как это, когда ко двору ты не представлен?

— А так. Мол, вон за уголком дверка малая. Она в таком-то часу ввечеру открыта будет. За дверью лесенка. Только в темноте не споткнитеся и шуму не наделайте. Ждать вас там буду, на второй этаж в апартаменты и провожу.

— Ты гляди, и лесенка, и дверка открытая!

— Да ты что, братец, забыл, как о лесенке той толковали, на ней граф Кирила Разумовский едва шею не свернул — ступенька обломилася.

— Верно, верно! Еще офицеры наши шутили, будто идтить надобно по стенке — у перил заскрипеть может. И ты, Гриша, так с первого раза и решился? Нам ничего не сказал.

— Отговаривать бы стали, особливо братец Иван Григорьевич, и на пороге. Теперь выкладывай, шельмец, все свои дела. Сам их наворотишь, расхлебывать же меня заставишь, как в хозяйстве нашем.

— Прости, Бога ради, папинька-сударушка, бес попутал, любопытство одолело. Где уж тут сдержаться было!

— О свиданиях твоих амурных знать ничего не желаю. Вот только как ты им теперь конец положишь? А коли великому князю на глаза, не приведи, не дай Господи, попадешься. Чай, на женину половину в каждую минуту заглянуть может.

— То-то и оно, что дорогу туда он давно забыл. Для утех у него Лизавета Романовна. Он и скрываться с ней перестал. Куда ни идет, все с собой ведет, да по правую руку за столом сажает. На великую княгиню взгляда не кинет, будто нет ее вовсе. Вот оттуда моя погибель и грозится.

— Погибель?

— Какая погибель, Гриша?

— Да понесла великая княгиня. От меня понесла. А тут за мужнину спину не спрячешься. Самой за себя отвечать придется. А мне-то что делать?

— Понесла? О, Господи!

— Она-то сама что говорит?

— Ну, Катерине Алексеевне храбрости не занимать. Устроится, говорит, Гриша, дай срок, все устроится. Лишь бы мне, пока рожать буду, великого князя из дворца убрать.

— Да как же его уберешь?

— Одна надежда — пожары. Больно он охотник большой на них ездить да командовать.

— Так ведь как угадать, чтоб в те поры как раз пожар случился.

— Катерина Алексеевна смеется: надо, так и случится.

— Ишь, отчаянная. Такой бы мужиком родиться, на престоле править.

— Она и бабой с чем хошь справится.

 

ПЕТЕРБУРГ

Дворец графа Алексея Разумовского

Алексей и Кирила Разумовские

— Какие перемены, батюшка-братец, какие перемены! Иной раз страх берет.

— О чем ты, Кирила? Случилось что?

— Как же не случилось! Нет более великого канцлера Алексея Петровича Бестужева-Рюмина — есть великий канцлер граф Михайла Ларионович Воронцов.

— Вот те на! И с чего бы? Разгневалась императрица-матушка на старого лиса? Чтой-то долгонько ждала.

— Да только сейчас все наружу вышло: и то, что армией российской в Польше самовольно распорядился — фельдмаршала в Россию вызвал, и то, что с великой княгиней снестись поспешил.

— Ну, с армией-то и помириться можно, а вот великая княгиня давненько нашей тетушке царице как кость в горле, и на поди — сам канцлер с ней связался, руку ее держать стал. Никогда я Бестужеву-Рюмину не верил, да с ее императорским величеством не сговоришь. Всему поверила, что ей старый лицемер наплел и про правительницу, и про все семейство Брауншвейгское.

— Батюшка-братец, что прошлое-то ворошить. Вы послушайте лучше, во что теперь Алексею Петровичу его козни обошлись.

— Должность такую потерять — ужели мало?

— Ан, мало! Ее императорское величество в государственной измене боярина обвинила, судить приказала.

— Судить?

— И каким судом! Приговор уж готов. Господа сенаторы минуты не думали.

— Не на то их государыня держит, чтобы думать, разве что ее желания угадывать.

— Выходит, угадали: смертная казнь четвертованием и конфискация всех владений — отеческих и благоприобретенных.

— Это в который же раз графу-то не везет? При правительнице Анне Леопольдовне он до такого же суда дослужился. Спасибо государыня наша на престол отеческий взошла, грехи его простила. Только правительница по неизреченной милости своей смертную казнь ссылкой с конфискацией заменила.

— И нынче тоже: жизнь сохранить и в сельцо Горетовку, на пропитание ему данное, до гробовой доски сослать.

— Ох, Кирила, кто первый до гробовой доски дойдет, никому не известно. Только так полагаю, что наш оборотень и тем разом увернется, вновь в Петербурге при дворе объявится.

— Да лет-то ему, батюшка-братец, многовато, чтобы маневрами обходными заниматься. Глядишь, времени не хватит.

— А ты за него не бойся. Сколько же это ему набежало — никак шестьдесят пять, а гляди, каким красавцем его живописец господин королевский советник Токкэ представил. Одет по последней моде, на лице ухмылочка, бумаги на столе таково-то небрежно перебирает. Мол, вот она моя сила-то!

— Зато теперь портрет нового канцлера принялся писать.

— Уже! Шутишь?

— Какие шутки! Графиню Анну Карловну он ранее изобразил. Теперь супруга к ней, великого канцлера новоявленного, присовокупил. Кстати, и метреску великого князя — несравненную нашу Елизавету Романовну. Романовна по пояс в легкой тунике антик представлена, со стрелой во руке, а за плечиком колчан, стрел полный. Мол, берегитесь, господа, не один великий князь жертвою моею пасть может. На головке наколочка из цветочков — чисто корона.

— С намеком, выходит.

— Да уж какие намеки — все, как Божий день, ясно. Великий князь по простоте за застольями чувств своих не скрывает. Из-за стола встает, руку графине подает, как супруге законной. А портрет преотличный. Не захочешь, от такой Дианы сердце потеряешь.

— Это от Романовны-то? Шутишь, Кирила.

— Потому и сходство-то как бы в намеке, а то и правда — к такой красавице писаной нежными чувствами не воспылаешь. В том и ловкость, что узнать как бы и можно, а все другой человек. Вам бы поглядеть, в каком роскошном виде художник Токкэ Никиту Акинфовича Демидова представил — маркиз французский, да и только. Кафтан шитьем золотым залит — так и переливается. Жабо тончайшее, равно манжеты кружевные — хоть потрогай. Руки белые, тонкие, пальцы длинные. Любой красавице впору. А взгляд задумчивый, строгий. Я у него увидел — залюбовался. Теперь, думаю, пора и мне свой портрет заказать.

— Экой ты, Кирила, тщеславный! На что тебе перед живописцами красоваться да с Демидовым тягаться.

— А чем с Никитой тягаться плохо? Как-никак четыре завода уральских, крепостных тысяч десять, сел да деревень больше десятка, про дома московские да петербургские и не говорю.

— Выходит, у тебя, братец, меньше?

 

ОРАНИЕНБАУМ

Ужин в Зеленой зале

Великий князь Петр Федорович, Е. Р. Дашкова, офицеры Кадетского корпуса

— Вы обратили внимание, великой княгини снова нет.

— Но она никогда не бывает в Ораниенбауме. Великого князя явно устраивает ее отсутствие.

— Вы думаете, его смутило бы сочетание за одним столом законной супруги и метрессы?

— Ни в коей мере. Уверен, он обеих бы поставил в одинаково неловкое положение и даже не заметил бы этого.

— Положим, графиню Воронцову ничто не может поставить в неловкое положение. Ей слишком не терпится примерить российскую корону, и она уже раздает посулы всем своим знакомым.

— Что, кстати сказать, до чрезвычайности нравится великому князю.

— Главным образом, в силу его неприязни к жене.

— Но взаимная любовь совершенно необязательна в высоких браках. Кто поверит в сельскую идиллию на престоле!

— Однако, господа, мне довелось слышать, что отсутствие великой княгини не является ее собственным решением. Она умеет невозмутимо выдерживать самые двусмысленные ситуации.

— Вы хотите сказать, что существует чье-то прямое указание. Но чье же: императрицы или великого князя?

— Само собой разумеется, великого князя. Императрица равнодушна к их семейным делам.

— И обратите внимание на знаменательное обстоятельство: великий князь не интересуется сыном, никогда его не видит. Он живет безвыездно в Петербурге с матерью.

— Нет ли в этом признака отторжения этой части августейшей семьи? Ведь императрица со своей стороны не делает никаких замечаний, и даже умеющий все улаживать Шувалов сохраняет молчание.

— Положим, великая княгиня вряд ли испытывает неудобство от своего положения: ее слишком усердно утешают братья Орловы.

— Ах, так это не минутный флирт?

— Тише, господа! Княгиня Дашкова. Ваше сиятельство, вы чем-то раздосадованы?

— Если хотите, назовите это досадой. Я терпеть не могу этих разговоров о придворных адюльтерах. Они отвратительны в будуарах, но за великокняжеским столом! Да еще в такой смеси ханжества с простым невежеством скотников! О, это прусское солдафонство!

— Княгиня, милая моя Катерина Романовна! Почему вы встали из-за стола? Ваш папа приказывает вам вернуться на свое место. И без отговорок! Так вот этот конногвардеец, осмелившийся затеять интрижки с особой, прикосновенной к императорской фамилии. Какой-то там Челищев или как его там, и графиня Гендрикова! Вы понимаете или нет, графиня Гендрикова — двоюродная племянница императрицы, а следовательно, и моя дальняя родственница! О, я сумел бы положить конец подобной безнравственности!

— Ваше высочество, сведения такого свойства вполне могут быть недостоверными.

— А, маленькая спорщица! Раз я сказал, княгиня Дашкова, значит, это истина. И более того вам скажу: этому зарвавшемуся конногвардейцу надо отрубить голову, чтобы другим стало неповадно марать своими похождениями царствующую фамилию. Отрубить! И немедленно!

— Смертная казнь за любовь? Но это же дико!

— Так поступал мой великий дед, и я считаю, был совершенно прав. Так смотрел на вещи Петр Великий.

— Но с тех пор прошло достаточно времени, и просвещение…

— Оставьте меня с вашим просвещением — оно не может служить оправданием распущенности нравов и потери уважения к императорскому дому.

— Но, ваше высочество, все присутствующие родились в те времена, когда смертная казнь была в России вообще отменена. Одна мысль о ней наполняет ужасом и отвращением.

— Тем лучше! Вот вам и средство восстановить дисциплину и порядок в стране, погрязшей в легкомысленности и распущенности. Вы по складу своей натуры далеки от порока, к тому же ваш возраст не позволил вам обрести необходимой жизненной опытности. Я же принял окончательное решение — в России должна быть введена смертная казнь! В этом спасение государства.

— Ваше высочество, вы судите тем самым свою августейшую тетку, благополучно правящую монархиню, которая — к тому же! — еще не умерла!

 

ПЕТЕРБУРГ

Дворец канцлера М. И. Воронцова

М. И. Воронцов, Е. Р. Дашкова

— Учить мне тебя вроде и поздновато — дама замужняя, за тебя теперь супруг в ответе — да по-родственному не могу не сказать. Строптивица ты, Катенька, великая строптивица. Как так можно великого князя дразнить — персона царская персоной, но ведь еще и отец крестный он тебе. Почитать его надлежит, с какой стороны ни подойди. А ты чуть что в спор. Все молчат, одна ты на своем стоишь. Уж как тебе его высочество ни благоволит, а любому долготерпению конец приходит. С тобой что ему расправляться, князя твоего за Можай загонит в части полевые, вот тогда и будешь с ним в гарнизоне куковать, не дай, Господь. Любит ведь тебя его высочество, да еще сестрица твоя рядом, а ты ровно море поджечь хочешь. Что тебе в нем, скажи ты мне?

— Дядюшка, никогда в жизни не соглашусь с его прусскими замашками. На портрет Фридриха как на икону глядит. Забывши всякое воспитание, самых что ни на есть низких офицеров немецких за стол сажает, только на немецком языке с ними и говорит, хохочет, норовит дамам вином на платье плеснуть, того лучше — целую тарелку кушанья опрокинуть. Каково это что ни день вытерпливать?

— Не о том, Катенька, толкуешь. Монархов еще никто воспитать не брался, да никому такое и в мыслях не дозволено. Да и не за себя ты вступаешься. Я-то знаю — за великую княгиню. А в ней тебе что? Разве только про умные материи толковать, так ведь оно подчас куда как потешно выходит. Что тебе последний раз великий князь на особности сказал? Побагровел даже весь — до чего его высочество рассердила.

— Странные слова, дядюшка, и на великого князя вовсе не похожие. Сказал, что благоразумнее и безопаснее иметь дело с такими чудаками, как он, нежели с такими умниками, как его супруга. От него зла не будет, а от нее всего дождешься, будто великая княгиня из тех, что, выжав весь сок из лимона, выбрасывают его вон, и мне бы, мол, тем лимоном не оказаться.

— Того ты, Катенька, уразуметь не хочешь, что не так прост и необразован великий князь, как тебе нынче кажется. Дурит его высочество назло супруге своей да и монархине нашей. Дурит, прости, Господи, а каким на деле, в свое собственное правление, окажется, еще поглядеть надо.

 

ИЗ ИСТОРИЧЕСКИХ ДОКУМЕНТОВ

Не меньшие душевные беспокойства причиняют государыне ее частые припадки боязливой мнительности, сопровождаемые сильным страхом смерти; последнее достаточно видно из того, что не только вообще стараются удалить от нее малейший повод к встрече со страшными образами или к наведению ее на печальные мысли, но даже ради заботливой предосторожности ото всего подобного не дозволяется никому в траурном платье проходить мимо жилых покоев императрицы; и если случается, что кто-нибудь из вельмож и знакомых ей лиц умирает, то смерть эту скрывают от государыни не редко по целым месяцам.
Из донесения австрийского посланника в Петербурге графа Мерси д’Аржанто. 11 ноября 1761. Из Венского Дворцового Государственного архива

К сказанным двум причинам ее душевных страданий присоединяется, в-третьих, все еще продолжающееся серьезное недовольство ее поведением великого князя и нерасположение к великой княгине, до того очевидные, что ни с тем, ни с другою государыня не имеет почти никаких сношений, и вот уже более трех месяцев, как на деле она не вела с ними никакой отдельной беседы…

Среди этой нестройной совокупности такого рода лиц и обстоятельств граф Иван Шувалов сохраняет власть и почет, более точное и близкое наименование для коих, как в отношении их объема, так и относительно тех правил, которые определяют у него их употребление, — конечно, придумать нелегко.

 

ПЕТЕРБУРГ

Императорский дворец на Мойке, апартаменты великой княгини

Е. Р. Дашкова, горничная Катерина Ивановна, великая княгиня Екатерина Алексеевна

— Катерина Ивановна…

— Боже мой, кто так поздно? Кто это?

— Это я, княгиня Дашкова, не пугайтесь. Что великая княгиня?

— Ее императорское высочество давно в постели.

— Но я видела свет в окне, и передо мной кто-то вышел из дверей. Только это позволило мне набраться смелости…

— Вероятно, это был кто-то с половины его императорского высочества. Я не слышала никаких шагов.

— Но его императорское высочество все еще в Ораниенбауме. Впрочем, какое это имеет значение. Я прошу вас немедленно доложить ее императорскому высочеству о моем приходе. Это важно, Катерина Ивановна. Так и скажите великой княгине — чрезвычайно важно.

— Ваше сиятельство, вы в спальном платье. Тогда я не буду принимать у вас шубу — вы застудитесь. Здесь сквозняки.

— Не заботьтесь обо мне, лучше поспешите к великой княгине.

— Екатерина Романовна, глазам своим не верю! Что могло вас заставить в столь поздний час пренебречь своим здоровьем…

— Только забота о вашей судьбе, ваше императорское высочество. Сегодня дядюшка канцлер еще раз подтвердил: состояние государыни час от часу ухудшается. Доктора уверены, что конец близок. Слишком близок, если считать, что завещание так и не появилось, да и кто знает, в вашу ли пользу оно бы было. Здесь столько людей с совершенно отличными интересами.

— Это ужасно, мой друг, и наполняет мое сердце отчаянием. Каждая смерть не может не поражать сердца, но государыни…

— Не будем рассуждать на философские темы, ваше императорское высочество. На это не осталось времени. Надо действовать! Немедленно действовать!

— Действовать? Как действовать? Что вы имеете в виду?

— Вы должны обеспечить себе императорскую власть.

— Мой Бог, ничто подобное никогда не приходило мне в голову. Что за идея, милая княгиня?

— Не приходило вам в голову? А сколько часов мы обсуждали идеи просвещенной монархии, строили такие великолепные планы? Вы относите это к воздушным замкам?

— Но такими мечтаниями всю свою жизнь занимаются философы с утра до ночи — не более того.

— Бог с ними, с философами. У них не было возможности претворить свои планы в жизнь, а у вас она есть. Более того — от ее воплощения в действительность зависит ваша жизнь, ваше императорское высочество. Зачем вы заставляете меня повторять, что великий князь непредсказуем в своих действиях, а…

— Ваша сестра, графиня Елизавета Воронцова, мечтает о престоле. Если нечто подобное произойдет, я не в силах буду этому помешать. Более того. Я почту себя счастливой удалиться за рубеж и провести остаток жизни в уединении отцовского замка.

— Я не узнаю вас, ваше императорское высочество! Простите резкость моих суждений, но вам никто не может гарантировать спокойного и уединенного остатка жизни, не говоря о том, что ваше родное герцогство может оказаться незаинтересованным в вашем возвращении. А что если великий князь предпочтет для вас монастырь или, того хуже, тюремное заключение? Разве история не знала подобных примеров? К тому же вы созданы для порфиры, и вы должны ее накинуть на свои плечи!

— О, благодарю вас за ваши мысли и чувства, милое мое дитя, но, поверьте, я не способна противиться своей судьбе. Тем более сейчас, когда сердце мое полно скорби по уходящей от нас императрице. Но что конкретное хотели бы вы мне предложить?

— Я еще не знаю, ваше императорское величество, и хочу на первых порах заручиться вашим благорасположением, прежде чем начать действовать.

— Вы можете быть уверены в моем неизменном благорасположении. И где же вы собираетесь действовать?

— Вы знаете мои родственные и дружеские связи, ваше императорское величество. Я пользуюсь доверием и смогу многих склонить в сторону нашего замысла. Кроме того, мужа окружают гвардейские офицеры, которые разделяют наши взгляды.

— Их много?

— Их немало, и они отличаются необходимой энергией.

— Как удивительно, мой друг, сегодня вечером некоторые из них убеждали меня в том же. Например, Алексей Орлов.

 

ПЕТЕРБУРГ

Васильевский остров. Дом А. П. Антропова

Художник Алексей Антропов

Вот и все. Вот он — конец. Нет больше государыни. Преставилась дочь государя Петра Великого. Который день солома перед дворцом лежит. Известно, не к добру. То ли болела государыня Елизавета Петровна. То ли давно скончалась — народу не объявляли. Во дворце свой расчет, свои понятия. Только сегодня заупокойный звон над городом поплыл. Значит, свершилось. Да что звон! По городу карета великого князя со свитой мелькать стала. Чего ему скрывать, что своего часу дождался. Лошади вскачь несутся. Форейторы от крику хрипнут. Веселье одно!

Дома все притихли. Хоть и далеки от дворца, известно, щепки далеко лететь будут. Вон сколько холстов отставить пришлось: теперь за ними заказчик не придет. Покойную императрицу никто в доме своем не повесит, да и те, что при покойнице состояли, о портретах и думать забудут. В который раз оно так. Мальчонкой был, когда самого государя императора Петра Великого в последний путь провожали. Сколько недель тело царственное в соборе Петропавловском, что в крепости, стояло. Государыня Екатерина Алексеевна что ни день слезы туда проливать ходила. С амантами крыться перестала, а все равно сходит, положенное время отстоит и за застолье. Ровно знала: короткий ей век на престоле отпущен. С ней самой куда как быстро управились. Александр Данилович Меншиков всем распоряжался, со свадьбой императора Петра Второго торопился. Мочи нет, хотел дочку на престоле императрицей Всероссийской увидеть.

Художники только-только за дело принялись — молодых писать, ан государыня-невеста уж сменилась. Марию Александровну, меншиковскую дочку, с папашей в Березов, в жестокую ссылку, а Екатерину Алексеевну Долгорукую во дворец. И снова, как ни торопились, не поспели: жениха не стало — от простудной горячки в одночасье сгорел. Портреты в кладовых так и остались. До частных заказов дело не дошло, а в работе казенной отчитываться всем пришлось — а как же!

Молодого государя также в одночасье и схоронили, чтобы государыне Анне Иоанновне восшествия на престол не задерживать. Известно, покойный самодержец — одна обуза. Зато государыня Анна Иоанновна целых десять годков процарствовала. Портреты свои больше жизни любила, повторять каждый многократно велела. И то сказать, смолоду красавица на загляденье была, а уж с годами… Да кого время красит? Государыне оно и вовсе снисхождения не дало. Все персоны по первым образцам писались, чтоб ничего не менять, какой перемены в лице по ошибке не приметить.

Хотела было государыня наследников своих изобразить, как о бракосочетании ихнем объявила. Мол, быть наследником престола сыну — когда родится — племянницы ее, принцессы Мекленбургской Анны Леопольдовны да герцога Антона Брауншвейгского. Да с мысли, видно, в те поры сбилась. Свадьбу сыграли на удивление быстро, а портреты недописанные — опять же в кладовые. Ни тебе счистить — что холсту-то грунтованному пропадать! — ни истребить: персоны царствующего дома!

А как государыня скончалась, принцесса все ее из дворца вынести боялась. Так и арестовали Бирона с семейством — гроб в соседней зале промеж свечей траурных стоял. Быстро все так. Может, одни художники и замечали — по работе. За такую, что недоделана, платы не полагалось.

Левицкому Дмитрию Григорьевичу, что у меня теперь живет, портретное мастерство постигает, рассказал, а он о бренности земной славы рассуждать стал. Ни к чему это. Да и книг много читает. Вечерами за полночь над ними засиживается. И то сказать, у него свои огорчения. На графа Разумовского Кирилу Григорьевича надежду имел, ан графа под арест. То ли не потрафил новому императору, то ли император его в чем заподозрил. Сказывали, будто во зло ему поставил, что ко гробу императрицы Елизаветы Петровны несколько разов по своей воле приходил, со свечкой стоял.

Сам государь новый около державной тетки и не думает бывать. Камер-лакей шепнул: если когда и войдет, так со своей аманткой да другими дамами придворными. Постоят минуту-другую, пошутят, покуражатся да со смехом и прочь пойдут. Выходит, никого около покойницы и нет. Некому в последний путь проводить. Воронцовы, известно, опасятся. А Шувалов Иван Иванович как пожитки собрал, апартаменты свои во дворце после кончины государыниной освободил, так к покойнице ни ногой. Графа Разумовского хоть через несколько дней и выпустили, никуда он теперь не сунется, ни о каких делах хлопотать не станет. Вот и думай, как заказа на коронационные торжества не упустить. Может, все-таки Воронцовы помогут. Так ли, иначе ли, а все Романовна без пяти минут императрица, а великому канцлеру родной племянницей приходится.