Жизнь Мерлина

Монмутский Гальфрид

«Жизнь Мерлина» (Vita Merlini) – это эпическое повествование, написанное гекзаметром, является пересказом валлийских традиций о Мерлине (точнее, о «дикаре Мерлине», Myrddin Wyllt).

 

Вещего мужа хочу Мерлина забавную музу

Петь и безумье его. А ты исправь мою песню,

Путь указавши перу, о Роберт, украшенье священства.

Ибо мы знаем, что ты философии чистым нектаром

5 Был окроплен, от нее во всем получивши ученость,

Что доказал ты не раз, о мира вождь и наставник.

К замыслу будь моему благосклонен, при знаменьях лучших

Ныне певца опекай, чем делал тот, чьим недавно

Ты преемником стал, по заслугам отличенный честью.

10 Все тут сошлось; твой род, и нравы, и жизнь без упрека,

Польза места сего и воля народа и клира:

Вот почему вознеслась до звезд Линкольния счастьем.

Как бы хотел я тебя объять достойною песней,

Но не хватает мне сил, пусть бы сам Орфей с Камерином,

15 Пусть бы Марий и Марк с величавым Рабирием вкупе,

Хором ведомые муз, моими бы пели устами.

Вы, о привыкши петь со мной камены, начнем же

Прежде задуманный труд! Подыграйте мне на кифаре!

В царствие многих владык измерив долгие годы,

20 Славным британец Мерлин прослыл по целому свету.

Был он король и пророк: народом гордым деметов

Правил и предрекал грядущие судьбы монархам.

Как-то случилось в те дни, что меж многими знатными распря

В том королевстве пошла, и по градам народ неповинный

25 Стали они разорять жестокими битвами часто.

Шел войной Передур, венедотов вождь и властитель,

На Гвеннолоя, что был королем над Скоттией дальней.

Вот и день наступил, что был для боя назначен:

Встали на поле вожди, меж собою рати схватились,

30 Обе гибнут равно, истребляемы сечей плачевной.

На стороне Передура Мерлин явился в сраженье,

Кумбров владыка Родарх с ним пришел, не менее грозный,

Каждый разящим мечом врагов обступающих валит;

Трое братьев вождя, на войну вслед за братом пришедших,

35 Яро разят, отбивая врагов, и губят отряды.

Так налетали они на полчища недругов храбро,

Заняты ратным трудом, – и вдруг упали, убиты.

Это едва увидав, ты, Мерлин, ряды оглашаешь

Горестным воплем своим и взываешь так громогласно:

40 «Вот какою бедой меня настигло злосчастье!

Скольких спутников я – и каких – сегодня лишился!

Их лишь вчера короли в королевствах далеких боялись!

О, судьбины людской превратность, о, неотвратимость

Смерти! Рядом она всегда, и тайным стрекалом

45 Нас поражает, и жизнь из тела жалкую гонит.

О молодая краса! Кто теперь бок о бок со мною

Будет сражаться и кто отразит мне на гибель идущих

Сильных вождей и теснящих врагов бессчетные толпы?

Храбрые юноши, вас погубила ваша же храбрость,

50 Юность у вас отняла отрадную, годы отрады.

Только что вы через вражьи ряды носились с оружьем,

И отражали мужей, и валили их наземь повсюду, —

Ныне упали и вы, обагренные кровью багровой».

Так он оплакивал их и средь ратей сетовал горько,

55 Слезы лия из очей. Но проклятое длится сраженье:

Рать наступает на рать, враги врагов убивают,

Кровь повсюду течет, те и эти во множестве гибнут.

Все же бриттоны, созвав свои отовсюду отряды,

Вместе сходятся все, и все вместе сквозь копья и стрелы

60 Мчатся вперед на врага, раздают удары и раны;

Остановились они не прежде, чем полчища скоттов,

Тыл показав, пустились бежать без дорог врассыпную.

Спутников тут отозвал из сражений Мерлин и велел им

Братьев предать земле и над каждым поставить часовню,

65 Сам же оплакивал их, исходя в слезах неизбывных,

Пылью власы посыпал, разрывал на теле одежды,

Ниц на землю упал и по ней катался во прахе.

Знать и вожди утешают его, Передур утешает, —

Все не утешится он и просьб их слушать не хочет.

70 Целых три дня напролет над убитыми плакал несчастный,

Пищу отталкивал, – так сожигала скорбь ему душу.

Тою порой, как Мерлин бессчетными стонами воздух

Полнил, безумье его обуяло: покинув украдкой

Всех, в леса он бежал, чтобы люди его не видали.

75 В дебри входит Мерлин, он рад, что под вязами скрылся,

Диким дивится зверям, на полянах щиплющим травы.

То за одним побежит, то другого резво обгонит,

В пищу коренья трав и в пищу идут ему травы,

В пищу идут с деревьев плоды, ежевика лесная.

80 Стал он лесным дикарем, как будто в лесах и родился.

Лето все напролет, ни одним человеком не найден,

Он скрывался в лесах, щетиной, как зверь, обрастая.

Но лишь зима подошла, унося и свежие травы,

85 И с деревьев плоды, так что пищи ему не осталось,

Жалобным голосом он причитанья начал такие:

«Боже в небе, Христе! Что мне делать? Где в мире отныне

Я смогу обитать, когда вижу, что мне пропитаться

Нечем: ни трав на земле, ни в листве желудей не осталось.

90 Трижды четыре здесь стояли яблони рядом

И приносили плоды – а теперь не стоят. Кто похитил

Их у меня? Куда подевались они? То их видел

Я, то не вижу совсем. Так судьба со мною воюет,

Так обо мне вспоминает она: то покажет, то спрячет, —

95 Нет ни плодов теперь у меня, ни всего остального:

Роща стоит без листвы, без плодов. И о том, и об этом

Плачу: укрыться листвой и есть плодов не могу я.

Южный ветер принес холода и дожди проливные.

Если я под землей отыщу хоть какую-то пищу,

100 Жадные мчат кабаны, и приводят прожорливых самок,

И отнимают еду, которую с трав я срываю.

Милый товарищ мой волк, со мной привыкший скитаться

В чащах лесных без пути, ты с трудом поля переходишь:

Значит, ты, как и я, обессилел от голода злого.

105 Раньше ты в этих лесах поселился, раньше седины

Старость тебе принесла, но не знаешь и ты, чем бы можно

Пасть набить. Но дивлюсь я тебе: ведь по рощам довольно

Есть и косуль, и прочих зверей, и ты мог бы поймать их.

Старость, наверно, тебе самому ненавистная, силу

110 Всю отняла у тебя и проворство, что нужно для ловли.

Вот ты и воешь – а что тебе еще остается? —

Либо лежишь на земле, отощавшее вытянув тело».

Так он в кустах распевал, средь орешника стоя густого.

Голос его долетел до путника, шедшего мимо;

115 Тот направил шаги туда, откуда по ветру

Речь донеслась, и место нашел, и Мерлина увидел.

Только приметив его, убежал Мерлин, а прохожий

Следом пустился, но все ж беглеца не мог задержать он

И на дорогу на ту, которой шел, воротился,

120 Замысел все же храня, ибо случай смутил ему душу,

Встречный попался ему, который тою порою

Шел от кумбров царя Родарха, – а тот Ганеиду

В жены взял и был женою счастлив прекрасной.

Братом ей был Мерлин, и она об участи брата

125 Горько скорбела, и слуг посылала в далекие дебри,

Чтобы назад его привести. Один из посланцев

Ввстречу путнику шел, и путник шел ему ввстречу.

Только сошлись, как меж них завязалась тотчас беседа.

Тот, кто Мерлина искать был отправлен, спросил, не видал ли

130 Новый знакомец в лесу человека, что прячется в чащах.

Путник сказал, что ему человек такой повстречался

В чаще колючих кустов, в глубине Калидонского леса;

А захотел он к нему подсесть, перемолвиться словом,

Быстро прочь от него побежал человек сквозь дубраву.

135 Так он сказал; посланец ушел и обыскивать начал

Дебри в глубоких долах и леса на высоких вершинах:

Мужа везде он старался найти, пробираясь сквозь чащу.

Был на вершине одной из гор прозрачный источник,

Зарослью частой кустов со всех сторон окруженный;

140 Там над водою сидел Мерлин, с высоты наблюдая,

Как вокруг по лесам, играя, звери резвятся.

Шагом неслышным туда подобрался по круче посланец,

Мужа ища, – и вот пред собой увидел источник

И Мерлина над ним, на мягких сидящего травах.

145 Горькие пени свои в таких речах изливал он:

«Ты, что царишь надо всем, почему ты так не устроил,

Чтоб не делился год на четыре времени, отче?

Право весны – приносить цветы и листья с собою,

Лето растит урожай, плодами осень богата,

150 Но ледяная зима приходит вслед, пожирая

Все и вся, а с собой несет только ливни да вьюги.

Что только есть, мешают всему зловредные бури:

Почва пестрых цветов взрастить из-за стужи не может,

Нет на дубах желудей, а на яблонях – яблок пунцовых.

155 Вот бы не стало совсем зимы и снега седого,

Лето настало бы вдруг, иль весна, и кукушка вернулась,

И Филомела, чья песнь утешает скорбные души,

И голубок, что хранит в чистоте союз полюбовный;

Вот бы средь свежей листвы запели хором согласным

160 Прочие птицы, что мне переливами слух услаждали

В дни, когда новых цветов ароматы земля источала

Средь зеленеющих трав, и ручьи журчали негромко,

И над моей головой в листве стонала голубка

Голосом, звавшим ко сну, напевавшим дрему на очи».

165 Слушал Мерлина гонец, а потом прервал его пени

Звуком кифарных ладов, – ибо нес он кифару с собою,

Чтобы безумного так приманить и смягчить ему душу.

Перебирать по порядку он стал печальные струны

И, затаившись, запел тихим голосом песню такую:

170 «О безутешный стон опечаленной Гвендолоены!

О непрестанный плач вечно плачущей Гвендолоены!

Краше жены, чем она, в краю не бывало Валлийском,

Что белизной побеждала богинь и лист бирючины,

Вешних роз лепестки и пахучие лилии луга.

175 Юная слава весны в ней одной лучами светилась,

Яркая звезд красота в очах ее пребывала,

Дивные косы ее сверкали золотом чистым.

Сгинуло, сгинуло все, красоты не осталось в ней боле:

180 Сгинул румянец лица, не сияет плоть белизною.

Стала не тем, чем была, она от горестей многих.

Ибо неведомо ей, где же вождь и жив ли доныне

Или скончал свои дни. Той порой несчастная вянет,

Чахнет день ото дня, от долгой скорби истаяв.

185 Плачет с ней наравне Ганеида и сетует с нею:

Всё безутешно она об исчезнувшем брате тоскует.

Плачет по брате одна, другая по муже, и обе

Плача никак не прервут и часы в печали проводят.

И не едят, и не пьют, и ночами блуждая по рощам,

190 Сна не знают они: такое снедает их горе.

Так же сидонянка встарь горевала Дидона, увидя,

Как отчаливал флот, как спешил Эней удалиться,

Или когда Демофонт в назначенный срок не вернулся,

Так же слезы лила и стонала бедняжка Филлида,

195 И Брисеида так в разлуке с Ахиллом рыдала.

Так сестра и жена пылают и сетуют обе,

Муки горькие их до глубин души истерзали».

Посланный так напевал, по струнам печальным бряцая,

Мужу вещему слух лаская ладами, чтоб мягче

200 Стала его душа и певца бы он радостно встретил.

Быстро поднялся Мерлин и к юноше с речью веселой

Сам обратился, его попросив, чтобы снова на струны

Он персты возложил и те же стихи повторил бы.

К лире персты подносит певец и, что велено было,

205 Снова поет, и лады укрощают мало-помалу

Ярость безумья в душе, плененной сладостью струнной.

В память приходит Мерлин и, подумав, кем был он когда-то,

Сам дивится себе и клянет ума помраченье.

Прежние чувства к нему и прежний разум вернулись,

210 Имя услышав сестры, он стонет, верностью тронут,

Стонет и о жене, обретя рассудок и разум,

Просит, чтоб ко двору Родарха его проводили.

Повиновался гонец и, леса немедля покинув,

Радостно входят они в королевскую вместе столицу.

Брата вновь обретя, веселится сердцем царица,

С ней наравне ликует жена возвращению мужа;

Наперебой целуют его, обвивают руками

Шею. – такая сердца им любовь и верность волнуют.

Также Мерлина король с подобающей почестью встретил;

220 Рада вся челядь в дому, в столице знатные рады.

Но, увидав, что к нему отовсюду сходятся толпы,

Переносить многолюдство Мерлин оказался не в силах.

Вновь в исступление впав, исполнен тем же безумьем,

В лес он стремится назад и пытается выйти украдкой.

225 Но приказал Родарх удержать его, стражу приставив,

Звуком кифары смягчить исступленную душу;

В горе и сам он к нему подошел с речами, с мольбами,

И образумить хотел, и просил при них оставаться,

Не удаляться в леса, не стремиться жизнью звериной

230 Жить средь дерев, между тем как носить он мог бы по праву

Жезл и под властью держать немало народов свирепых.

Щедро его одарить обещает король и тотчас же

Ткани доставить велит, и одежды, и псов, и пернатых,

И быстроногих коней, и злато, и самоцветы,

235 Кубки, что сам Гвиеланд чеканил в граде Сигенском.

Каждую вещь Мерлину Родарх протянул, предлагая,

С ними остаться просил и лесные дебри покинуть,

Но, презирая дары, вещий муж ответил Родарху:

«Это отдай ты вождям, которых бедность смущает:

240 Малым довольны они не бывают, хватают побольше.

Заросли я предпочту ветвистых дубов калидонских,

Гор высоких хребты и зелень лугов у подножья:

Вот что мне по душе. Ты, Родарх, дарами своими

Сам владей, а меня примет вновь мой лес Калидонский;

245 Вдоволь орехов там есть, и он всего мне дороже».

Скорбного мужа король удержать был не в силах дарами

И приказал на него наложить тяжелые цепи,

Чтобы, избавясь от уз, не бежал он в дебри обратно.

Вещий почувствовал муж, что отныне, опутанный цепью,

250 Он уж не может уйти в Калидонские рощи свободно;

Горько стало ему, и остался он в скорбном молчанье,

Радость исчезла совсем из его потупленных взоров,

Слова не вымолвил он и ни разу не засмеялся.

Как-то к супругу идти по дворцу королеве случилось.

255 Видя ее, Родарх ликовал, как то подобает,

За руку взял жену и рядом сесть приказал ей,

Обнял ее и к устам с поцелуем прижался устами;

Взгляд на нее обратив между ласк, он заметил случайно,

Что у жены в волосах висит, запутавшись, листик.

260 Пальцы к ним он поднес и, листик вытащив, бросил

Наземь его, веселясь и с любимой женою играя.

Вещий все это Мерлин увидал – и, нарушив молчанье,

Стал хохотать, на себя обратив все взоры стоявших

Рядом и всех удивив, ибо долго он не смеялся.

265 Сам удивился король и стал пытать у безумца,

Что за причина была такого внезапного смеха,

А за ответ посулил ему дары в изобилье.

Он все молчит и, упорствуя, смех объяснить не желает.

Нудит его все сильней Родарх, то мольбой, то дарами

270 Тщась упорство сломить. Наконец, на дары негодуя,

Вещий муж отвечал ему такими словами:

«Жадный любит дары, алчный трудится за обладанье;

Эти, куда им велят, готовы душою склониться,

Ежели их подкупить. Мало им того, что имеют,

275 Ну, а с меня желудей на дубах калидонских довольно,

Хватит прозрачных ручьев, по лугам душистым текущих.

Ты на дары не поймаешь меня, пусть алчный берет их.

Если свободы не дашь и в лесные зеленые долы

Я не вернусь, – не открою тебе и смеха причины».

280 Тут, не в силах склонить дарами вещего мужа

И не узнавши причин, почему Мерлин засмеялся,

Отдал Родарх приказ от цепей его тотчас избавить

И удалиться ему разрешил в лесные пустыни, —

Лишь бы желанную он поведал смеха причину.

285 Счастлив, что может уйти, королю Мерлин отвечает:

«Вот почему я смеялся, Родарх: за то, что ты сделал,

Можно тебя похвалить и за то же винить тебя можно.

Листик вытащил ты, который, сама не заметив,

На волосах принесла королева, и верность явил ей

290 Большую, чем Ганеида тебе в тот час, как в кустарник

Вышла, где встретил ее любовник и с нею спознался.

Навзничь покуда она, распустивши косы, лежала,

Листик ей к волосам и пристал, а ты его вынул».

Сделался мрачен Родарх, обвиненье такое услышав,

295 Гневные очи тотчас отвратил от нее, проклиная

День, когда в жены он взял Ганеиду. Меж тем королева,

Не взволновавшись ничуть, улыбнулась, чтобы улыбкой

Скрыть смущенье и стыд, и такое промолвила слово:

«Что опечалился ты, мой любимый? Зачем не по делу

300 Гневаться стал и меня осуждать, поверив безумцу?

Он ведь рассудка лишен и правду путает с ложью.

Так что, кто верит ему, тот его глупее стократно.

Повремени же сейчас: чтоб обмана не было, дай мне

Срок доказать, что слова его бред и правды в них нету.

305 Жил тогда при дворе – один из множества – отрок.

Только увидев его, жена хитроумная тотчас

Изобрела, какой победит она брата уловкой.

Отрока тотчас призвав, Ганеида брата спросила,

Чтобы предрек он, какой этот отрок смертью погибнет.

310 Ей Мерлин отвечал: «Узнай сестра дорогая:

Этот умрет человек, упав с вершины утеса».

Втайне над этим смеясь, удалиться она приказала

Отроку, с тела совлечь ту, в которой был он, одежду,

Новое платье надеть и подрезать длинные кудри;

315 После вернуться велит, чтоб его сочли за другого.

Воле послушен ее, он, сменив одежду, вернулся

И перед всеми предстал таким, как она приказала.

Снова брата просить начала королева, промолвив:

«Милой поведай сестре, какой он смертью погибнет».

320 Ей отвечает Мерлин: «Этот отрок, как возраст наступит.

Примет в беспамятстве смерть, на могучем дубе повиснув».

Так он предрек, и тогда Ганеида сказала супругу:

«Как же лживый пророк до того исказил твои мысли.

Что жену свою счел ты повинной в таком преступленье?

325 Если бы знать ты желал, сколь разумно сейчас предрекал

Этому отроку смерть, ты и сам бы сказал, что неправду

Он говорил обо мне, лишь бы в лес его отпустили.

Не приведи меня бог согрешить! Целомудренно буду

Ложе хранить в чистоте, доколь живу и дышу я.

330 Я уличила его, спросив, как умрет этот отрок,

И уличу еще раз, ты же нас рассуди со вниманьем».

Вымолвив, тихо она приказала отроку выйти

И воротиться опять, одевшись в женское платье.

Тотчас же отрок ушел и точь-в-точь приказанье исполнил:

335 Женщиной он вернулся назад и в женской одежде

Встал пред Мерлином, меж тем как сестра спросила лукаво:

«Ну-ка, поведай нам, брат, как погибнет эта девица».

«Эта девица, – сказал он в ответ, погибнет в потоке», —

И над ответом таким Родарх стал громко смеяться,

340 Ибо об отроке был об одном трижды спрошен провидец

И трояко ему предсказал грядущие судьбы.

Думает он, что Мерлин о жене его молвил неправду,

Больше не верит ему, но печалится и негодует,

Ибо, поверив, жену осуждал, хоть она его любит.

345 Видя это, его королева простила и, ластясь,

Стала его целовать, вернув ему снова веселье.

Думал Мерлин между тем, что может он в лес удалиться,

Из дому выйдя, велел он, чтоб слуги открыли ворота;

Но не пускает сестра и просит его со слезами,

350 Чтобы остался он с ней и оставил безумные мысли.

Но от своих отступать намерений он не желает,

Требует дверь отворить, только в лес удалиться и жаждет,

Бьется, кричит и слуг погоняет неистовым криком.

Видит сестра, что ничем удержать его невозможно,

355 Что об уходе одном он мечтает, – и Гвендолоене

Шлет приказанье прийти (ибо та отлучилась в ту пору).

Гвендолоена пришла и молила супруга остаться, —

Он презирает мольбы, оставаться не хочет, не хочет

Радостным взором взглянуть на жену, как прежде бывало.

360 Волосы в горе она, заливаясь слезами, терзает,

Щеки царапает в кровь и падает замертво наземь;

Видя все это, ему говорит королева с упреком:

«Из-за тебя, – погляди, – умирает Гвендолоена!

Что же ей делать, скажи: выйти ль замуж, вдовой ли остаться,

365 Или велишь за тобою идти, куда б ты ни скрылся?

Рада будет она удалиться в леса и с тобою

Жить средь дебрей лесных, лишь бы ты любовь возвратил ей».

Вещий муж отвечал ей на это такими словами:

«Нет, не нужна мне овца, чей источник, зияя широко,

370 Влагу обильную льет, как летом Дева из урны.

Но и страсти менять я не буду подобно Орфею,

Что кошницу свою во владенье отрокам отдал,

После того как за илистый Стикс отплыла Евридика.

Чист я останусь и чужд и той, и этой Венере,

375 Ей же свободу даю и право нового брака:

Пусть любого берет в мужья, кого пожелает.

Но, коль возьмет ее кто за себя, пускай стережется,

Как бы не встретить меня, не сойтись со мною вплотную,

В сторону пусть он свернет, если вдруг окажется случай

380 Близко ко мне подойти, а не то мои клинок он узнает.

В день же, когда совершится обряд торжественный брачный,

И за столом гостям раздадут обильные яства,

Сам я, запасши даров почетных вдоволь, прибуду,

Чтобы богатой была невестой Гвендолоена».

385 Так он сказал и «прощай» уходя, промолвил обеим

И в желанную дебрь устремился, никем не задержан.

Глядя печально вослед, жена у порога стояла,

С нею стояла сестра, и друзья о беде горевали;

Обе дивились, что муж безумный ведает тайны,

390 Ибо о встречах сестры любовных доподлинно знал он,

Хоть и солгал, как мнили они, об отрока смерти,

Три исхода назвав, а назвать бы единственный надо.

Долгие годы пустым предсказанье Мерлина считалось,

Отрок пока не вошел в лета и не сделался мужем.

395 Тут и открылась для всех и была доказана правда!

Ибо однажды, скача на охоту с гончею сворой,

Он увидал, что в тени листвы олень притаился.

Тотчас спускает он псов и они, приметив оленя,

Мчат без дороги и лес наполняют яростным лаем;

400 Сам он шпоры коню дает и несется за ними,

Ловчим знак подает то рогом, то голосом громким,

Их подзывает, велит, чтоб летели быстрее вдогонку.

Там крутая гора возвышалась, меж скал островерхих,

А у подножья ее по равнине река протекала.

405 В бегстве достигнув реки, олень пересек ее тотчас,

Чтобы в укрытья свои уйти, как делают звери.

Юноша гонит его, через гору дорогой прямою

Скачет, оленя ища меж камней, разбросанных часто.

Так и случилось, что конь, увлекаемый быстрым движеньем,

410 Рухнул стремглав с высокой горы, а охотник с обрыва

Грянулся прямо в поток, у подножья горы протекавший.

Только одною ногой за дерево он зацепился,

Тело же – вниз головой – погрузилось в текучую воду.

Так упал, утонул и повис на дереве бедный,

415 Смертью тройной доказав правдивость вещего мужа.

Он же вернулся в леса и жил в них, как дикие звери,

Стойко сносил мороз, водоемы льдом оковавший,

Снег сыпучий и дождь и дыханье враждебное ветров.

Больше ему по душе терпеть лишенья, чем править

420 Над городами, гнетя племена свирепые властью.

Тою порою как муж проводил быстротечные годы

Между лесного зверья и жизнью жил с ним одною,

Гвендолоену отдать по закону замуж успели.

Ночь наступила, рога луны во тьме засияли,

425 Все светила зажглись на ясном сводчатом небе;

Воздух прозрачнее был, чем всегда, ибо лютая стужа

Северных туч пелену согнала, небеса расчищая,

Мглу и туман стирая сухим дыханием ветра.

Звезд движенье следил вещий муж с высокой вершины,

430 Глядя в прозрачную твердь и сам с собой рассуждая:

«Марса лучи – что значат они? Короля ли кончину

Нам предвещают они, разгораясь, иль судьбы иные?

Вот что я вижу: погиб Константин кровавою смертью,

Отдал племяннику власть, Конану, жребий злодейский:

435 Дядю зарезавши, он завладел венцом и престолом.

Ты, о Венера, всегда скользя колеей неизменной,

Следуешь Солнцу в пути, но ниже идешь Зодиака, —

Что означает двойной твой луч, рассекающий небо?

Уж не конец ли моей любви он сулит, разделяясь?

440 Ибо такие лучи разрыв любви знаменуют.

Верно, в разлуке меня покинула Гвендолоена,

К мужу новому льнет, его объятиям рада.

Значит, я побежден, и другой наслаждается ею!

Значит, пока я вдали, у меня мое отняли право!

445 Значит, так! Ведь ленивых в любви всегда одолеет

Тот, кто в любви не ленив, кто далеко нейдет, кто под боком.

Я не завидую: пусть в добрый час берет себе мужа,

Счастливо с новым живет – с моего изволенья – супругом.

Завтра, лишь только рассвет заблестит, туда я отправлюсь

450 И отнесу дары, что ей обещал при уходе».

Молвив, он обошел лесистые долы и дебри,

Много оленьих стад собрав в единое стадо,

Ланей прибавил к нему и косуль, на оленя уселся

И, чуть лишь день занялся, пред собою погнал свое стадо,

455 В дом поспешая, куда вышла замуж Гвендолоена.

Прибыл туда, терпеливо стоять заставил оленей

Перед дверьми он, а сам стал кликать Гвендолоену:

«Гвендолоена, спустись: тебя дары ожидают».

Быстро спустилась к нему, улыбаясь, Гвендолоена,

460 Стала дивиться, что муж верхом на олене приехал

И что послушен олень, и что столько диких животных

Мог Мерлин и собрать, и гнать один пред собою,

Словно отару пастух на пастбище гонит привычно.

Новый супруг подошел к окну высокому, глянул,

465 Всадник какой у порога стоит и, дивясь, засмеялся.

Вещий Мерлин, как увидел его, так понял немедля.

Кто он, и рог отломил у оленя, верхом на котором

Ехал, и с силой тот рог в окно метнул, размахнувшись,

Так что совсем размозжил новобрачному череп и сделал

470 Вмиг бездыханным его, и жизнь по ветру развеял.

После же вскачь оленя пустил, ударяя пятами,

Чтобы оттуда бежать и скорее в лес воротиться.

Слуги, об этом узнав, со всех сторон выбегают,

Быстро летят по полям за вещим мужем в погоню.

475 Он же, оленя гоня, обскакал их настолько, что мог бы

В лес невредимо уйти, если б речка ему не попалась.

Ибо, когда ее зверь в один прыжок перепрыгнул,

Не удержался Мерлин и свалился в быструю воду.

Слуги, берег заняв, уплывавшего вмиг изловили,

480 В дом его отвели и в путах сестре передали.

Пойманный вещий муж опечалился: хочет он снова

В лес убежать, и путы с себя старается сбросить;

Смех позабыл, еду и питье отвергает упорно,

Сердце печалит сестре печалью своей неизбывной.

485 Видит Родарх, что Мерлин от радости жизни отрекся,

Что приготовленных яств и отведать он не желает;

Сжалясь, король повелел безумного вывести в город.

Чтоб на торгу средь толпы он прошел и стал веселее,

Новым товарам дивясь, которые там продавались.

490 С царского выведен был он двора и, только лишь вышел,

Как у дверей увидал слугу в лохмотьях, который

Вход стерег и просил, запинаясь, у мимо идущих,

Подали чтобы ему на покупку новой одежды.

Бросив на нищего взгляд, вещий муж засмеялся внезапно.

495 Дальше оттуда пошел, на юнца он воззрился, который

Новую обувь держал и еще прикупал к ней заплаты.

Вновь засмеялся Мерлин и дальше идти отказался

Через толпу на торгу, чтоб она на него не глазела.

В дебри хотел он опять, то и дело на них озирался

500 запрещенным путем упорствовал шаг свои направить.

Слуги, вернувшись домой, королю доложили немедля,

Что и в леса уйти он хотел, и дважды смеялся.

Тотчас Родарх, желая узнать, что смех этот значил.

Что предрекал он, смеясь, повелел развязать на нем путы

505 посулил, что ему разрешит немедля вернуться

В прежние дебри, коль он откроет смеха причину.

С радостью вещий муж согласился – и так отвечает:

«Перед дверьми привратник сидел в изношенном платье,

Словно нищий, просил подаянья у мимо идущих,

510 Чтоб уделили ему хоть немного на новое платье.

Сам же он между тем сидел на груде зарытых

Тайно монет – богач, чья казна от него же сокрыта.

Я и смеялся над ним; а ты, если землю разроешь,

Много найдешь там монет, сберегаемых долгие годы.

515 Дальше меня отвели на торг, и там я увидел,

Как сапоги покупал человек и заплаты в придачу,

Чтобы, до дыр износив сапоги, когда швы разойдутся,

Их опять починить и вновь пригодными сделать.

Я и над ним посмеялся затем, что несчастный не сможет

520 Даже надеть сапоги, а не то что пришить к ним заплаты

Те, что впри дачу купил: ведь уж он утонул и волнами

Выброшен на берег был. Пойди посмотри – и увидишь».

Мужа проверить слова желая, Родарх посылает

Слуг, чтоб скорее пошли к реке и, если увидят,

525 Что вот такой утонул человек и на берег ближний

Вынесен, спешно назад воротились и все доложили.

Слуги, исполнив приказ, вдоль потока идут и находят

Там на пустынном песке утонувшего юноши тело,

И, воротившись домой, обо всем короля извещают.

530 Он между тем, удалив от порога сторожа, землю

Взрыл и раскапывать стал, и нашел наконец под землею

Спрятанный клад, и почтил, ликуя, вещего мужа.

Это все совершив, вещий муж торопился вернуться

В прежние чащи лесов, ненавидя толпу городскую.

535 Стала его убеждать королева с ними остаться

И не спешить вернуться в леса, пока не минуют

Белой зимы холода, что как раз тогда наступала,

И не вернется опять с плодами мягкими лето,

Чтоб прокормиться он мог, и не станет погода теплее.

540 Но отказался Мерлин и сестре такими словами

Он отвечал, желая уйти и мороз презирая:

«Милая сердцу сестра, ты зачем удержать меня тщишься?

Не устрашает меня зима морозом и вьюгой,

Не устрашает Борей ледяной, что свирепым дыханьем

545 Гонит внезапный град и блеющий скот побивает,

Не устрашает и Австр, мутящий ливнями воды, —

Лишь бы в пустыни лесов, в зеленые долы вернуться.

Малым довольствуясь, я любую вынесу стужу,

Но уж зато по весне под пахучей листвою деревьев

150 Сладко мне будет лежать меж цветов на лугу травянистом.

Ты же, чтобы еды у меня и зимой было вдоволь,

В дебрях лесных воздвигни дома и приставь ко мне челядь, —

Пусть повинуется мне и еду для меня добывает

В дни, когда почва травы, а деревья плодов не приносит.

555 Прежде же прочих домов один построй в отдаленье,

Десять раз шестьдесят пусть дверей в нем будет, и окон

Столько ж, чтоб видеть я мог огневержца Феба с Венерой

И наблюдать, как скользят по ночному небу светила,

Мне открывая страны и народа грядущие судьбы.

560 Столько же дай мне писцов, записать мое слово способных.

Чтобы вещанья мои они вверяли дощечкам.

Чаще и ты приходи, сестрица любимая, к брату, —

Голод мой сможешь тогда утолять питьем и едою».

Так он сказал и в леса удалился шагом поспешным.

565 Повиновалась сестра и дворец, как велел он, воздвигла

И остальные дома, все наказы Мерлина исполнив,

Так что, пока есть плоды и Феб по высям небесным

Выше идет, под листвою дерев он живет, наслаждаясь,

Бродит по чащам лесным, где зефиры ластятся к вязам.

570 А наступает зима, от вьюг сердитых мохната,

Всех лишая плодов и леса, и тучные земли,

Так что пищи нельзя добыть под дождем непрестанным,

В названный дом возвращается он, голодный и грустный.

Там и сестра бывала не раз и многие яства

575 С радостью брату она привозила, и также напитки.

Он же, силы свои обновив обильною пищей

И воспрянув душой, сестру принимал с ликованьем,

После, по дому бродя, наблюдать принимался светила.

Вот что он предрекал, грядущие ведая судьбы:

580 «Ярое бешенство душ британских! Увы, надмевают

Больше должного их, возрастая и множась, богатства,

Так что миром они не хотят наслаждаться, и гонят

Злые стрекала отряд на отряд соплеменный войною.

Терпят они, чтобы рушились в прах все церкви господни,

585 В земли далекие прочь прогоняют служителей божьих.

Смуту сеют везде Корнубийского Вепря потомки,

Козни строят они друг другу, себя истребляют

Сами мечом нечестивым и ждать, пока по закону

Власть достанется им, не хотят, но венец похищают.

590 Будет четвертый из них всех прочих злей и свирепей.

Волк Пучин в сраженье его одолеет однако,

Будет гнать, победив, Сабрину по варварским землям,

Он же обложит тогда осадой долгою Керкер,

В прах дома Воробьев низвергнет и стены разрушит,

595 К галлам флот поведет, но от царской пики погибнет.

Сам властитель Родарх умрет, когда долгая распря

Скоттов и кумбров в борьбе разведет на долгие годы.

Отдана кумбров земля растущему племени будет,

Камбры войною пойдут сперва на гевиссов, а после

600 И на корнубиев: их никакой ведь закон не смиряет.

Камбрия будет всегда веселиться пролитой крови:

Богу враждебный народ, что ликуешь ты, кровь проливая?

Камбрия братьев толкнет ополчиться один на другого

И нечестивой предать родных племянников смерти.

605 Множество раз через Кумбр переправятся скоттов отряды,

Всех, кто противится им, истребят, пощады не зная, —

Не безнаказанно все ж: погибнет вождь их, убитый

Грозной рукою того, кто в честь коня назовется;

Вскоре наследник уйдет, из наших изгнан пределов.

610 Скотты, спрячьте мечи, которые вы обнажили:

С нашим племенем вы равняться не сможете силой.

Рухнет град Акелуд, и король ни один не отстроит

Прежде его, чем скоттов в бою покорить не сумеет.

Плачет в развалинах град Сиген, и палаты, и башни,

615 Камбры покуда в свои не вернулись исконные земли.

В гавани Керпер свои будет видеть снесенные стены,

Прежде чем зубом его богатый лис не изменит.

Град опустеет Лоэль и пастыря он потеряет,

Лев скиптроносный пока не вернет ему жезл крюковатый.

620 Град приморский Рутуп в обломках на берег ляжет,

Но восстановит его шлемоносное судно рутена.

Стены Меневии вновь отстроит пятый преемник

Мужа, что мантию ей вернет через многие годы;

Град Легионов падет в твоем, о Сабрина, заливе,

625 Граждан своих потеряв, на долгий срок опустеет,

Но возвратит их, когда медведь в ягненке прибудет.

Граждан изгнав, короли саксонские много столетий

Их городами владеть, и домами, и нивами будут;

Трижды три дракона из них главу увенчают.

630 Двести монахов потом погибнут в граде Леира,

После паденья вождя саксонского град опустеет.

Первый из англов, кому венец достанется Брута;

Опустошенный резней восстановит он заново город.

Дикий народ, запретив в отчизне святые обряды

635 Править, в господни дома богов кумиры поставит.

Позже лишь Рим нам Христа вернет чрез монашеский куколь,

Храмы вновь окропит святой росою священник,

И восстановит их все, и пастыря в каждом поставит.

Будут с тех пор соблюдать веленья господня закона,

640 Сыщется много таких, кто по праву сподобится неба.

Этому силой конец положит безбожное племя:

Ведать не будет оно меж бесчестьем и честью различья,

Яда полно, сыновей и родных возить на продажу

Станет в чужие края, громовержца разгневав.

645 О неслыханный грех! Тех, кого творец удостоил

Почести неба, кого наделил, сотворивши, свободой, —

В путах, словно волов, на продажу вести на веревке!

Богом отверженный, ты, своего властелина предатель,

Чуть лишь на царство взойдешь, как тотчас оно прекратится:

650 Даки придут на судах и, народ покорив ненадолго,

Править будут, пока их уйти не заставят, разбитых.

Двое там будет владык, но змей, забыв о союзе,

Их острием хвоста поразит, домогаясь престола.

После невстрийцы придут из-за моря в ладьях деревянных,

655 Взгляд устремляя вперед и взгляд назад обращая,

С острым явившись мечом, в одеяньях железных, на англов

Яро они нападут, перебьют их, страной завладеют.

Много они королевств покорят и за их рубежами

Сломят много племен, до тех пор покуда отраву

660 Не изольет на главу их Эрин, пролетая повсюду.

Тут и верность, и мир, и всякая доблесть исчезнут,

Будут в родных городах меж собой сограждане биться,

Всякого всякий предаст, и друга никто не отыщет,

Муж, презирая жену, пойдет открыто к блудницам,

665 Мужа презревши, жена ляжет с каждым, к кому вожделеет;

Чести никто церквам не воздаст, погибнет порядок;

В воинский стан священство уйдет, за оружье возьмется,

На освященной земле крепостные стены воздвигнет,

Воинам то отдаст, что отдать положено бедным,

670 Будет идти мирскою тропой, влекомо богатством,

Бога ограбит, презрев запрет священной тиары.

Трое получат венец, на престол за ними четвертый —

Новых любимец племен – взойдет, но ему благочестье

Будет во вред, и уйдет он во мрак, отцом облаченный

675 И препоясав себя шлемоносного вепря клыками.

Четверо будут в черед помазаны, жаждущих власти,

Двое наследуют им и так венец свой покатят,

Что ополчиться на них заставят галлов заморских.

Стены Гибернии в прах шестой низринет; разумный

680 И благочестный, сперва обновит он народы и грады.

Все это некогда я охотно предрек Вортигерну,

Двух драконов ему таинственный бой объясняя;

Мы утомившись, тогда на берег трясины присели.

Ты же ступай домой, сестра, любезная сердцу,

685 Чтоб короля увидать перед смертью, а Тельгесину

В дом мой явиться вели: с ним хочу говорить обо многом,

Ибо вернулся вчера он из Армориканского края,

Гильдаса мудрого там поучений сладость вкусивший».

В дом королева идет, где находит усопшим супруга,

690 Плачущих слуг и меж них – Тельгесина, что прибыл вчера лишь…

Слезы обильно лия, меж друзей Ганеида упала,

Волосы рвет на себе и такие слова произносит:

«Жены, вместе со мной о кончине рыдайте Родарха,

Мужа оплачьте со мной, какого в нашем столетье

695 Мир, который мы зрим, не рождал доселе ни разу.

Мирную жизнь он любил и так свирепым народом

Правил, что тяжбы никто ни с кем никогда не затеял.

Клиру святому являл он во всем справедливость и кротость.

Властвуя, был справедлив ко всем – и к незнатным, и к знатным.

700 Щедрый всегда, он много давал, себе оставляя

Самую малость, и всем делал то, что им подобало.

Конного строя краса, цвет монархов, опора державы. —

Вот чем ты был, а теперь червям отдают тебя в пищу,

Мощное тело твое истлеет во гробе нежданном.

705 Ужли такое тебе после шелковых постлано ложе?

Ужли твою белоснежную плоть, королевское тело

Хладная скроет плита, и останутся прах лишь и кости?

Так это будет, увы! Людей угнетает от века

Горестный жребий: к правам они прежним не могут вернуться.

710 Пользы нет никакой в этом бренном прославиться мире:

Слава приходит, бежит, и морочит, и губит могучих.

Медом своим умащает пчела то, что после ужалит, —

Так, подольстившись сперва, покидает нас слава мирская

И, обманув, ударом хвоста поражает бесчестно.

715 Дар мимолетен ее; чем владеет она, кратковечно;

Словно текучий ручей, что приносит, то и уносит.

Что с того, если розы красны, если лилии белы,

Если красив человек, или конь, иль другие созданья?

Эту заслугу творцу мы должны приписать, а не миру!

720 Значит, блаженны лишь те, кто сердцем тверд благочестным,

Господу кто угождает во всем, кто мир покидает.

Им в чести пребывать дает неизменной и вечной

Тот, чья власть без конца, Христос, зиждитель вселенной.

Вас я покину, вожди, вас, высокие стены и лары,

725 Вас, мои сыновья, и все мирское оставлю.

Буду с братом в лесах я жить и, радуясь сердцем,

Бога вышнего чтить, облачившись в черные ризы».

Молила так и мужу она воздала то, что должно,

И на могильной плите такие стихи начертала:

730 «Щедрый Родарх, щедрей которого не было в мире,

Ныне покоится здесь, в невеликом гробе – великий».

Тою порой навестить Мерлина, вещего мужа,

В лес пришел Тельгесин, что послан им был в обученье:

Должен был он узнать, что такое тучи и ветер,

735 Ибо в тот миг налетели они и туманы сгустили.

Так объясненья давал Тельгесин, наущаем Минервой:

«Из ничего произвел четыре начала создатель,

Чтоб к сотворенью вещей возникла первопричина

Вкупе с материей, сплошь связуемой миром согласным:

740 Небо, которое он вознес и звездами украсил,

Все окружил им и в нем замкнул, как в скорлупке ореха;

Воздух был создан потом, чтобы звуки в нем возникали

И чрез посредство его день иль ночь посылали светила;

Море бежать вкруг земель он заставил и делать четыре

745 Мощных изгиба и тем приводить в движение воздух,

Так что он ветры родит, и всего тех ветров четыре;

Собственной силой стоит, через легкость не движется суша,

Что поместил он внизу, на пять частей разделивши,

В средней из коих нельзя обитать из-за жгучего зноя,

750 В крайних же двух – из-за стуж, все живое оттуда изгнавших,

Так что лишь в двух остальных, которым умеренность дал он,

Люди живут, и стаи зверей, и сонмы пернатых.

С тем же, чтоб дождь выпадал и плодам земным и древесным

Лучше расти помогал, окропляя их кроткою влагой,

755 В небо он тучи пустил, которые действием солнца

Полнятся влагой речной, как мехи, по тайным законам.

После с эфирных высот, где сила ветра их носит,

Щедро на землю они изливают заемные воды.

Вот откуда и дождь, и округлый град, и метели,

760 Ветер на тучи когда дохнет сырой и студеный

И, проникая насквозь, их заставит низвергнуть потоки.

Ну, а природу свою от земных поясов получает

Каждый из ветров – смотря по тому, близ какого родился.

Твердь сотворив и на ней укрепив огневые светила,

765 Небо эфирное бог распростер и ангельским сонмам

Дал в обитанье его, ибо дивная сладость господня

И созерцанье творца им дарует бессмертье и вечность.

Звездами бог украсил эфир и солнцем лучистым,

Звездам назначил закон, по которому каждая может

770 В небе, что вверено ей, указанной мчаться дорогой.

После под телом луны он раскинул воздушное небо,

Блеск ему даровав; в том небе, в областях горных,

Рати духов живут, которые нам сострадают,

Радуясь или крушась вместе с нами превратностям нашим;

775 Духи эти несут молитвы людей через воздух,

Просят смиренно творца, чтобы им он внял благосклонно,

И, что восчувствует бог, то иль голосом, иль сновиденьем,

Или знаком иным доводят до нашего знанья.

Ниже простор под луной зловредных демонов полон:

780 Нас искушают они и морочат, обманам учены,

Часто, себе сотворив из воздуха тело, воочью

Демон является нам и с нами ведет разговоры;

К женщинам даже порой приходят они для соитья,

Так что, понесши от них, те рождают в нечестье и в сраме.

785 Вот как устроил господь небеса и тройному сословью

Духов назначил в них жить, чтоб они все, что есть, опекали

И обновляли бы мир, семена вещей обновляя.

Так же господь и моря разделил на многие виды,

Чтобы формы вещей из себя оно вечно рождало.

790 Ибо часть моря кипит, часть застыла льдом, и лишь третья,

Свойства обеих других умерив, пищу дает нам.

Моря кипящая часть ту бездну, где ярое пламя,

От остальной отделяет земли, ее обтекая,

Вновь впадая в себя и питая пламенем пламя.

795 Все нисходят туда, кто в угоду воле превратной

Смел закон преступить, пренебрегши господом богом,

Все, кто, запрета не чтив, осквернить заповедное жаждал.

Там угрюмый судья то, что каждым заслужено, взвесив

На непреложных весах, налагает должные кары.

800 Моря замерзшая часть песчинки округлые катит,

Те, что с собою родит сперва, приблизившись к пару

И подмешавши к нему лучи, светило Дионы.

Это оно, бродя среди рыб, озирая пучины,

В них самоцветы родит, как о том повествуют арабы.

805 Свойства подобных камней полезны тем, кто их носит:

Многим вернули они, сохранили многим здоровье.

Их, как и все, разделил на роды и виды создатель,

Чтобы могли мы их различать по виду, по цвету,

Чтобы и род их для нас, и свойства были наглядны.

Третьего рода моря, что простерлись вкруг нашего мира.

Нам немало дают своею близостью пользы;

Рыбу питают они, в изобилье соль производят,

Носят туда и сюда корабли, где товары мы возим,

Так что от прибыли стать богачом может бедный внезапно:

815 Делают почву моря плодоносной, кормят пернатых,

Что родились, говорят, в пучине так же, как рыбы.

Но по иному живут, чем они, закону природы:

Птицам подвластны моря намного больше, чем рыбам,

Ибо легко в высоту они взлетают пустую,

820 Рыбу же влага несет и прочь из глубин не пускает,

Ибо при свете сухом умирает рыба немедля.

Также и их разделил на роды и виды создатель,

И, разделив, даровал такую природу, чтоб вечно

Дивны были они и целебны для тех, кто недужен.

825 Похоти жар, говорят, умеряет краснобородка.

Но, кто ее поест, тот на оба глаза ослепнет.

Рыба тимал, что так по цветку зовется тимьяна,

Ест его чаще всего и тимьяном поэтому пахнет,

Так что все рыбы в реке получают запах такой же.

830 Пола женского все, вопреки закону, мурены, —

Так говорят, – но меж тем размножаются через соитье

И приносят приплод от чужого семени, ибо

Часто на берег морской приползают во множестве змеи

И, оставаясь на нем, шипят призывно и сладко,

835 Так вызывая мурен, чтобы с ними совокупиться.

Можно еще и тому подивиться, что полуфутовый

Еж морской, к кораблю прицепившись, держит средь моря,

Как на причале, его и дальше плыть не пускает,

Прежде чем сам не уйдет; потому его и страшатся.

840 Так же страшатся, чтоб та к кораблю приближалася рыба,

Что зовется мечом, ибо бивнем разит она острым.

Если поймают ее, обшивку она пробивает —

И поглощает корабль, завиваясь воронкой, пучина.

Рыба-пила судам опасна гребнем, который

845 В них вонзает она, подплывая под днище, и режет

Доски, и топит корабль, страшна, как мечом, своим гребнем.

Тем дракон водяной, кто рукой его схватит, опасен:

Сильный яд, говорят, заключен под его плавниками,

И, уколов, он вредит, вливая яд этот в рану.

850 Рыба скат, говорят, угрожает другою напастью:

Если к живому кто невзначай притронется скату,

Руки и ноги сей миг отнимаются, члены немеют,

Делать дело свое, словно скованы смертью, не могут.

Вот как вредит этот скат незримым своим истеченьем.

855 Этих во множестве рыб и других поселив под водою,

Бог средь своих зыбей распростер обширные земли,

В коих люди живут, плодородье их обнаружив

По изобилию трав, которые почва рождает.

Первой из оных земель и лучшей Британию числят,

860 В щедрости вящей своей она все, что ни есть, производит,

Злаков растит урожай и душистый дар благодатный

Год за годом дает на потребу живущим в ней людям.

Есть в ней леса и есть дерева, что медом сочатся,

Ширь травянистых лугов и горные кручи до неба,

865 Реки есть, родники, и скот, и звери, и рыба,

Много древесных плодов, самоцветов, ценных металлов, -

Все, что только дает природа творящая людям.

Есть и ключи целебные в ней с кипящей водою:

Лечит недужных она, притекая в отрадные бани,

870 Немощь из тела изгнав, возвращает немедля здоровье.

Бани построил Бладуд в те годы, когда царский держал он

Жезл, и вода, получив по жене его имя Аларон,

Часто являла с тех пор свои целебные свойства,

Против недугов любых помогая, но более женских.

875 Рядом лежит Фанат, где многое есть в изобилье;

Змей смертоносных там нет, и если к вину подмешаешь

Землю его, то такое питье спасает от яда.

Наше море от нас отделяет Орхадские земли:

Их разрезает река, их три и трижды по десять;

880 Два и десять пусты, обитаемы все остальные.

Имя от солнца свое получила Крайняя Фула:

Ибо летнее там в дни солнцестояния солнце

Вспять обращает лучи, чтобы дальше они не светили;

Дни уводит оно, в непрерывную ночь погружает

885 Воздух темный над ней, одевает студеное море

Льдом, чтобы праздным оно, для судов недоступное, было.

После нашей земли называют Гибернию люди

Лучшим из всех островов по причине ее плодородья.

Даже обширней она; ни пчел, ни птиц, кроме редких,

890 Там не найти, а змей та земля и родить не желает.

Вот почему, коль, свезя оттуда почву и камень,

Где-нибудь высыпать их, там исчезнут и пчелы, и змеи.

Близ Геркулесовых Гад есть остров по имени Гады:

Дерево там растет, чья кора смолу источает

895 Каплями, что застывают на ней в самоцветные камни.

Про Гесперид говорят, что дракон у них, глаз не смыкая,

От пришлецов сторожит золотые плоды под листвою.

Женщины с телом козы, говорят, живут на Горгадах,

Зайцев бегучих они быстротою ног побеждают.

900 Золота и серебра на Аргире и Криосе родится

Столько же, как говорят, сколько камня простого в Коринфе.

Зеленью пышной травы приятен вид Тапробаны:

Дважды за год на нивах ее урожай созревает,

Дважды лето на ней и весна, и дважды сбирает

905 Там виноград и плоды на земле, самоцветами славной.

Вечно на Тиле весна; неизменно на нем зеленеют

Свежей листвой дерева и цветы цветут постоянно.

Остров Плодов, который еще именуют Счастливым,

Назван так, ибо все само собой там родится.

910 Нужды там нет, чтобы пахарь поля взрывал бороздами,

Нет земледелия там: все сама дарует природа.

Сами собою растут и обильные злаки, и гроздья,

Сами родятся плоды в лесах на раскидистых ветках,

Все в изобилье земля, как траву, сама производит.

915 Сто и более лет продолжается жизнь человека.

Девять сестер в том краю по законам правят премудрым,

Властвуя теми, кто к ним из наших краев прибывает.

Старшая из девяти всех мудрее в искусстве целенья

И красотой своей сестер превосходит намного;

920 Имя Моргана ей, изучившей полезные свойства

Всякой травы, способной лечить телесную немощь;

Знает искусство она изменять обличье и может

В воздухе на новых крылах взлетать, подобно Дедалу,

Если захочет, летит в Бристиду, в Карнот иль в Папию,

925 Если захочет, и к нам скользнет с высокого неба.

Той же волшбе, говорят, и другие обучены сестры:

Все: Глитонея, Глитен, Глитон, Мороноя, Мазоя,

И Тироноя, Титен и Титон, что прославлена лирой.

Нами туда был Артур, у Камблана раненный в битве,

930 После войны отвезен, а путь Баринт указал нам,

Ибо известны ему и моря, и светила на небе.

Кормчим ведомы таким, мы туда с государем приплыли,

С почестью должною нас приняла Моргана, Артура

В свой поместила покой, уложив на парчу золотую,

935 Рану его обмыла сама рукой осторожной,

Долго смотрела ее и сказала, что может здоровье

Все же вернуться к нему, если он на короткое время

С нею останется там, чтоб ее лекарством лечиться.

С радостью вверили мы ее заботам Артура,

940 И поручив паруса попутному ветру, отплыли».

Молвил в ответ на это Мерлин: «О товарищ любезный.

Сколько с тех пор, как союз был нарушен, страна претерпела!

Стала она не тем, чем была, ибо жребий враждебный

Знатных заставил, клинки в ее утробу направив,

945 Смуту затеять везде, чтобы все, сколько было, богатства

Прочь из отчизны ушли, чтобы всякая честность пропала,

Чтобы свои города побросали, отчаявшись, люди.

Также и саксы на нас войной нагрянули грозной,

Нас и наши опять города разорили жестоко,

950 Божий закон преступив, осквернивши храмы господни.

Истинно, сам творец, чтобы нас, неразумных, исправить,

Эту беду допустил, преступленья наши карая».

Речи не кончил Мерлин, как ему собеседник ответил:

«Стало быть, должен народ послать кого-нибудь с вестью

955 За море, чтобы Артур на быстром судне вернулся,

Если уже он здоров: пусть противника с прежнею силой

Он отразит и мир, как встарь, установит для граждан».

«Нет, – Мерлин отвечал, – это племя так не отступит,

Ежели в ваши сады однажды вцепилось когтями.

960 Прежде согнет под ярмо города и народ королевства,

Силою власть над ним утвердив на долгие годы.

Трое из нашей среды им противится доблестно будут,

Много врагов истребят и силы их сломят, но все же

Не до конца победят, потому что судьею небесным

965 Вынесен нам приговор: благородной власти лишатся,

Немощи ради своей, на многие годы бриттоны,

К ним не прибудут доколь от Армориканского дышла

Камбров почтенный вождь Кадваладр с могучим Конаном:

Снова свяжут они нерушимым союзом и камбров,

970 И корнубийских мужей, и скоттов, и армориканцев,

И возвратят землякам венец, утраченный ими,

Брута вернув времена, прогнав врагов-чужеземцев,

И городами с тех пор по святым будут править законам.

Снова начнут побеждать королей в краях отдаленных,

975 Храбро сраженья ведя, подчинять себе их королевства.

Но из живущих теперь никого уж не будет в то время».

Молвил ему Тельгесин: «Меж сограждан распрей жестоких

Столько не видел никто, сколько ты, – я так полагаю».

«Правда, – ответил Мерлин, – я прожил долгие годы

980 И насмотрелся всего и от наших, себя истреблявших,

И от смуту с собой приносивших варваров пришлых.

Помню злодейство досель: Констант был предан коварно,

За море, чтобы спастись, малолетние братья бежали,

Утр и Амвросий; с тех пор в лишенном правителя крае

985 И началась череда нескончаемых войн и усобиц.

Войско повел против всех Вортигерн, возглавлявший гевиссов,

Чтобы области те своему подчинить произволу;

Множество бед он принес земледельцам, ни в чем не повинным.

Натиском быстрым венец захватил он, мужей благородных

990 Много пред тем истребив, и все покорил королевство.

Все же, кто кровным родством был с бежавшими братьями связан,

Иго его стерпеть не могли и пожарами стали

Все палить города во владеньях князя-злодея,

Земли тревожа его набегами ратей свирепых

995 И не давая ему захваченным править спокойно.

Вечно в тревоге он жил и, поняв, что с народом мятежным

Сладить не сможет, решил для войны призвать издалека

Воинов, чтобы идти навстречу противнику с ними.

Вскоре явился к нему со всего собравшийся света

1000 Всякий воинственный люд, и с честью всех принимал он.

Также саксонский народ, на судах приплыв крутобоких,

Прибыл, доставив ему под начало бойцов шлемоносных.

Их возглавляли тогда два брата отважных и дерзких,

Хорс и Хенгист, и скоро они нечестивой изменой

1005 Страшный урон нанесли городам, нанесли и народу.

Ибо сначала вождя к себе усердною службой

Братья сумели привлечь, потом, увидав, что поднимут

Граждане скоро мятеж и властителя будет нетрудно

Им низложить, на народ они меч обратили жестокий,

1010 Клятвы презрели и вслед, заране задумав измену,

Знатных убили, когда те сидели все вместе, явившись

К ним по призыву, чтоб мир и союз заключить нерушимо.

После они оттеснили вождя за снежные горы,

Так. как я и предрек, королевству судьбу предвещая.

1015 Братья бродили потом по стране, поселенья сжигая,

Силой стараясь себе подчинить все земли и грады.

Но Вортимер, увидав, что в великой беде королевство,

Что вероломно отец из дома Брутова изгнан,

Принял наследный венец по воле народа и вышел

1015 С войском на дерзостный род, его сограждан терзавший.

После множества битв прогнать удалось Вортимеру

Их на Фанат, к кораблям, на которых саксы приплыли.

Но, покуда они бежали, многих сильнейших

Наши успели убить, и меж ними воителя Хорса.

1020 Вслед за врагом поспешил Вортимер и немедля в осаду

Взял Фанат, окружив его и с моря, и с суши,

Сразу, однако, не смог победить, ибо саксы, владея

Флотом, силою путь проложили и в морг умчались,

В землю свою поспешая назад на веслах проворных.

1025 Так в победной войне над врагами восторжествовавши,

Править стал Вортимер, почитаем от целого мира,

Пользуясь властью своей и умеренно, и справедливо.

Но, негодуя в душе, сестра Хенгиста Ронвена

Счастья его перенесть не могла и, прикрывшись коварством,

1035 Яд намешала и, став ради брата мачехой злою,

Выпить дала королю и питьем его погубила,

За море к брату потом послала спешно известье:

Пусть он назад приплывет, имея столько отрядов,

Сколько выставить их народ воинственный сможет.

1040 Так он и сделал: пришел с такой бесчисленной ратью,

Что владенья у всех в сраженьях отнял кровавых,

А города по стране дотла уничтожил пожаром.

Это вершилось пока, оставались Утр и Амвросий

В Армориканской земле при дворе владыки Будика.

1045 Оба себя показать с мечом в сраженьях успели,

Оба отряды бойцов отовсюду к себе собирали.

Чтобы в отчизну идти и прогнать чужеземное племя,

Родину их отцов разорявшее тою порою.

Вот корабли вверяют они ветрам и пучинам

1050 И на защиту своим согражданам с войском приходят.

В бегство от них Вортигерн по земле Камбрийской пустился,

Но осажденный, сожжен был братьями в собственном замке.

После они свой меч против англов направили тотчас,

С ними встречаясь в бою, побеждали их не однажды,

1055 Но иногда и от них в свой черед пораженья терпели.

Встретились в битве они наконец большой и упорной:

Стали наши теснить, поражая противника яро,

И, Хенгиста убив, победили по воле господней.

После деяний таких с изволенья народа и клира

1060 Отдан Амвросию был престол и венец королевский;

Впредь носил он его, соблюдая в делах справедливость,

Но лишь четыре успел прожить пятилетья, а после

Умер, предан врачом, из рук его выпив отраву.

Младший брат его Утр получил престол по наследству,

1065 Но поначалу не мог над страною властвовать с миром,

Ибо кровавый род, домой возвращаться привыкший,

Прибыл опять и страну, как всегда, разоряли отряды.

Утр напал на него и разбивши в схватках жестоких,

Весла назад обратить и уйти за море заставил.

1070 Вскоре, воину прекратив и мир повсюду упрочив,

Сына родил он себе, и тот, вырастая с годами,

Стал таким, что никто ему не был доблестью равен.

Звали сына Артур и престолом он королевским

Долгие годы владел после смерти родителя Утра.

1075 Но получил он престол ценой трудов и страдании,

Войн многолетних ценой и гибели многих отважных.

Ибо, когда отец одряхлел, из Английского края

Прибыл коварный народ и за Гумбром лежащие земли

Все прошел с мечом, одну за другой покоряя.

1080 Отрок еще, Артур по слабости возраста не был

В силах такие войска обуздать, преградив им дорогу.

Вот почему, принявши совет народа и клира,

Армориканскому он королю отправил Хоелю

Весть, чтобы тот корабли снарядил на помощь скорее,

1085 Ибо и общая кровь, и приязнь их союзом связали,

Так что друг друга они выручать в беде обязались.

Быстро Хоель отовсюду собрал упорных в сраженье

Воинов, мощных мужей, и много тысяч привел их

К нам, и врагов разгромил, нападая в союзе с Артуром

1090 То и дело на них и нещадно их истребляя.

С этим союзником страх позабыл Артур и отважен

Стал пред толпою врагов, когда шли на них в наступленье.

А победив пришлецов и в отчизну заставив вернуться,

Он в королевстве своем учредил закон и порядок.

1085 После же этих боев подчинил он вскоре и скоттов,

И гибернийцев, на них обратив военную силу.

Так страну за страной покорял он, вторгаясь войною;

Сдались норвежцы ему, за широким живущие морем,

Даки сдались, когда он с кораблями на них устремился;

1100 Галлов народ под ярмо он склонил, убивши Фроллона,

Коему римская власть отдала страну под опеку;

Даже и римлян самих, что войной на его королевство

Шли, победил он, напав, и наместник Луций Гиберий

В этом сраженье погиб: императора Льва сотоварищ,

1105 Послан в далекий поход он был приказом сената,

Чтобы отвоевать у Артура галльские земли.

Властью в нашей стране возжелал завладеть той порою

Страж неверный Модред, разуменье утратив, и тайно

Он с королевой вступил в любовный союз незаконный.

1110 Сам же Артур, идти на врага в поход собираясь,

Препоручил Модреду блюсти и престол, и супругу,

Но, едва лишь молва принесла ему весть о бесчестье,

Он отложил о войне заботу, домой возвратился

И на племянника вдруг с многотысячным войском ударил,

1115 В бегство его обратил и заставил за морем скрыться.

Стал на чужбине тот муж с душою, полной измены,

Саксов к себе собирать и с вождем затеял сраженье,

В коем и пал: обмануло его язычников племя,

Хоть, полагаясь на них, и начал он трудное дело.

1120 О, истребленье мужей, о горе сердец материнских

По сыновьям, что тогда погибли в битвах кровавых!

Там же и сам король получил смертельную рану;

Край он покинул родной и, тобой за моря увезенный,

К нимфам попал во дворец, как ты мне рассказывал раньше.

1125 Тою порой сыновья Модреда, каждый желая

Власть получить для себя, пошли друг на друга войною.

В распре взаимной брат губил сторонников брата,

Но восстал против них Константин, племянник Артура,

Рушил он города, избивал и мучил народы,

1130 После же, смерти предав обоих братьев жестокой,

Сам венец захватил и править стал над народом.

Мира, однако, и он не знал: на него ополчился

Родич его, Конан, поправ законы и право.

Он, умертвив короля, себе присвоил владенья,

1135 Коими правит теперь, ни ума не являя, ни силы».

Так Мерлин говорил. Между тем пришли к нему слуги

И рассказали, что ключ между ближних гор у подножья

Новый пробился, излив прозрачную чистую воду,

Струи которой текут далеко по глубоким долинам

1140 И, виясь и журча, по густым лесам пробегают.

Шагом поспешным пошли взглянуть на новый источник

Оба они, и Мерлин, посмотрев, на траву опустился,

Стал и местность хвалить, и обильно текущую влагу,

И удивляться, что вдруг меж кустов эти струи забили.

1145 Вскоре вещий муж наклонился к ним, чувствуя жажду,

Вволю напился воды и виски окропил себе щедро;

Чуть лишь пошел по путям нутряным желудка и чрева

Жидкости светлой глоток и пары, что скопилися в теле,

Вмиг заставил осесть, как вернулся разум к Мерлину,

1150 Сразу опомнился он, и безумье покинуло душу.

Чувства, которые в нем пребывали в оцепененье

Долгие годы, сей миг пробудились, и здравый рассудок

Вновь обретя, стал прежним он вновь, как ни в чем не бывало.

Бога восславить спеша, обратил он взоры к светилам

1155 И произнес такие слова, благочестия полон:

«Царь, чьей волей тверда многозвездного неба громада,

Чьим изволеньем моря и суша, семя приявши,

Множат приплод и растят, и щедрым своим плодородьем

Пользу приносят и прок постоянный роду людскому,

1160 Кто помраченье ума прогнал и чувства вернул мне!

Отнятый сам у себя, словно дух, я ведал деянья

Прежних племен и предсказывать мог грядущие судьбы,

Знал я тайны вещей, мне пернатых полет был понятен,

Звезд блуждающий путь и движенья рыб постигал я.

1165 Мучило это меня и покой, что законом природы

Душам дарован людским, у меня отнимало все время.

Ныне в себя я пришел и движет вновь меня сила,

Коей дух от рожденья привык живить мое тело.

О небесный отец, коль тебе я столь многим обязан,

1170 То удостой же меня, чтоб тебя душою достойной

Мог прославлять и тебе возливать возлиянья, ликуя.

Щедро мне одному ниспослал ты помощь двойную,

Новому литься велев средь кустов источнику в дар мне:

Есть и вода у меня, которой не было прежде,

1175 И, лишь испивши ее, себе вернул я здоровье.

Но откуда взялась, о любезный товарищ, та сила,

Через которую ключ, едва истек, возвратил мне

Снова меня самого, хоть и был не в себе я доселе?»

Молвил в ответ Тельгесин: «Богат устроитель вселенной:

1180 Реки он разделил на многие виды, даруя

Каждой силу свою, чтоб они помогали недужным.

В мире источники есть и озера и реки такие,

Что исцеляли не раз и многих от разных болезней.

Альбула мчит через Рим благотворные быстрые воды,

1185 Что для раны любой лекарством служат надежным.

Ключ в Италии есть, Цицерона имя носящий:

Если глаза повредить, он залечит всякую рану.

Есть в Эфиопском краю, говорят, стоячие воды,

Лоснится кожа лица от них, словно смазана маслом.

1190 В Африке бьет источник один, именуемый Зема:

Если испить из него, станет голос певучим и звонким.

Средь италийских озер от вина отвращает Клиторий.

Кто из Хиосского пьет ключа, тот скоро зачахнет.

Есть в Беотийской земле два ключа, как молва повествует:

1195 Память один из них отнимает, другой возвращает.

Есть еще озеро там с такой зловредной заразой,

Что разжигает оно неуемного жар любострастья.

Ключ Кизикский любовь прогоняет и вожделенье.

Реки в Кампанском краю текут; говорят, что бесплодным,

1200 Если воды их испить, возвращают они плодовитость;

Также еще говорят, что безумье они изгоняют.

Из Эфиопской земли бьет источник с красной водою:

Кто напьется ее, тот немедля разум теряет.

Медленный Ключ никогда, чтобы выкидыш был, не допустит.

1205 Два в Сицилии есть ключа: по природному свойству

Женам один плодовитость дает, другой отнимает.

Две фессалийских реки обладают обильною силой:

Выпив воды из одной, чернеет овца, но белеет,

Ежели пьет из другой, а из двух – так становится пестрой.

1210 В Умбрии озеро есть Клитумн; про него повествуют,

Будто огромных быков порой оно порождает.

От Реатинских болот у коней твердеют копыта

Сразу, лишь только скакун по пескам зыбучим помчится.

Озеро есть со смолистой водой в Иудее; не может

1215 Тело в ней утонуть, пока его дух оживляет.

Наоборот, в Индийской земле, в болоте Сигенском

Плавать не может ничто: все на дно уходит мгновенно.

Озеро есть, что Алоэ зовут: ничего в нем не тонет,

Плавает поверху все, будь то даже свинец или камень.

1220 Вытолкнув камни наверх, их несут Марсидийские воды.

Стикса поток, что бьет из скалы, убивает испивших:

Страшные свойства его Ахадия вся подтверждает.

Про Идумейский родник говорят, что четырежды цвет свой

Он с течением дней меняет по дивным законам.

1225 То в нем мутна вода, то в свои черед зеленеет,

То заалеет, как кровь, то бежит чиста и прекрасна.

Каждый из этих цветов Идумейский поток сохраняет,

Как говорят, из года в год по три месяца ровно.

Озеро есть Роготида: вода в нем становится горькой

1230 Трижды за день, и трижды – на вкус приятной и пресной.

Ключ в Эпире таков, что факел, если погаснет,

Вновь разгорается в нем и яркий свет посылает.

Ключ в Гарамантском краю весь день остается студеным,

А по ночам до утра, напротив, кипит и дымится,

1235 Так погрузиться в него то жар, то холод мешает.

Много есть еще вод, что текут струею горячей:

Все получают тепло, когда через серу проходят

Или квасцы, ибо в них от огня есть целебная сила.

Этой и многими бог наделяет силами реки,

1240 Чтобы лечили они и больным возвращали здоровье,

Тем являя для нас, насколько могуча в природе

Благость творца, если он так прекрасно ее устрояет.

Также и этот поток по его промышленью целебен,

Думаю я, и лишь потому принести излеченье

1245 Мог он, едва из земли пробился новою влагой.

Только недавно она по глухим полостям под землею

Так же текла, как текут подземные многие воды,

Но на пути у нее, быть может, стала преградой

Или скала, иль земли обвалившейся тяжкая глыба,

1250 Вот почему она вспять, как думаю я, обратилась

И понемногу прошла сквозь почву, создавши источник.

Видел нередко ты сам, как, пробившись, снова уходят

Воды под землю и вновь свои затопляют пещеры».

Так рассуждали они, а меж тем разлетелся повсюду

1255 Слух, что новый в лесах Калидонских пробился источник

И, чуть испив из него, немедля муж исцелился,

Что обезумел давно и в этих долгие годы

Прожил дебрях лесных, как живут лишь дикие звери.

Вскоре вожди явились туда в окруженье знатнейших,

1260 Радуясь, что исцелен вещий муж нежданною влагой.

Тотчас его известив о делах государства подробно,

Стали просить, чтобы жезл он принял снова и правил

Вновь народом своим, как всегда, разумно и кротко.

Он им в ответ: «Не того мой, о юноши, возраст взыскует:

1265 К старости я уж клонюсь, и она так мне тело сковала,

Что от бессилья с трудом через поле могу перейти я.

В гордости, в радости я за долгий век мой довольно

Прожил отрадных дней, когда мне улыбалось обилье

Неисчислимых богатств, сверх меры накопленных мною.

1270 Дуб узловатый растет в лесу этом, мощный и крепкий,

Но и его до того довела все изъевшая старость,

Что изнутри он истлел, лишенный живительных соков.

Я же видал этот дуб, когда только начал расти он,

Видел и желудь, когда стряхнул его с ветки случайно

1275 Дятел, сидевший на ней, – а из желудя дуб этот вырос.

…………………………………………………………………

…………………………………………………………………

Значит, я долго живу и меня уж давно отягчает

Старость гнетом своим; вновь занять я престол не желаю.

1280 В том, что дарит Калидон, где под кровом листвы я останусь,

Больше радости мне, чем во всех самоцветах индийских,

Больше, чем в золоте всем на брегах баснословного Тага,

Чем в сицилийских хлебах или в лозах сладких Мефиды,

1285 Иль в городах, обнесенных стеной, или в замках высоких,

Или в блеске одежд, что от тирского снадобья рдеют.

Не по душе мне ничто, коль оно из моих Калидонских

Рощ уведет меня прочь: их всего почитаю отрадней,

В них и закончу свой век, довольный травой и плодами:

1290 Благочестивым постом мою плоть я настолько очищу,

Что без срока смогу наслаждаться вечною жизнью».

Так говорил он; меж тем увидали знатные мужи

Длинный строй журавлей, в поднебесье летевших клином.

Видеть можно не раз, как они, не меняя порядка,

1295 Над берегами кружат, по отрядам построясь в эфире.

Глядя на них и дивясь, Мерлина друзья попросили

Им объяснить, почему только так эти птицы летают.

Вот что ответил Мерлин: «Как и все остальное, пернатых

Мира зиждитель, создав, наделил особой природой:

1300 Это узнал я за долгие дни, в лесах обитая.

У журавлей такова их природа, что если по небу

Стаей большой пролетают они, мы видим нередко,

Как очертанье их строй сохраняет иль то, иль другое.

Криком одна из птиц им велит соблюдать свое место,

1305 Чтоб налету в их рядах привычный порядок не сбился;

Если охрипнет она, то другая ее заменяет.

Ночью они караул выставляют, и камешек держит

Сторож обычно в когтях, отогнать желая дремоту.

Если завидят кого, взлетают с криком внезапным.

1310 Чем старее журавль, тем черней у него оперенье.

Имя свое ради острых очей орлы получили,

Ибо из всех, говорят, лишь они таким обладают

Зреньем, что солнечный свет выносят и взгляд не отводят.

Сами птенцов подставляют лучам, убедиться желая,

1315 Не отвернется ли он, – чтобы не было выродков хилых.

На неподвижных крылах паря высоко над морем,

Высмотреть могут они глубоко в пучине добычу;

Тут же спускаются вниз, рассекая стремительно воздух,

Чтобы схватить, как рожденье велит, плавучую рыбу.

1320 Дивно сказать: не приняв в соитии семени мужа,

Коршуна самка зачать и принесть потомство способна.

Коршун, летя высоко, как орел, и клюв воздымая,

Даже из-за моря труп учуять может ноздрями

И, не гнушаясь, к нему подлетает на медленных крыльях,

1325 Чтобы прожорливый зоб насытить желанной добычей.

До ста лет он живет, сохраняя силу и крепость.

Аист, что, клювом стуча, только правду всегда предвещает

Так усердно птенцов, говорят, лелеет и холит,

Что у себя на груди вырывает догола перья.

1330 Чуть наступает зима, улетает он, бурь избегая,

И Азиатских краев достигает, ведомой вороной.

Если от старости он ослабеет, птенец его кормит

Столько же дней, сколько сам он птенца кормил, когда должно.

Всех, сколько есть их, затмит пернатых сладостью пенья

1335 Лебедь в смертный свой час, мореходам любезная птица.

В Гиперборейские он, говорят, уходит просторы

Под полнозвучный напев оглашающей берег кифары.

Яйца страус кладет в песок и там оставляет,

Чтобы лежали в тепле: сидеть на них мать не желает,

1340 Так что солнечный луч птенцов высиживать должен.

Цапля, когда ее дождь и грозная буря пугают,

К тучам взлетает, чтоб так избежать непогоды опасной.

Вот почему говорят, что она предвещает ненастье,

Всякий раз, как ее мореходы за тучами видят.

1345 В землях арабов живет всегда единственный феникс,

Коему бог даровал возрождаться телом воскресшим.

Как состарится он, так летит туда, где сильнее

Солнечный жар, и собрав благовонья в огромную груду,

Свой погребальный костер разжигает взмахами крыльев,

1350 И с высоты упадает в него, и дотла в нем сгорает.

Тела сожженного прах порождает новую птицу,

И по такому всегда обновляется феникс закону.

Ветки коричных дерев на гнездо сбирает коричник,

Вьет же его он всегда на дубе самом высоком.

1355 Люди оттуда его оперенными стрелами тщатся

Сбить, ибо так добывают они на продажу корицу.

Птица морская есть, – называют ее зимородок, —

Ибо зимней порой она гнездо себе строит.

На семь дней, что она сидит на яйцах, стихают

1360 Волны и ветры в морях, умолкают свирепые бури,

Чтобы, пернатой служа, ей дать покой безмятежный.

Думают, что попугай человеческим голосом может

Членораздельно слова говорить, если люди не смотрят,

И средь веселых речей он то «здравствуй», то «радуйся» молвит.

Птица есть пеликан; птенцов она убивает

1365 И в сокрушенье потом три дня по убитым горюет,

После же клювом сама начинает терзать себе тело,

Жилы в груди отворив, изливает крови потоки,

Ею кропит птенцов и к жизни их возвращает.

1370 Ежели жалобно вдруг закричат Диомедовы птицы,

Словно бы плача над кем, то считают, что это пророчит

Скорую смерть королю иль большую беду королевству.

Если увидят кого, немедля они различают,

Грек или варвар идет; если грек, то с хлопаньем крыльев

1379 Радостным близко к нему подойдут и ликуют, ласкаясь;

Всех остальных обойдут стороной, и перья встопорщат,

И нападут, как будто он враг, с пугающим криком.

Каждых пять лет, говорят, прилетают Мемноновы птицы,

Долгий проделавши путь, на холм могильный Мемнона,

1380 Чтобы оплакать вождя, в Троянской погибшего битве.

Дивное есть перо в оперенье блестящем жар-птицы,

Ночью во мраке оно, словно яркий светильник, сверкает

И, коль его понесешь впереди, освещает дорогу.

Дятел, строя гнездо, от деревьев отщипывать может

1385 Щепки и палки, каких никому оторвать не под силу;

Стуком при этом своим он всю оглашает округу».

Так он вещал, – а меж тем неожиданно некий безумец

К ним подошел, или жребий его привел неслучайный.

Страшными воплями он наполнял и рощу, и небо,

1390 Пену, как вепрь, из уст испускал, войной угрожая.

Быстро схватили его и сесть заставили рядом,

И насмехаться над ним в шутливой стали беседе.

Вещий муж между тем, присмотревшись внимательным взглядом,

Вспомнил, как прежде он был, и всею грудью вздохнувши,

1395 Так со стоном сказал: «Не таков был он обликом раньше,

В давние дни, когда мы расцветали юностью оба.

В те времена и красавец он был, и воин отважный,

И отличен средь всех благородством царственной крови.

Он при мне состоял среди многих, меня окружавших,

1400 Ибо на добрых друзей и был, и слыл я счастливым.

Как-то случилось нам, когда мы охотились вместе

На Аргустлийских холмах, под раскидистым встретиться дубом,

Что высоко над землей простирал зеленые ветви.

Тек среди свежей травы под деревом чистый источник,

1405 Чья, казалось, вода для питья человеку годилась.

Мы присели над ним, равно от жажды страдая,

Тотчас же начали пить из источника светлую влагу.

После взглянули вокруг – и на травах видим прибрежных

Яблоки: много их там лежало, душистых и спелых.

1410 Первый он к ним подошел и, плоды собравши, тотчас же

Мне их с улыбкой вручил, нежданному радуясь дару.

Яблоки, данные мне, разделил я меж спутников, сам же

Ни одного не оставил себе, ибо их не хватало.

Стали смеяться они, кому угощенье досталось,

1415 Щедрым меня называть и, зубами жадно впиваясь.

Быстро плоды поедать, лишь о том, что их мало, горюя

Но чрез мгновенье его и всех остальных охватило

Бешенство гнусное: все сей же миг лишившись рассудка,

Стали, как псы, друг друга кусать, разрывая на части;

1420 Пена клубится у рта, все кричат, все валятся наземь,

И наконец разбегаются прочь, словно волки лесные,

Воздух наполнив пустой протяжным жалобным воем.

Думаю: мне, а не им те плоды предназначены были

(Это узнал я потом), ибо в тех краях обитала

1425 Женщина: с нею в любви я прожил долгие годы,

Пыл любострастный она утоляла со мной постоянно.

После того, как ее я презрел и отверг ее ложе,

Злобная жажда меня погубить обуяла ей сердце,

И, подобраться ко мне не сумев после многих попыток,

1430 Яблок она подбросила мне, облив их отравой,

Возле ключа на пути, повредить мне умыслив коварством,

Если бы я отведал плодов, на траве их нашедши.

Но меня уберег от козней жребий счастливый, —

Я уж об этом сказал. А его, прошу я, заставьте

1435 Выпить целебной воды из ключа, что недавно пробился, —

Снова, быть может, к нему оттого здоровье вернется.

Вновь он узнает себя и в лесах этих будет со мною,

Сколько осталось нам жить, трудиться во имя господне».

Так поступили вожди, как велел он, и, влаги испивши,

1440 Сразу пришел в себя тот, кто к ним явился безумным;

Прежних узнал он друзей, в единый миг исцелившись.

Молвил ему Мерлин: «Отныне должен упорство

В божьих трудах ты явить, ибо видишь сам, что по воле

Божьей пришел ты в себя после стольких лет, когда в дебрях,

1445 Смысла лишенный, ты жил, словно зверь нечистый блуждая.

Разум вновь ты обрел, так не смей покидать эти долы,

Чащи зеленых лесов, где ты безумцем скитался,

Но оставайся со мной, и дни, что похищены были

Силою злой у тебя, ты все возместить постарайся

1450 Повиновеньем творцу: отныне в подвиге каждом

Будешь со мной ты един, покуда живы мы оба».

Молвил в ответ Мельдин (ибо этим он именем звался):

«Я отказать тебе не могу, отец досточтимый:

Рад я буду в лесах оставаться с тобой и всем сердцем

1455 Господа чтить, покуда живит дрожащие члены

Дух, который теперь я твоим наущеньем очищу».

«Так же и я поступлю и третьим с вами останусь, —

Им сказал Тельгесин, – все страны мира презревши.

Времени много вотще я потратил, так что пора уж,

1460 Чтобы к себе самому я вернулся, ведомый тобою».

«Вы поезжайте домой, о вожди, города защищайте:

Не подобает, чтоб вы наш покой смущали речами:

Вы уж довольно часов провели здесь, радуясь другу».

Их оставляют вожди втроем; Ганеида четвертой,

1465 Вещего мужа сестра, остается: приявши повязку,

Жизнь в чистоте проводила она после смерти супруга.

Та, что столько племен под своею властью держала,

Ныне, как брат, ничего не знает отраднее дебрей.

Также ее порой возносил в высочайшие выси

1470 Дух, и она государств вещала грядущие судьбы:

Так однажды она, пребывая в палатах у брата,

Глядя в окно, озирая дома в сиянии солнца,

В смутной речи такой излила сердечную смуту:

«Вижу я град Радихену – и в нем шлемоносное племя,

1475 В нем святые мужи и святые даже тиары

К узам приговорены, ибо так молодежь рассудила.

Пастырь будет смотреть, изумленный, в замке высоком

И, себе же в ущерб, отмкнет поневоле кувшины.

Вижу Кэрлоиктоик, окруженный свирепою ратью,

1480 Двое заперты в нем, но один с другим расстается,

Чтобы с валлийским прийти владыкой и племенем диким,

И победить, отнявши вождя, свирепые толпы.

Сколь велико злодеянье – увы! – если солнце захватят

Звезды, что ходят под ним, и ни сила, ни Марс их не сломит.

1495 Вижу близ Кэрвента я две звезды на небе высоком,

Два там мечутся льва, небывалой ярости полных,

Смотрит на двух мужей один, на стольких же смотрит,

Стоя напротив, второй, и оба к битве готовы.

Вот и другие встают, нападают с оружьем жестоким

1490 Все на четвертого, но одержать не могут победы:

Твердо стоит, заслоняясь щитом и копьем ударяя,

Он и троих врагов повергает в битве недолгой;

Сразу отправив двоих за холодное царство Боэта,

Третьего только щадит по его мольбе; а светила

1495 В разные стороны вмиг по всему разбегаются полю;

Армориканский же вепрь, под защитою отчего дуба,

Прочь уводит луну, угрожая ей сзади мечами.

Вижу я две звезды, завязавших свирепую битву

Под Ургенийским холмом, где сошлися вместе деиры

1500 И, во главе с королем их великим Когелом, гевиссы.

Пот сколь обильный мужей, сколь обильная кровь орошает

Землю, пока племена друг другу раны наносят!

Пала во тьму звезда, другой разбита звездою,

Скрыла сиянье свое, затмившись новым сияньем.

1505 Горе! Чудовищный глад подступает! У целых народов

Страшно утробы впадут и все силы тело покинут.

С камбров начавши, пойдет он бродить по всему королевству,

Много несчастных племен в заморские земли прогонит.

В Скоттии вижу телят, молоком кормиться привыкших:

1510 Вот убегают они, а коровы в поветрии гибнут.

Прочь, невстрийцы, прочь! Идти довольно с оружьем

Вольной страной, где все разорил уже воин-насильник!

Нечем будет вам здесь ненасытное чрево насытить:

Все вы успели сожрать, что в своей доброте плодоносной

1515 Произвела для людей всетворящая матерь-природа.

Львов укроти, своему помоги, о боже, народу,

Дай королевству покой, вели окончиться войнам!»

Много еще вещала она. Сотоварищи брата

Вместе дивилися с ним. Тут Мерлин подошел к Ганеиде

1520 И одобрил ее такой дружелюбною речью:

«Ужли тебя, о сестра, избрал возвещать о грядущем

Дух, полагая конец и моим предсказаньям, и книжке?

Отдан отныне тебе этот труд – и радостным будет:

Станешь ты все предрекать благочестно, ведомая мною».

1525 Песнь эту мы довели до конца, а вы, о британы,

Лавры сплетите – вручить их Гавфриду из Монемуты,

Ибо он ваш, ибо он и прежде ваши сраженья,

Ваших вождей воспевал и оставил книжку, что ныне

Славится в мире во всем под названьем «Деянья бритонов».

 

Приложения

 

А. Д. Михайлов. «Книга Гальфрида Монмутского и ее судьба»

1

В истории литературы встречаются произведения, на которые принято постоянно ссылаться, но которые давно уже никто не читает. Да, собственно, и зачем? Ведь все их темы, сюжеты, мотивы разошлись по другим книгам, повторились в десятках и сотнях литературных памятников разных эпох и разных народов. Между тем сами эти произведения не заслуживают столь решительного и упорного забвения. Они обладают неповторимым собственным лицом, и их роль вовсе не ограничивается изобретением сюжетов для других писателей. В самом деле, авторы таких книг вряд ли видят свою задачу в коллекционировании старинных преданий и легенд, в их пропаганде и распространении (хотя бывает, конечно, и такое). Они живут в определенную эпоху, живут ее интересами, идеями и вкусами и вписывают свою книгу в конкретный историко-культурный контекст.

Именно с этой точки зрения должны быть прежде всего рассмотрены и сочинения Гальфрида Монмутского. Написанные в 30-е и 40-е годы XII столетия, его книги отразили те существенные перемены, которыми был отмечен этот век в литературной истории Западной Европы. Только в тесной связи со своим временем произведения Гальфрида могут быть правильно истолкованы и поняты. Вместе с тем произведения его завершают собой многовековое развитие кельтской мифопоэтической традиции, без опоры на которую, без переосмысления, без переработки которой они просто не могли бы возникнуть. Поэтому, всячески подчеркивая место творчества Гальфрида Монмутского в литературе его времени, нельзя обойти молчанием многообразное и богатое наследие кельтской культуры, к которому он столь счастливо обратился. И, наконец, сочинения его, завершая кельтскую литературную традицию (по крайней мере ее наиболее значительный и плодотворный этап), вывели сказания древних валлийцев на широкий европейский простор. Сказаниям этим предстояла еще долгая жизнь. Она была особенно богата в рамках Средневековья, на заре которого эти сказания зародились и затем столь пленительно и ярко расцвели.

2

Мы очень мало знаем о Гальфриде Монмутском как человеке и деятеле своего времени (как, впрочем, и о большинстве писателей Средневековья). Он не был настолько заметной фигурой, чтобы сведения о нем попали в хроники и анналы. Да и сам он почти ничего не рассказал о себе. Упоминает он себя в своих книгах лишь четыре раза, и упоминания эти – обычные для Средневековья обращения к меценатам и заказчикам или своеобразная «подпись» автора в конце сочинения либо его раздела. Впрочем, сохранилось несколько не очень достоверных записей в монастырских книгах, относящихся к Гальфриду. Достоверность их сомнительна в том смысле, что мы не можем с полной уверенностью сказать, является ли упоминаемый в них персонаж автором интересующих нас сочинений. Не знаем мы и как следует понимать определение «Монмутский» – как указание на принадлежность к какому-то конкретному монастырю или как обозначение места рождения. Большинство ученых склонны понимать определение «Монмутский» как раз во втором смысле, т. е. видеть в нем указание на место рождения писателя. Если это действительно так, то Гальфрид был уроженцем старинного валлийского города в Монмутшире (Юго-Восточный Уэльс) на реке Уай. В Средние века город входил в состав независимого валлийского королевства (княжества) Гвент. Королевство это прославилось своим мужественным противостоянием англосаксонскому завоеванию: здесь был рубеж продвижению германцев на Запад. Гвент потерял независимость лишь в середине XI столетия. В это время был воздвигнут Монмутский замок (развалины которого сохранились до наших дней) и были построены две линии оборонительных укреплений по рекам Аск и Уай. Город Монмут и прилегающий к нему район оказали упорное, но на первых порах безуспешное сопротивление норманскому завоеванию, подобно тому, как до этого они отражали набеги датчан и продвижение в Уэльс англосаксов. Но земли валлийцев еще не были покорены окончательно. В годы правления Вильгельма Рыжего (1087–1100) и особенно при Генрихе Боклерке (1100–1135) следуют одно за другим мощные восстания местных жителей. Один из вождей валлийцев, Гриффит ап Кинан (из Гвентского королевского рода), возвращается из Ирландии, где он был какое-то время в изгнании, и становится во главе своего мужественного народа. К нему вскоре приходит на подмогу с севера Гриффит ап Рис, и их объединенные силы наносят несколько внушительных ударов норманнским баронам, заставив последних отступить. В период правления безвольного Стефана Блуаского (1135–1154) в борьбе с норманнами особенно отличился молодой валлийский принц Оуэн ап Гриффит; его летучие отряды не раз обращали в бегство английские войска. И при преемнике короля Стефана Генрихе II Плантагенете валлийцы одержали несколько значительных побед. Лишь смерть Оуэна в 1169 г. несколько ослабила сопротивление уэльсцев. Между тем окончательно покорить страну удалось лишь Эдуарду I (1272–1307), королю из норманнской династии, после смерти последнего влиятельного валлийского князя Ллуелина ап Гриффита (1282). И вот что примечательно: Эдуард тут же ввел для наследника престола титул принца Гэльского, тем самым подчеркнув значение валлийских земель в своем королевстве.

Не приходится удивляться, что в своих произведениях Гальфрид упоминает и королевство Гвент, и его главный город Каерлеон, разрушенный в 976 г. данами. Существует мнение, что писатель был по своему происхождению валлийцем. Ведь он говорит о том, что при создании своих произведений использовал какую-то старинную валлийскую книгу («Britannia sermonis librum vetustissimum»). Впрочем, иногда замечают, что по самоощущению своему Гальфрид был скорее бриттом, хотя к началу XII столетия, бритты, представители одного из кельтских племен, населявших Британские острова, вытесненные в Уэльс и Корнуэльс англосаксами еще в V–VI вв., давно уже смешались с местным населением (ведь противопоказаний такому смешению не было) и утратили свою этническую самостоятельность. И если книги свои Гальфрид Монмутский посвятил именно племенам бриттов, их легендарным королям, то сведения, ему необходимые, черпал он прежде всего из валлийских источников, из преданий древнего Уэльса. Противопоставления валлийцев и бриттов мы у него вряд ли найдем.

Интересно отметить, что в ряде юридических документов эпохи писатель упомянут как Гальфрид Артур (Gaufridus Arthurus). Это, видимо, не двойное имя, а «отчество». Это подтверждают валлийские переработки его сочинений: они решительно называют писателя Гальфридом сыном Артура (Gruffydd ab Arthur), что просто не передано в латинском тексте. Поэтому утверждение Вильяма Ньюбургского о том, что Гальфрид присоединил к своему имени еще одно – Артура, ибо, мол, он и придумал этого баснословного персонажа, вне всяких сомнений ошибочно и продиктовано скорее всего общим отрицательным отношением к Гальфриду этого историка конца XII столетия.

Валлийская «Хроника королевства Гвент» («Gwentian Brut»), правда, мало достоверная, рассказывает некоторые подробности о детстве писателя. Так, она сообщает, что отцом Гальфрида был действительно некий Артур, капеллан Вильгельма, графа Фландрского; что молодой человек получил хорошее воспитание в доме епископа Лландафского Ухтриада, который доводился ему дядей с отцовской стороны. Но все это – лишь домыслы позднейших редакторов валлийской хроники и авторов интерполяций, сделанных, видимо, не раньше XVI в. Однако обратим внимание на само их появление: национальная валлийская литературная традиция числила Гальфрида среди тех, кем можно было гордиться, потому-то писателю и было придумано как почтенное родство, так и образованность.

Впрочем, последнее несомненно: Гальфрид свободно владел латынью, этой основой средневековой учености. Неплохо знал он доступную в то время античную литературу (Гомера в позднейших латинских пересказах, Вергилия, Овидия, Стация, Лукана), знал христианских писателей, был хорошо знаком с валлийской устной словесностью.

Точная дата рождения писателя не установлена. Ее обычно определяют весьма и весьма приблизительно – «около» 1100 г. Вряд ли много позже: в сочинениях Гальфрида четко проглядывает определенная зрелость – и политическая, и писательская. Первая дата, которая нам точно известна – 1129 год, когда имя Гальфрида впервые упоминается в одном юридическом документе, связанном с Оксфордом. Он, видимо, занимал какой-то пост в местном монастыре, будучи ближайшим сотрудником его архидьякона Вальтера. Вальтер возглавлял монастырскую школу, в которой, наверное, преподавал и Гальфрид. Действительно в ряде документов он назван «магистром». Вот только мы так и не знаем, какой предмет был его основной специальностью. Занятия с учениками оставляли Гальфриду достаточно досуга и для того, что мы теперь назвали бы самообразованием, и просто для чтения, и для работы над своими сочинениями.

Творческий путь Гальфрида не был долгим. Как полагал Э. Фараль, он охватывал приблизительно два десятилетия, т. е. время пребывания писателя в Оксфорде (1129–1151). Собственно, нам довольно трудно говорить о каком-то «пути», о творческой эволюции. Мы не знаем, чем были его годы ученичества, не только ученичества обычного, но и писательского. Мы не знаем его первых опытов, хронология его произведений все-таки приблизительна, а их последовательность вызывает споры. Но не будем вдаваться в них и тем более приводить сложную и подчас зыбкую аргументацию ученых. Споры эти еще не кончились. Вот их некоторые результаты.

Первым произведением Гальфрида Монмутского были скорее всего «Пророчества Мерлина» («Prophetiae Merhni»), которые он «опубликовал» по просьбе Александра, епископа Линкольнского, около 1134 г. Впрочем, некоторые исследователи полагают иначе. Они относят создание этого произведения к рубежу 20 – 30-х годов, когда, по их мнению, появилось отдельное «издание» этого произведения. Что касается Э. Фараля, то он считал, что Гальфрид прервал работу над «Историей», своим главным сочинением, чтобы создать эту небольшую книжечку, своими загадочными прорицаниями вызывавшую живой интерес у современников. Тогда «Пророчества» не предшествуют основной книге писателя, а являются лишь ее частичной «предпубликацией». Так или иначе это произведение было первым, попавшим к читателю. И не столь уж важно, действительно ли Гальфрид написал «Пророчества» тогда, когда дошел до соответствующего места «Истории», или это было первоначально вполне автономное произведение, позже использованное для другой работы. Тут вот что интересно отметить. Перед нами довольно редкий для эпохи Средних веков пример смелого введения своего авторского «я», пример рассказа писателя о том, как создавалась книга – на страницах самой этой книги (см. гл. 109). И, включая затем «Пророчества» в «Историю», Гальфрид не только рассказал об их появлении, но и сохранил посвящение, открывающее их отдельное издание. Это не рассказ в рассказе, это своеобразная «цитата», это произведение иного жанра, вставленное в корпус основного.

И действительно, в этом произведении (если считать его отдельной книгой) Гальфрид опирается на иную литературную традицию, что отразилось прежде всего на стиле, отличающемся от стиля остальных частей «Истории». Здесь писатель вдохновлялся некоторыми библейскими текстами (в частности, Апокалипсисом), а также традицией загадок и пророчеств, широко распространенных в литературах древних кельтов. Да и сам Мерлин заимствован писателем из валлийского и отчасти ирландского фольклора, где его функции и его «генеалогия», как увидим, весьма многообразны. Стиль этой части книги Гальфрида повышенно эмфатичен, периоды определенным образом ритмически организованы, а образный строй насыщен столь милыми средневековому читателю загадочными иносказаниями и аллегориями, что между прочим открывало затем широкий простор фантазии миниатюристов, охотно иллюстрировавших как раз эту часть книги писателя (например, сцену схватки белого и красного драконов, описанную в гл. 111 «Истории»). Можно, конечно, предположить, что сам материал заставил Гальфрида отказаться от спокойной дотошности хроникального рассказа, сделать повествование предельно увлекательным и волнующим. И еще: именно здесь писатель был наиболее свободен от источников, от какой бы то ни было литературной традиции. Но можно посмотреть на этот вопрос и иначе: часть, посвященная пророчествам Мерлина, настолько отличается от остальных частей главного сочинения Гальфрида, что была и задумана, и написана, как произведение самостоятельное, лишь позже инкорпорированное в «Историю бриттов». Стиль «Пророчеств» перекликается со стилем позднего произведения Гальфрида – его стихотворной «Жизни Мерлина», завершенной, по-видимому, в 1148–1150 гг.

Между созданием этих двух произведений, посвященных юному прорицателю и помощнику короля Артура, лежит работа над «Историей». Точное время «публикации» книги может вызвать споры. Дело в том, что ее разные рукописи (а их сохранилось около двухсот) открываются отличающимися друг от друга посвящениями. В большинстве списков (из них наиболее авторитетные находятся в университетских библиотеках Кембриджа и Оксфорда, в Парижской национальной библиотеке и в библиотеке Ватикана) книга посвящена герцогу Роберту Глостерскому (ум. 1147), незаконному сыну английского короля Генриха Боклерка, и одновременно Галерану из Мелёна, крупному северофранцузскому феодалу. Другая группа списков «Истории» открывается посвящением королю Стефану Блуаскому, вступившему на престол в декабре 1135 г., и все тому же герцогу Глостеру. О чем говорит этот разнобой в посвящениях? Указывает ли он на время написания книги? Ответить на последний вопрос однозначно вряд ли возможно. Казалось бы, Гальфрид спешно переделал посвящение, приноравливая его к новым обстоятельствам: он порывал с влиятельными личностями предшествующего царствования и заискивал перед новым королем. Но, думается, дело обстояло сложнее. Ведь перед нами разные рукописи книги, и их назначение могло быть различным. Видимо, закончены они были после 1135 г., поскольку в главе третьей король Генрих упомянут в таких выражениях, что не вызывает сомнения, что к этому времени он уже покинул наш бренный мир. Как справедливо заметил Э. Фараль, имена Роберта и Стефана могли соседствовать в посвящении лишь тогда, когда эти политические деятели не находились в состоянии открытой вражды, т. е. до 1138 г. По-видимому, эту дату и следует принять за крайнюю: «История бриттов» была закончена до 1138 г. (кстати, в июле этого года герцог Роберт окончательно порвал с королем, а заодно и с Галераном, который не только остался верен Стефану, но и принял активнейшее участие в военных действиях против Глостера).

Популярность «Истории» отразилась не только на обилии ее списков. Среди последних было обнаружено несколько таких, которые довольно существенно отличались от большинства остальных. Эта группа списков была названа исследователями «Версией-вариантом» («Variant Version») книги. Появление этой версии представляет, пожалуй, трудно разрешимую загадку. По крайней мере со времени ее публикации не утихают связанные с нею споры. Впервые изучивший эту версию Джекоб Хаммер полагал, что этот вариант «Истории» является ее «ответвлением», столь типичной для эпохи Средних веков переработкой (причем переработка эта коснулась не всех глав книги, а лишь отдельных ее частей, точнее говоря, начальных, «доартуровских» глав). Дж. Хаммер видел в появлении опубликованной им версии как свидетельство огромной популярности сочинения Гальфрида, так и яркий пример методов работы средневековых редакторов и писцов.

Между тем Роберт Колдуэл (которому принадлежат страницы, посвященные «Версии-варианту», в коллективном труде «Артуровская литература в Средние века») высказал предположение, что эта версия не только не принадлежит перу Гальфрида Монмутского (что, строго говоря, очевидно), но и предшествует его книге. Р. Колдуэл писал: «,Версия-вариант" упоминает имя „Galfridus Arturus Monemutensis" только в колофоне. В ней нет посвящений, нет обращения к Вальтеру Оксфордскому и какого бы то ни было намека на загадочную книгу на языке бриттов». Поразительное утверждение! Достаточно обратиться к изданию Дж. Хаммера (а Колдуэл постоянно на это издание ссылается), чтобы убедиться, что имя автора, посвящение, упоминание валлийского источника и т. д. есть и в «Версии-варианте». Правда, есть не во всех ее рукописях. Но в основных своих частях рукописи эти очень немногим отличаются друг от друга, поэтому отсутствие в некоторых из них начальной страницы с посвящением можно считать случайным. И было бы ошибкой полагать, что в список Кардиффской публичной библиотеки посвящение это оказалось включенным «под влиянием» текста Гальфрида, а сам этот список якобы восходит к некоему прототипу «Версии-варианта», независимому будто бы от книги Гальфрида Монмутского. Все было как раз наоборот. Прототип «Версии-варианта» бесспорно существовал. Эволюцией этого варианта и являются известные нам пять рукописей. Лишь в некоторых из них посвящение осталось, в других же было почему-то снято.

Довольно запутан исследователями вопрос и о хронологическом соотношении «Версии-варианта» и так называемой «Вульгаты» (т, е. гипотетического текста Гальфрида, представленного очень большим числом списков). Здесь возможны по крайней мере три точки зрения. Можно предположить (как это сделал Дж. Хаммер), что «Версия-вариант» – это ответвление от основной рукописной традиции, принадлежащее какому-то амбициозному переписчику, снабдившему свой текст стихотворным панегириком народу Уэльса и самому Гальфриду. Автор этого своеобразного стихотворения (написанного рифмованными стихами, что не очень типично для средневековой латинской поэзии) называет и себя: это некий «брат» (т. е. монах) Мадок из Эдейрна. Не был ли он действительно автором этой версии, а не только ее переписчиком, украсившим свой труд изящными, как он полагал, стихами? Совершенно очевидно, что писал он при жизни Гальфрида Монмутского (видимо, в середине столетия) и прекрасно знал, кто является подлинным автором первоначальной версии «Истории бриттов».

Французский филолог-медиевист Пьер Галле высказал предположение, что «Версия-вариант» является последним звеном в эволюции латинского текста «Истории». С этим, однако, трудно согласиться. Палеографический, текстологический и лингвистический анализ рукописей книги Гальфрида (а анализ этот еще никак нельзя считать законченным) показывает, что и поел «создания «Версии-варианта» продолжали возникать новые списки «Истории». Еще меньше оснований встать на точку зрения Ганса-Эриха Келлера, который пришел к совершенно парадоксальному выводу, что автором «Версии-варианта» был Вальтер, архидьякон Оксфордский, и что творение его и было той «стариннейшей валлийской книгой», которую переработал по его указанию Гальфрид.

Интересно отметить, что, помимо «Версии-варианта», которая, как нам представляется, могла возникнуть еще при жизни Гальфрида Монмутского, тогда же, все в том же XII столетии, появились обработки «Истории» на валлийском языке. Учеными выявлены по меньшей мере пять таких независимых переводов-обработок; самая ранняя из них дошла до нас в рукописи рубежа XII–XIII вв. (оригинал же был создан значительно раньше). Так, валлийские легенды, до этого не записанные на их родном языке, через посредство Гальфрида были возвращены создавшему их народу.

Если «История бриттов» стала пользоваться почти беспримерной популярностью сразу же после ее создания, то иной была судьба последнего творения Гальфрида Монмутского, его стихотворной «Жизни Мерлина». Он написал ее уже на склоне лет, видимо, около 1148 г. или несколько позже, и посвятил Роберту Чесни, епископу Линкольнскому. Роберт занял епископскую кафедру как раз в 1148 г. (и занимал ее до 1167 г.); свой небольшой стихотворный «роман» Гальфрид написал, возможно, в связи с этим назначением. Так или иначе, эта дата – вполне надежный terminus a quo. По крайней мере это можно заключить по начальным строкам «Жизни Мерлина». Тогда terminus ad quem – это конец 1150 г., после которого судьба писателя, как увидим, резко переменилась. В отличие от других его произведений «Жизнь Мерлина» не пользовалась популярностью: сохранилась всего одна ее полная рукопись.

Если мы знаем предельно мало о молодости Гальфрида Монмутского, то несколько лучше известны нам последние годы его жизни. В 1151 г. он был направлен в Сент-Асаф (Северный Уэльс) и 7 марта 1152 г. был возведен в епископский сан. Сан епископа сделал Гальфрида видным лицом в государстве; так, он скрепил своей подписью в качестве свидетеля хартию короля Стефана, в которой Стефан признавал наследником престола своего двоюродного племянника Генриха Плантагенета (16 ноября 1153 г.).

Но пробыл в Сент-Асафе писатель недолго. Видимо, большую часть времени он проводил в Лландафе, где, как говорится в валлийской «Хронике принцев» («Brut y Tywysogion»), он скончался и был похоронен в местной церкви. Согласно последним разысканиям, это могло случиться между 25 декабря 1154 и 24 декабря 1155 г.

3

Как мы могли убедиться, жизнь Гальфрида Монмутского не очень насыщена яркими событиями. Писатель был далек от острых политических конфликтов, на которые было столь богато это столетие, хотя он и был близко знаком с рядом видных деятелей эпохи и даже подписал весьма важный политический документ. Но эта известная удаленность от столкновений и соперничества различных феодальных группировок не означала, что он был безразличен к совершавшимся вокруг него событиям. Даже напротив: эта позиция «над схваткой» позволяла писателю давать самостоятельную оценку историческому процессу, вырабатывать собственную концепцию эволюции кельтского населения Британских островов.

Гальфрид, был, конечно, историком. По крайней мере именно так представлял он стоящие перед ним задачи. Но историком он был довольно своеобразным. Дело в том, что, рассказывая об исторических судьбах кельтов, он многое сочинил, придумал, нафантазировал. Важно, какие источники он использовал, на какую традицию ориентировался, но еще важнее, что он стремился решать не только политические и исторические задачи, но и задачи художественные.

В его столетие история вновь становилась наукой, вырабатывая передовые для своего времени методы исследования. Она постепенно преодолевала безраздельное господство церковной традиции (согласно которой «историю» следовало начинать от «сотворения мира»), преодолевала также бескрылую фактографию монастырских хроник и анналов. Все в большей степени образцом для писателей-хронистов XII в. начинали служить историки Античности – Светоний, Тацит, Тит Ливии, Цезарь, да и не только историки в прямом смысле слова, но и поэты, разрабатывавшие исторические и псевдо-исторические сюжеты.

Для нас важно не столько умножение исторических сочинений, чем был отмечен XII в., сколько изменение их характера, их повысившаяся вариативность, вообще тот расцвет историографии, который отмечается всеми исследователями, расцвет, выразившийся и просто в разнообразии этих сочинений, и в их приближении к художественной литературе. Расцвет этот может быть понят на фоне тех колоссальных культурных сдвигов, которые сделали XII столетие примечательным этапом в развитии западноевропейской цивилизации.

Век этот давно уже получил название «возрождения». При всей условности термина в его применении к периоду Зрелого Средневековья нельзя не отметить, что известные основания именно для такой квалификации столетия все-таки есть, хотя вопрос этот продолжает оставаться весьма спорным. Правильному решению данной проблемы несомненно мешает, как это ни парадоксально, наличие великой эпохи Возрождения, с которой, собственно, начинается история западноевропейской культуры Нового времени. Эпоха эта давно уже стала предметом самого пристального, глубокого и, не побоимся этого слова, любовного изучения, что безусловно отразилось и на осмыслении и на оценке средневековой культуры. Последняя, противопоставляемая культуре ренессансной, неизбежно трактовалась как явление неполноценное, во многом реакционное, с которым молодая культура Возрождения вела непримиримую и успешную борьбу.

Идея культурного перерыва, приходящегося на период Средневековья (в том числе и на XII в.), была выдвинута во многом самими итальянскими гуманистами, желавшими представить свою эпоху (и вполне правомерно) как новый, после Античности, замечательный расцвет наук и искусств. Между тем такого провала в культурном развитии Западной Европы в действительности не было. Ф. Энгельс в «Диалектике природы» недаром специально подчеркивал, что Средневековье ознаменовалось большими открытиями и изобретениями.

Трудно отрицать, например, несомненное мастерство средневековых зодчих и строителей, столь заметное на фоне общего технического прогресса в период Зрелого Средневековья (о чем убедительно сказано в книге Жана Жимпеля). Но все не ограничивалось одними техническими усовершенствованиями, находками и открытиями. Даже противники идеи «Ренессанса XII в.» вынуждены признать, что это столетие по своим культурным результатам существенным образом отличалось от предшествующего. Говоря об «уникальности» этого века, M. E. Грабарь-Пассек и М. Л. Гаспаров верно замечают: «XI век только пробуждал и подготовлял, XIII век будет закреплять, систематизировать и подчас замораживать, XII же век ищет и находит». И в другом месте этой интересной статьи: «XII век является действительно замечательным литературным периодом в культурной истории Европы, когда зарождаются и намечаются многие важнейшие противоречия и конфликты будущих веков, но еще не дозревают до яростных вспышек, свидетелями которых мы будем в XIII в., когда все новое выступает еще в живой и непосредственной свежести, не затвердевшей в догмах схоластики и в нормах куртуазной поэтики. Именно XII век являет картину рождения, а кое-где уже и расцвета совершенно новых культурных явлений. И если искать термин, выражающий его сущность, то этим термином скорее будет не „возрождение" чего-то прежнего, а „рождение" подлинно новых, дотоле неведомых тенденций».

Так было в сфере науки, когда впервые на Западе начинали, скажем, обращаться к подлинному Аристотелю, а не к его латинским или даже арабским переводам. К этому надо добавить, что многочисленнейшие латинские кодексы, по которым гуманисты Возрождения будут затем знакомиться с произведениями античных поэтов, философов и ученых, в подавляющем большинстве случаев были изготовлены в монастырских скрипториях все в том же XII в. Эти безвестные переписчики проявляли завидную широту: наряду с Библией, молитвенниками, часословами и сочинениями отцов церкви они старательно копировали, не жалея ни собственного времени, ни очень дорогого в то время пергамента, произведения «язычников» – Плавта, Лукана, Тибулла, Петрония, Ювенала, не говоря уж о философах и историках.

XII столетие не было, конечно, «революционным» или даже просто «переломным». Но убыстрение культурного развития в этот век неоспоримо. В сравнении с веком предыдущим век XII не может не поражать своим необычайным многоцветием и богатством. Во-первых, всевозможных литературных памятников (а также философских, исторических, естественно-научных) стало неизмеримо больше чисто арифметически. Во-вторых, бесконечно увеличилось их число на новых, живых языках. И, наконец, в это столетие появилось немало совершенно новых жанров или жанровых разновидностей и форм. Рост интереса к античной культуре (этот непременный спутник эпохи Возрождения) хотя и не привел в XII столетии к каким-то коренным изменениям и сдвигам, но должен быть отмечен. Произошло, например, своеобразное «возрождение» традиций Овидия, он заметно потеснил популярного в предшествующем веке Вергилия, по произведениям которого учились в монастырских школах и который пользовался известным «дозерием», так как считалось, что он предсказал в IV эклоге рождение Христа. Овидия тоже использовали в школьном преподавании, но теперь, в XII в., от весьма примитивного и схематичного его понимания совершился переход к более глубокой его трактовке, к активнейшему его изучению и подражанию ему. Как писали М. Е. Грабарь-Пассек и М. Л. Гаспаров, «овидианству отдали дань на пороге XII в. поэты луарской школы – Марбод, Хильдеберт и особенно Бальдерик, сочинявший даже прямые подражания понтийским посланиям Овидия. Произведения этих поэтов, превосходные по отделке стиля, оказали благотворное влияние на латинский язык XII в.».

Самое же существенное и симптоматичное, что должны мы отметить в культуре столетия, – это углубление и усложнение художественного осмысления действительности, выдвижение на первый план чисто эстетических задач. В самом деле как раз в это время, уже на пороге XII в., в творчестве провансальских трубадуров, а затем и у других писателей и поэтов появляется осознание авторства, появляется понятие индивидуального стиля, индивидуального творческого почерка. И, что еще важнее и знаменательнее, в этом столетии литературная жизнь приобретает такую напряженность и насыщенность, что уже возникает пародия, причем пародия индивидуальная, как комическая имитация конкретного авторского стиля. Появляются и всевозможные руководства по поэтическому искусству, что лишний раз указывает на несомненные изменения в литературной атмосфере эпохи.

Сочинения Гальфрида хорошо вписываются в этот процесс обогащения и усложнения литературной жизни. Отметим прежде всего ярко выраженную ориентацию писателя на античную традицию. Впрочем, влияние Овидия на сочинения Гальфрида не бросается в глаза. Но первые главы «Истории бриттов» во многом используют не только сюжет, но и стилистику «Энеиды» Вергилия. Ведь тут рассказывается (правда, довольно кратко) о бегстве троянцев во главе с Энеем из-под разгромленной Трои, их обосновании в Италии, затем о судьбе потомка Энея, Брута, переселившегося в Грецию и возглавившего экспедицию на Британские острова. Вместе с тем первые главы книги – не рабский слепок с эпопеи древнеримского поэта. Гальфрид смело варьирует эпизоды, придумывает отсутствующие у Вергилия детали, словом, ведет себя не как послушный переписчик или малооригинальный перелагатель, а как поэт, наделенный богатой собственной фантазией.

Именно так должны мы оценивать и немного загадочную ссылку на «стариннейшую валлийскую книгу», которую якобы вручил нашему писателю архидьякон Вальтер. Трудно оспаривать это утверждение Гальфрида, но еще труднее в него поверить. В эпоху Средних веков такие ссылки встречаются на каждом шагу и, как правило, они оказываются чистейшей мистификацией. Ведь в то время ценность произведения (не только научного или исторического, но и художественного) обычно определялась степенью его достоверности. Достоверность же обеспечивалась наличием «источника» – какой-то старой книги, которую писатель якобы переводил, пересказывал, перерабатывал. Значительно реже ссылались на некие устные рассказы. Им не очень верили. А вот книга была надежнее, поэтому-то писатели и ссылались на подобный вполне «материальный» источник, хотя его и не существовало в действительности.

Нет, мы совсем не хотим сказать, что Гальфрид Монмутский все сочинил, все придумал. Многие мотивы, которые мы находим в его «Истории бриттов», есть и у ряда его предшественников (о них речь впереди). Кое-что он заимствовал из сочинений, которые до нас не дошли (их существование, конечно, весьма гипотетично), кое-что – из устной традиции, восстановить которую удается опять-таки очень приблизительно. Но анализ текста «Истории» (столь тщательно проделанный Э. Фаралем) показывает, что творческая фантазия играла в работе писателя первостепенную роль.

Так, используя во многом вергилиеву фразеологию, отдельные мотивы, заимствованные из «Фиваиды» Стация, из некоторых средневековых хронистов (Беды Достопочтенного, Ненния и др.), Гальфрид придумывает генеалогию Брута, явно сочиняет рассказ о пребывании Брута в Галлии. Весь этот эпизод не находит себе аналогий ни в одном известном нам историческом труде или литературном произведении. Еще больше выдумки обнаруживает писатель в рассказе о правителях Британии до появления там легионов Юлия Цезаря. И хотя здесь немало откровенного вымысла и фантастики, писатель стремится показать, что он серьезный историк: в конце глав он делает отсылки к событиям, известным из истории Древнего Рима или библейской истории. Тем самым легендарные правители. Британии получают у Гальфрида свое место во всемирной истории, оказываются включенными в реальный хронологический ряд.

Ученые немало потрудились, чтобы отыскать «источники» Гальфрида. Удавалось это далеко не всегда. И вот что типично для писательской манеры автора «Истории бриттов»: когда он не связан предшествующей традицией, то обычно изобретателен и даже глубок. Так, наиболее самостоятелен Гальфрид в своем рассказе о короле Леире (Лире) и его трех дочерях (гл. 31). Самостоятелен, а потому поэтичен и психологически тонок и правдив. Исследователи почти единодушны во мнении, что история Лира, рассказанная Гальфридом, – плод исключительно его собственной фантазии. Действительно, ирландской мифологии знаком Лер или Лир, который является морским божеством. Есть сведения, что в этом качестве почитался он и жителями Уэльса. В двух валлийских мабиноги (памятниках героического эпоса) упоминается некий Лир (Llyr) – отец основных персонажей цикла. Но ни морское божество древних ирландцев, ни герой валлийского эпоса не имеют ничего общего с персонажем Гальфрида. А у него эпизод этот превосходно разработан, и, видимо, именно поэтому к нему столь охотно обращались затем многие авторы, вплоть до Шекспира.

Уже здесь писатель ставит не только существенные политические вопросы, но и глубоко решает проблему человеческих взаимоотношений. Его Лир не только ошибается как государственный деятель, но совершает ошибку и чисто человеческую. Ошибка его – это плод излишней самоуверенности, вспыльчивости, даже самодурства. И поверхностности суждений. Трагическая история Лира слишком хорошо известна, чтобы ее здесь пересказывать. Но как не отметить ту психологическую глубину, с которой описаны Гальфридом переживания состарившегося царя, как не указать на разнообразие созданных писателем женских образов, особенно прелестной, искренней и по-своему честной и мудрой Кордейлы! Хотя этот эпизод занимает в книге всего лишь одну главу, но и по своим размерам, и по подробности, с какой в ней повествуется о правлении Лира и его злоключениях, он занимает в «Истории бриттов» одно из ключевых мест.

Вообще надо заметить, что Гальфрид явно выделяет в своем повествовании отдельные эпизоды и особо интересующих его персонажей. Так, он то заметно ускоряет ритм своего рассказа, быстро переходя от одного бриттского вождя или правителя к другому, то, напротив, задерживается на каком-либо эпизоде, которому он не обязательно посвящает так уж много страниц текста, но который получает более тщательную отделку. К таковым узловым эпизодам относятся бесспорно главы, рассказывающие о Бруте и его потомках, о Лире, затем о Белине и его брате Бренние (который осуществил победоносный поход на Рим). Довольно подробен Гальфрид и в своем рассказе о римском завоевании Британии (ведь тут у него были многочисленные и вполне надежные источники), но некоторые сообщаемые им факты расходятся с общепринятыми сведениями.

Однако полезно отметить не отдельные неточности Гальфрида, повествующего об отношениях бриттов и римлян, а тот факт, что эпизоды, описывающие покорение римлянами Британии, не окрашены в «Истории» в трагические тона. И это далеко не случайно. Начиная с этих эпизодов писатель постепенно проводит мысль об очень тесной связи бриттов с римлянами (это, например, подчеркнуто в рассказе о деятельности Клавдия и Арвирага – гл. 65–69). Нередко оказывается, что в жилах королей бриттов течет римская кровь. Таковы, например, Аврелий Амброзии и его брат Утерпендрагон – один из ключевых фигур британской истории, по представлению Гальфрида. Точно так же он делает жену Артура, Геневеру, представительницей знатного римского рода. Потомки Энея долго жили в Италии, затем они приплыли на Британские острова. Теперь кольцо замыкается: новые правители Британии (т. е. непосредственные предки и потомки короля Артура) по своим родственным связям и происхождению восходят к знатным римлянам. Хотя это, бесспорно, выдумка, появление ее из-под пера Гальфрида понятно: память о могуществе Рима была не просто жива в обществе XII столетия, представление об этом могуществе было реальностью. Вообще весь рассказ писателя об истории бриттов, о их королях преследует одну цель: показать, как рядом с великой римской империей возникает не менее великое и могущественное Британское королевство, которое оказывается и наследником этой империи, и соперником ее, и ее союзником и собратом.

Совсем иначе описывает Гальфрид взаимоотношения бриттов с представителями германских племен. Уже с 23-й главы «Истории» начинается рассказ о германских набегах. Собственно, с этого момента история Британии, как ее излагает Гальфрид, разворачивается на фоне все более усиливающегося натиска англов и саксов. История бриттов приобретает черты героического сопротивления иноземцам, сопротивления, которое растягивается не на одно столетие. Не приходится удивляться, что трактовка германских племен и их вождей (например, Хенгиста и Хорса) у Гальфрида неизменно отрицательна. В этом он отличается не только от монаха Эадмера (ум. 1124), написавшего свою «Историю нововведений в Англии («Historia novorum in Anglia») с ярко выраженных англосаксонских позиций, но и от сочинений Вильяма Мальмсберийского, стремившегося примирить англосаксов с норманнами. У Гальфрида англы и саксы непременно коварны, жестоки и подлы. Именно благодаря этим качествам им удается не раз одерживать верх над бриттами, которые обычно побеждают в открытом честном бою, но легко поддаются на обман. Так, во время «майских убийств» (гл. 104–105) бритты вынуждены героически защищаться от хорошо вооруженных саксов, напавших на них вопреки заключенному ранее соглашению. Немало у Гальфрида рассказов о том, как германцы подсылают к бриттам убийц, отравляют источники и т. д. Так, из-за подлого вероломства саксов гибнут Аврелий и Утерпендрагон, наиболее могущественные и смелые британские короли.

Но это не значит, что бритты и тем более их вожди изображаются Гальфридом неизменно доверчивыми и простодушными воинами, которые могут противопоставить хитрости и подлости врага лишь свою воинскую сноровку и мужество. И им ведомы сильные страсти, заставляющие их совершать роковые ошибки. И далеко не все бриттские цари изображены однозначно положительно. Здесь автор «Истории» старательно проводит одну и ту же идею. Те короли правят спокойно и долго, которые уважают интересы своего народа и чтут стародавние законы. Тот же, кто ведет себя иначе, нередко оказывается побежденным врагами или низложенным подданными. Для Гальфрида королевская власть еще не обладает непреложной святостью. Так, он сочувственно рассказывает, как притеснявший простой народ Грациан поплатился за это жизнью (гл. 89). Как полагал Джерман, Гальфрид хотел, конечно, развлечь и позабавить своих читателей, но также показать завоевателям-норманнам, что они покорили когда-то могущественную и славную страну. Но не только это: рисуя правителей слабых или коварных, нерешительных или вероломных, он сознательно противопоставляет им своих положительных героев. Прежде всего, Артура, который уже в изображении Гальфрида становится вровень с такими идеальными правителями (по представлениям Средневековья), как Александр Македонский или Карл Великий. Но это еще не убеленный сединами мудрый старец, каким предстанет король Артур в произведениях ближайших продолжателей Гальфрида Монмутского. В «Истории бриттов» перед читателем проходит вся жизнь героя. Наибольшее внимание уделяется его многочисленным победоносным походам, тому, как он старательно и мудро «собирает земли» и создает обширнейшую и могущественнейшую империю. И гибнет эта империя не из-за удачливости или отважности ее врагов, а из-за человеческой доверчивости, с одной стороны, и вероломства – с другой.

Интересно отметить, что писатель вводит в свое повествование чисто романический мотив (впрочем, встречающийся и во многих мифах). Это мотив губительности женских чар, вообще деструктивной роли женщины как в жизни героя, так и всего племени или государства. Так, неодолимость женского очарования испытывает на себе Вортегирн, он не в силах устоять перед опасной привлекательностью Ронвен (Ронуэн), дочери предводителя саксов Хенгиста. Одурманенный к тому же напитками, он женится на прекрасной чужестранке, и это приносит его стране немало бед и лишений.

Точно так же причиной гибели могущественной Артуровой державы является в конечном счете неверность Геневеры, вступившей в любовную связь с Модредом, племянником короля. С образом Геневеры (валлийское написание – Gwenhwyfar) в книгу Гальфрида входит тема адюльтера, которая получит затем широкое распространение в романах на артуровские сюжеты. Тема эта не придумана писателем. Мы находим ей параллели в средневековой ирландской эпической литературе, где был создан образ королевы Медб. Дочь короля Коннахта, Медб не просто является обладательницей верховной власти, она есть воплощение такой власти: лишь проведя с ней ночь любви, герой может получить желаемое могущество. И таких героев, и таких ночей в жизни Медб было очень много: она охотно дарит свою любовь домогающимся ее. И этому не препятствует тот факт, что у нее есть муж Айлиль. которому не остается ничего другого, как закрывать глаза на поведение жены. Точно также и Геневера, возможно, изменяет Артуру не только с Модредом, но и с другими знатными сеньорами из окружения короля – всего вероятнее с Каем или даже с Вальванием, хотя последний мотив у Гальфрида совершенно отсутствует, он появится в более поздней артуровской традиции.

Однако, как нам представляется, было бы ошибкой видеть в образе Геневеры переосмысление, трансформацию персонажа какого-то более раннего сказания, некое воспоминание о героине кельтской мифологии. Такая героиня наукой не зафиксирована. И толкование имени жены Артура как «Белый Призрак» (так толкуют это имя многие, в том числе Ж. Маркаль) вряд ли что-либо объясняет в характере королевы.

Мы полагаем также, что для возведения другого персонажа «Истории бриттов», племянника короля Артура – Модреда, к кельтскому (ирландскому) божеству Медру-Мидиру нет достаточных оснований. Это божество является в ирландской мифологии правителем земного рая, т. е. иного мира (преисподней). Мидир часто изображается коварным обманщиком, и это может роднить его с персонажем Гальфрида. И хотя в данном случае генетическое тождество в известной мере совпадает с тождеством функциональным, генетические прототипы Артура и Модреда восстанавливаются на разных уровнях диахронической протяженности и поэтому входят в разные, несопоставимые системы.

Вряд ли можно толковать их любовное соперничество как переосмысление борьбы света и тьмы (если считать Артура изначально солярным божеством, а Модреда-Мидира – властителем преисподней). Думается, для Гальфрида такое архетипическое истолкование взаимоотношений этих персонажей было абсолютно чуждо. Ведь мотив любовного соперничества старика-дяди и молодого племянника относится к числу самых распространенных в мифологии, фольклоре и литературе универсалий. Подобный мотив можно, видимо, обнаружить в исключительно большом числе соответствующих памятников. Проанализировавший этот мотив, как он манифестировался у тлинкитов, индейцев северо-западного побережья Америки, Е. М. Мелетинский писал: «…рассказ о борьбе старого вождя с сыном своей сестры определенным образом опосредствован тлинкитским социально-историческим контекстом. У тлинкитов, которые придерживаются традиций материнского рода (с учетом того, что при этом родовой строй в целом уже находится у них в стадии разложения), отношения с братом матери очень тесные и вместе с тем сложные. Дядя, особенно дядя – племенной вождь, представляет для племянника авторитет племенной власти и родовых установлений, дает ему защиту, а также материальное и магическое наследство, но одновременно он является для него и источником авторитарного насилия, патроном в трудных инициационных испытаниях (во всяком случае, в прошлом). Для дяди сын его сестры есть «надежда» рода, но также ближайший наследник, который в конечном счете сменит дядю в роли вождя и получит его имущество в ущерб его родным сыновьям. Все это не может не порождать, особенно на фоне известной деградации родового строя, амбивалентности отношений с авункулюсом – дядей по матери. Традиционное сознание мыслит естественной власть дяди над племянником и его роль патрона в обрядах посвящения, но это сознание принимает и необходимость смены поколений, власти авторитета и т. п. по линии «дядя-племянник» и осуждает попытки помешать этому процессу. Наш миф в какой-то мере отражает эти социальные отношения (конечно, с большой долей фантастики), но к ним не сводится. Заметим, что у других племен североамериканских индейцев, у которых господствует отцовский счет родства и патриархальные традиции, в аналогичных сюжетах вместо дяди и племянника выступают отец и сын».

Последнее замечание о трансформации мотива при переходе от матриархата к патриархату стоит отметить, так как это можно проследить и на эволюции мотива соперничества дяди и племянника в артуровской традиции. Но ни эта эволюция (о которой мы еще скажем) ни появление самого этого мотива у Гальфрида не может быть объяснено генетически, т. е. как переосмысление старой мифологемы и ее применение к новому сюжету. Для автора «Истории бриттов» куда существеннее было переосмысление соперничества (нет, не любовного, конечно) реальных политических деятелей его времени, также связанных между собой сложными родственными отношениями, – Роберта Глостерского, незаконного сына законного короля Генриха, и Стефана Блуаского, чьи права на престол были довольно сомнительны: Стефан был лишь сыном Адели, сестры короля Генриха. Одно время он считался наследником престола (после трагической гибели законного сына короля), но затем преемницей Генриха I была объявлена его дочь Матильда, сначала жена императора Генриха V, а впоследствии анжуйского графа Жоффруа Плантагенета. Так что вопрос о престолонаследии был в это время очень остр и запутан. Отметим также, что после скоропостижной смерти Генриха I Стефан Блуаский буквально захватил английский трон (в этом ему помогли Роберт, епископ Сальсберийский, и Генрих, епископ Винчестерский), и был момент, когда он чуть было его не лишился. Поэтому претензии Модреда в книге Гальфрида могли отразить и эту столь актуальную и напряженную политическую ситуацию. Гальфрид Монмутский лишь наложил на этот политический конфликт мотив сексуального соперничества племянника и дяди в духе универсальной архетипической мифологемы.

В связи с образом Модреда и его роковым для судеб страны конфликтом с Артуром укажем на существенную трансформацию этого персонажа, вносящую дополнительный трагический штрих в содержание этого эпизода. Родословная Артура, как она изложена у Гальфрида, такова (используем, с некоторыми изменениями, схему из работы Ричарда Кавендиша):

Как видим, у Гальфрида Артур наделяется двумя племянниками, противопоставление которых очевидно: верный сподвижник короля Вальваний (Гавейн последующей традиции) здесь противостоит предателю Модреду. Последний захватывает власть и женится на королеве. Эти действия Модреда неизменны на протяжении всей артуровской традиции. Но в ходе ее развития конфликт дяди и племянника осложняется, переосмысливается в духе перехода от матриархата к патриархату (о чем мы говорили выше). Коварному вероломству и предательству Модреда находится новое, более психологически сильное и ситуационно острое обоснование. Генеалогия Артура выглядит теперь так (используем также схему Р. Кавендиша):

На этот раз племянник оказывается одновременно сыном Артура от кровосмесительной связи короля с его сводной сестрой Моргаузой, женой Лота Оркнейского. Тем самым любовное соперничество племянника и дяди совмещено (а не заменено) с аналогичным соперничеством отца с сыном. Мотив инцеста (сожительство с женой дяди) значительно усилен: Мордред (Модред) посягает теперь на жену отца, являясь одновременно плодом сожительства брата с сестрой. Такая трансформация родственных отношений героев бесспорно усложняет и обостряет ситуацию, но еще дальше уводит образ Модреда от его далекого и весьма гипотетического прототипа – ирландского божества Мидира. Усложнение ситуации произошло в ходе эволюции артуровской традиции, конечно, не из-за перехода от матриархата к патриархату и не как воспоминание о таком переходе, а в результате авторского углубления и усложнения сюжетных схем.

Итак, у реки Камблан сходятся для последней решительной битвы отряды предателя Модреда (а он заключил военный союз с исконными врагами бриттов – саксами, а также скоттами и пиктами) и воинство Артура. Много славных мужей погибло в этом сражении. Был убит вероломный Модред, но погиб также и Артур. Но, как пишет Гальфрид, король лишь временно покинул наш бренный мир, он скрылся на острове Авалоне, этом своеобразном земном рае, «Яблочном Острове» валлийской мифологии, блаженном острове, где отдыхают и залечивают раны герои. Мотив этого чудесного острова интересует нас в данном случае не как отражение каких-то универсальных архетипических мифологем и не в связи с зависимостью легенды об этом острове от своеобразной «пропаганды», проводившейся Гластонберийским аббатством, а как отражение специфики политического и художественного мышления Гальфрида. С политической точки зрения рассказ об Авалоне – это воплощение мечты о конечном торжестве кельтов, об их реванше по отношению к англосаксам. В этой связи отметим следующее: Гальфрид писал сравнительно недавно после норманнского вторжения в Британию. Эту экспедицию Вильгельм Завоеватель готовил старательно и долго, и не только в военно-стратегическом плане. У него были предварительные контакты с представителями валлийской знати, он охотно включал в свои отряды потомков тех кельтов, которые вынуждены были переселиться в Бретань и отчасти в Нормандию, постоянно теснимые англосаксами. Так что события 1066 г. в какой-то мере возвращение кельтов на их историческую родину. Сторонники Вильгельма могли изображать и толковать эти события и так. Как бы начинала сбываться мечта о том, что король Артур очнется наконец от своего долгого сна и возглавит свой угнетенный, но не сломленный, не покоренный народ. С чисто художественной точки зрения рассказ Гальфрида об острове Авалоне – это поэтическая разработка универсального мифа о царстве мертвых, параллель острову Гесперид древних греков или, скажем, острову Фей (Саег Siddi) древних валлийцев.

После гибели Артура в стране начинаются нескончаемые усобицы. В них, как полагает Гальфрид, – причина крушения государства бриттов и победы германцев. Здесь писатель как бы обуздывает свою фантазию и возвращается на историческую почву. Широко используя сочинения Беды Достопочтенного и некоторых других своих предшественников, он бегло повествует о дальнейшей судьбе бриттов, об их последних королях. И тут он выдумывает последнюю свою «басню». Он рассказывает, как англосаксы все глубже проникают на территорию бриттов, начинают возделывать их земли, строят города, возводят укрепленные замки. Но почему они побеждают? Не из-за слабости или трусости бриттов, а из-за раздиравших их раздоров и распрей в еще большей степени из-за обрушившихся на страну голода и чумных эпидемий. К тому же разве можно считать бриттов разгромленными и уничтоженными? Ведь они сохранили за собой Уэльс, они переселились в Арморику и цивилизовали эту богатейшую благодатную страну. Важно отметить, что Гальфрид придает большое значение Малой Британии – континентальной Бретани, где сохраняются культурные и политические традиции бриттов (показательно, что легендарный прекрасный лес Броселианд помещается им в Арморике).

На рассказе о наследниках Артура Гальфрид довольно внезапно обрывает свою книгу, несколько иронически предлагая другим историкам ее продолжить. Не приходится удивляться, почему автор «Истории бриттов» прервал рассказ на событиях конца VII в.: дальше, по сути дела, должна была бы начинаться история уже англосаксонского королевства, а обращаться к ней Гальфрид не хотел. Да и задача его была иная: он проследил историю кельтского населения Британии от возникновения там государства до его гибели (хотя сами бритты не погибли) и тем самым довел свое повествование до конца.

В своей книге и особенно в связи с повествованием об Артуре Гальфрид пересказывает или придумывает немало поэтичнейших легенд. Так, он создает образ юноши-прорицателя Мерлина, имеющего мало общего с легендарным бардом VI в. Мирддином, которому традиция приписывает несколько стихотворений. Рассказывает Гальфрид и легенду о Кольце Великанов, чудесным образом перенесенном из Ирландии в Британию (и ныне существующая мегалитическая постройка Стоунхендж), и легенду о Горе Святого Михаила, где обитал ужасный дракон, которого сразил отважный король. В этом эпизоде писатель использует распространенные в фольклоре мотивы единоборства с чудовищем, присовокупляет придуманные им самим детали, и здесь образ Артура приобретает черты мифологического героя. Писатель в подобных эпизодах все дальше уходит от подлинной истории, да и не стремится быть историчным. Вот почему ученые хронисты его времени, даже такие талантливые и самобытные, как Гиральд Камбрейский, но лишенные необузданной поэтической фантазии автора «Истории бриттов», отзывались с явным неодобрением о его книге.

Пересказывая или сочиняя легенды, Гальфрид умеет передать свойственный им первозданный аромат народных мифологических баснословии с их интересом к загадочному и чудесному. И одновременно писатель создает более реалистические, точнее говоря, более исторически достоверные рассказы о военных предприятиях Артура (тут подробно изображены обстоятельства его похода против императора Луция). И рядом с подобными батальными сценами мы находим у него эпизоды, явно навеянные укрепляющимися как раз в это время в феодальной среде куртуазными идеалами и обычаями (таково, например, изображение в гл. 157 «Истории» коронования Артура в Городе Легионов – яркой и торжественной придворной церемонии). Гальфрид умел варьировать свой стиль. Как уже говорилось, он то бесстрастно подробен или, напротив, лаконичен, то смело погружается в фантастику. Ученые отмечают также, что ему не было чуждо и ироническое пародирование некоторых характерных примет чужого стиля, в частности таких его современников, как Вильям Мальмсберийский, Генрих Хантингдонский или Карадок Лланкарванский.

Гальфрид был прежде всего поэтом. Вот от чего немного наивными выглядят обвинения его в недостоверности, в том, что он был лишь «сочинителем исторических сказок». Он и был создателем увлекательных баснословии. Это особенно очевидно в его стихотворной «Жизни Мерлина», прелестной маленькой поэме, соединяющей своеобразную народную фантастику, мотивы, заимствованные из архаических слоев кельтской мифологии, с элементами куртуазного осмысления взаимоотношений между людьми. Но этим соединением разнородных стилевых пластов отмечена и «История» Гальфрида.

Именно смелость и изобретательность фантазии, занимательность сюжета, разнообразие повествовательной манеры сделали его книгу, а точнее рассказанные в ней легенды, повсеместно популярной.

4

Гальфрид повествовал о многих легендарных королях Британии, следуя в этом за своим предшественником Неннием, но именно у него лишь один из них – король Артур – не только занял в их ряду безоговорочно центральное место, но и дал толчок дальнейшей разработке связанных с ним сюжетов в литературе Средневековья, а затем породил и целую отрасль медиевистики – «артурологию».

Гальфрид Монмутский короля Артура, как известно, не придумал. И не он сделал его победоносным вождем островных кельтов (уже не он), тем более основателем утопического государства, чуть ли не мировой империи, законной наследницы империи Римлян (еще не Гальфрид). До того, как быть обработанными в гальфридовой «Истории бриттов», артуровские легенды претерпели долгую эволюцию. Легендам этим посвящена огромная специальная литература, ежегодно пополняющаяся десятками новых книг и сотнями статей. Не излагая выдвигаемые на этот счет многочисленные противоречивые теории (хотя бы теории о происхождении «артурианы»), проследим все-таки самым кратким образом основные этапы эволюции этих легенд до того момента, как они были переосмыслены Гальфридом из Монмута.

Образ короля Артура прошел сложное и многоступенчатое развитие. Бесспорно можно говорить о существовании его прототипа задолго до того момента, как этот исторический персонаж оказался в гуще политической борьбы своего времени. Точнее говоря, до того момента, как на реального Артура были перенесены некоторые черты героев или божеств кельтской мифологии.

Здесь нам помогает лишь метод аналогии. Дело в том, что у ряда кельтских племен существовал строгий запрет на запись сакральных и мифологических текстов. Поэтому мы можем лишь предположить, что у валлийцев и бриттов уже на довольно ранней стадии развития их общества существовала своя мифология и связанные с нею героические сказания. Возможно, в них говорилось о каком-то могучем герое, совершавшем подвиги «повышенной трудности». Р. Ш. Лумис считал возможным сопоставить образ Артура на архетипическом уровне с образами героев некоторых ирландских саг. Но наиболее популярный герой последних, Кухулин, как полагал ученый, сопоставим скорее с Вальванием-Гавейном. Что же касается Артура, то его больше напоминает легендарный король Улада Конхобар. Действительно, он мудр, справедлив, мужествен – совсем как Артур в развитой артуровской традиции. Двор Конхобара в Эмайн-Махе напоминает двор Артура в Камелоте или Городе Легионов. Но вряд ли образ Конхобара мог оказать влияние на создание образа Артура. Гальфрид Монмутский мог просто не знать сюжетов ирландских саг, точно так же, как и авторы, писавшие до него.

Интереснее и продуктивнее другое сопоставление. Некоторые черты Артура напоминают сходные черты валлийского божества Брана. Он могучий гигант, славящийся своей отвагой и силой. Но в сказаниях, с ним связанных, рассказывается, как он страдает от раны, и этот мотив роднит этого героя скорее с персонажем поздней «артурианы» – с увечным королем, хранителем Грааля. Таким образом, и здесь нет предпосылок возникновению интересующего нас мифологического персонажа.

Еще меньше их в наиболее архаических пластах кельтской мифологии, так как мы просто не располагаем никакими мало-мальски достоверными данными. Однако попытки в этом направлении предпринимались. В Артуре видели, например, какое-то аграрное божество или даже отзвуки солярных мифов. Ныне это убедительно опровергнуто Р. Ш. Лумисом.

С большей уверенностью мы можем говорить об Артуре как о племенном вожде, или, точнее, предводителе военных отрядов. В этом качестве он упомянут в достаточно большом числе памятников. Они двух родов. Это записи кельтских мифологических сказаний или произведения, созданные на их основе, и латинские тексты хроникально-исторического и агиографического характера.

Как отважный военачальник упомянут Артур в поэме валлийского барда второй половины VI в. Анейрина «Гододдин». В ней рассказывается о героической гибели одного из северокельтских племен. Артуру – герою поэмы – нет равных по смелости и силе. Если это не поздняя интерполяция, то поэма Анейрина является самым ранним свидетельством реального существования Артура и сложения легенд о нем. Ведь поэма была создана в той среде, в которой не могла не сохраниться память об этом историческом деятеле. Важно отметить, что у Анейрина, как и у некоторых других валлийских поэтов VI–VII вв. Артур упоминается не только как смелый воитель и даже мудрый правитель, но и как предводитель отрядов отчаянных головорезов, в чьем характере известное благородство и честность легко сочетаются с первобытной жестокостью и даже кровожадностью. Таким образом, качества военного предводителя (бесспорно восходящие к чертам племенного вождя или героя) еще долго будут определяющими для этого персонажа.

Для этого были свои основания. Так называемые «темные века» британской истории – это период непрекращающейся изнурительной кровопролитной борьбы со следующими одна за другой волнами англосаксонских вторжений, борьбы, отмеченной отдельными частными успехами и цепью непрерывных поражений. Не приходится удивляться, что она выдвинула и своих героев. А мифопоэтическая традиция, отражавшая самосознание кельтов, нуждалась в таких героях и создавала их.

Так, живший в VI в. монах Гильдас описал в книге «О разорении и завоевании Британии» («De Excidio et conquestu Britanniae») серию успешных операций бриттов, под предводительством некоего Аврелия Амброзия не раз наносивших саксам ощутимые удары. Одна из таких побед – битва на Горе Бадоне, происшедшая, вероятно, около 516 г. В результате этой победы кельты приостановили дальнейшее продвижение саксов, которые долго не могли оправиться от поражения. Вокруг этой битвы, о которой рассказал Гильдас, стали группироваться другие легенды о кельтских победах, что дало толчок возникновению образа Артура как неустрашимого и удачливого вождя. Но вот что интересно: текст Гильдаса настолько туманен и противоречив, что остается неясным, кто был предводителем кельтов в этой битве. Возможно, и не Аврелий Амброзии. Упоминает Гильдас некоего Ursus'a (т. е. медведя), и ученые справедливо предполагают, что здесь зашифровано имя Артура (ведь по-валлийски корень слова «медведь» – Atru или Matu). Лесли Олкок специально останавливается на вопросе, почему Гильдас не называет Артура и кто возглавлял кельтов в битве на Горе Бадоне, и приходит к выводу, что со всей уверенностью ответить на этот вопрос затруднительно. Иной точки зрения придерживается Ж. Маркаль. Проанализировав ряд памятников житийной литературы (т. е. вышедших из клерикальных кругов), созданных незадолго до 1100 г., а именно жития местных святых – Гильдаса (ум. 570), Кадока, Караннога, Падерна, он отмечает, что в их жизнеописаниях Артур неизменно изображается как предводитель полубандитских, полувоенных отрядов, сражавшихся с саксами, но и охотно занимавшихся грабежами и поборами среди местного населения, не очень соблюдая при этом неприкосновенность святых обителей. Видимо, солдатня Артура обобрала не один монастырь. «Монастырская традиция, – пишет Ж. Маркаль, – не делала из Артура «маленького святого», совсем наоборот. Создается впечатление, что все авторы упоминают Артура специально для того, чтобы изобразить его как злобного тирана, как выскочку, грабителя и совершенно бессовестного человека. Во всех этих текстах мы встречаем слова, отражающие ненавистное к нему отношение. Это подтверждает гипотезу о том, что у Артура были натянутые отношения с церковными деятелями его эпохи, что и объясняет молчание Гильдаса и Беды на его счет».

Действительно, Беда Достопочтенный, знавший писания Гильдаса, в своем рассказе о борьбе с саксами выдвигает нового героя. Это король Нортумбрии Освальд, не раз наносивший поражения германцам. Он вряд ли мог послужить прообразом Артура и способствовать сложению мифа об этом короле.

Остановимся еще на нескольких произведениях, предшествовавших сочинениям Гальфрида, произведениях, которые он, скорее всего, хорошо знал.

Одно из них – это валлийский «роман» «Куллох и Олуэн». Время его возникновения точно не установлено, но совершенно очевидно, что он предшествует книге Гальфрида.

Это произведение зафиксировано на стадии перехода от богатырской сказки к рыцарскому роману. Но по своей тематике, образному строю и стилистике оно все-таки ближе к сказке. Это типичный эпический рассказ о героическом сватовстве, о добывании невесты. Протагонист произведения ищет помощи и поддержки у Артура и его рыцарей. Посещение юношей королевского двора описано в духе эпических сказаний; здесь присутствуют мотивы инициационных испытаний, запретов и ограничений. Эпический колорит, наличие типично фольклорных тем и мотивов начиная с основного сюжета произведения – добывания невесты посредством преодоления заранее обусловленных препятствий и выполнения во многом стандартного набора заданий, а также повторы, стереотипные эпитеты, ретардации и т. п. – все это говорит о том, что «Куллох и Олуэн» является переходным произведением, в котором очень сильны элементы фольклора. Современный французский кельтолог Жан Маркс так отозвался об этом произведении: «Эта сокровищница приключений, наполненная вызовами на поединок, странствиями, разыскиванием талисманов, узнаваниями, поисками заколдованных предметов, создает ту атмосферу, в которой благодаря литературным шедеврам, созданным поэтами-бриттами, несмотря на содержащиеся в их произведениях огромные лакуны, интерполяции, противоречия, можно отыскать ключ и источник чудесного, окрашивающий в неповторимые тона бретонские сюжеты». Действительно, эта атмосфера пленительной феерии отразилась и в книге Гальфрида Монмутского, и еще в большей степени – в последующей артуровской традиции. Но здесь можно было бы отметить и другое. Наряду с архаизирующими мотивами (что роднит изображенный здесь двор Артура с двором Конхобара) и чертами племенного вождя, ощутимыми в образе Артура, последний предстает тут не просто отважным и опытным военачальником, но и мудрым, убеленным сединами королем.

Он совсем не таков в двух других произведениях, к которым мы сейчас перейдем.

Первое – это анонимные «Анналы Камбрии» («Annales Cambriae»), созданные, видимо, в конце X в. и иногда включаемые в отдельные списки «Истории бриттов» Ненния (после гл 66). Здесь дважды упоминается Артур. Под 516 г. рассказывается: «Битва при Бадоне, во время которой Артур носил на своих плечах крест господа нашего Иисуса Христа три дня и три ночи, и бритты были победителями». Под 537 г. сказано: «Битва при Камлане, во время которой Артур и Медрауд убили друг друга, и мор наступил в Британии и Ирландии». Хотя здесь появляется важный для дальнейшей артуровской традиции, в том числе и для Гальфрида, мотив вражды Артура с Модредом, ни личность Артура, ни ее трактовка автором «Анналов» остается неясной.

Иначе рассказывает об Артуре Ненний, писавший, видимо, в конце VIII в. Но в его хаотическом, многослойном произведении, в котором можно обнаружить не только следы разновременных интерполяций, но и почти механическое соединение разных в жанровом и хронологическом отношении частей, Артур остается прежде всего военным вождем. Он наделяется двенадцатью славными подвигами (как античный Геракл), самый замечательный из которых – сражение на Горе Бадоне. Но тут вот что следует отметить. Реальный Артур явно не мог совершить всех тех подвигов, о которых говорит Ненний. Географическая и временная локализация этих двенадцати сражений исключает это. Артур, первоначально вождь северных кельтов, мог быть причастен лишь к некоторым из них. Когда саксонские отряды устремились в Северный Уэльс и Шотландию, встала задача объединения кельтских племен для совместного отпора завоевателям. Исторический Артур, конечно, мог предпринять попытку возглавить такие объединенные силы кельтов, что, однако, вряд ли ему в полной мере удалось. Но это совершилось на уровне творимой о нем легенды, которая, нося компенсаторный характер, неизбежно должна была возникнуть. Возникнуть именно тогда, когда в ней появилась необходимость. Как писал Э. Фараль, «Артур, вождь северных бриттов, герой локальных сражений, приобретает в тексте «артурианы», в том виде, в каком она дошла до нас, черты героя, чьи подвиги распространяются на всю Британию и в котором последующие поколения призваны прославлять наиболее крупного государя британской национальной истории».

Ненний поведал и о далеких предшественниках Артура начиная с легендарного Брита (Брута), потомка Энея. Почва для рассказа о правителях Британии и для создания образа Артура, короля бриттов, а затем и императора Запада, была подготовлена. Гальфрид Монмутский мог писать свою «Историю». Он не во всем следовал за Неннием, привлекая и другие источники, так как был усидчив, учен, талантлив и обладал изобретательной фантазией. Но Ненний послужил ему надежной канвой. Не была ли рукопись Ненния как раз той «стариннейшей валлийской книгой», которую архидьякон Оксфордский Вальтер и передал однажды своему другу и сотруднику, попросив переделать ее на новый лад?

5

Судьба сочинений Гальфрида, и прежде всего его главной книги, его «Истории», двояка. С одной стороны, ворчливое порицание подлинных «историков», обвинения в недостоверности, в выдумках и натяжках, с другой – колоссальная популярность, выразившаяся не только в нескончаемом потоке списков и копий, но и в обработках, пересказах, подражаниях, наконец в возникновении устойчивой артуровской традиции, столь щедро обогатившей европейскую средневековую словесность.

Мы вряд ли должны объяснять этот беспримерный успех одними литературными достоинствами книги Гальфрида Монмутского, хотя и о них забывать не стоит Читателей (а следовательно и писателей) Средневековья увлекло далеко не все из того, о чем поведал Гальфрид. Ведь из всего псевдоисторического повествования нашего автора повышенный интерес вызвала лишь его артуровская часть. Все, что ей предшествовало и за ней следовало, уже у самого Гальфрида во многом воспринималось как необходимое дополнение к «основному», т. е. к «артуриане». Последователи Гальфрида Монмутского продолжили разработку именно этой «основной» части его книги, остальное же либо попросту отбрасывая, либо пересказывая бегло и незаинтересовано, либо же решительно переосмысляя.

Как уже говорилось, Гальфрид короля Артура не придумал. Он лишь привел в систему то, что нашел в смутных и скупых упоминаниях предшественников (главным образом у Ненния) и, видимо, в устных легендах. Широкое хождение таких легенд как на Британских островах, так и на континенте, в смешанной франко-кельтской среде в немалой мере обеспечило благожелательный прием сочинений Гальфрида. Но существовали также вполне определенные политические круги, в которых артуровские легенды были встречены с особенным энтузиазмом. Мы имеем в виду молодую династию Плантагенетов, имевшую прочные корни в Нормандии и Бретани. Для представителей этой династии, и прежде всего для короля Генриха II (чьей женой была знаменитая Алиенора Аквитанская, страстная поклонница куртуазной лирики трубадуров и покровительница литературы), артуровские легенды обладали большой притягательной силой. Ведь они рассказывали о досаксонских властителях Британии, якобы генетически связанных с родом римских императоров. Поэтому-то Генрих проявлял повышенный интерес к личности короля Артура, дал это имя одному из своих внуков (который, став герцогом Бретонским, пытался подчинить себе континентальные владения Плантагенетов, вступив в соперничество с Ричардом Львиное Сердце) и способствовал появлению стихотворного романа-хроники Васа «Брут» (1155). Вас довольно точно пересказал в стихах книгу Гальфрида, но существенно изменил трактовку образа центрального персонажа. Уже у Васа этот король приобретает черты убеленного сединами мудрого правителя, становится символом подлинной рыцарственности и благородства, как они понимались во второй половине XII столетия. Появляется у Васа и идея Круглого Стола, за которым собираются самые прославленные и достойные члены рыцарского братства, причем путь в их круг не заказан никому, если он доблестен и благороден. Следом за Басом за разработку артуровских сюжетов принялся замечательный французский поэт Кретьен де Труа, который, однако, не создал подробного последовательного рассказа об артуровском королевстве, а написал пять романов не столько о самом Артуре» сколько о прославленных его рыцарях – Эреке, Ивейне, Ланселоте, Гавейне, Персевале и др.

И Вас, и Кретьен писали по-французски, хотя и были так или иначе связаны с английским двором. Несколько позже стали появляться и английские пересказы книги Гальфрида, а затем и созданные на их основе самостоятельные произведения романного жанра. Среди первых английских стихотворных переработок «Истории бриттов» заслуживает упоминания обширное сочинение Лайамона, возникшее около 1204 г. В нашу задачу не входит давать сопоставительный анализ всех этих произведений, тем более что это уже делалось неоднократно. Ниже мы скажем об одном существенном моменте эволюции «артурианы», сейчас же обратимся к интересному свидетельству популярности артуровских легенд в кругах, близких к английскому королевскому дому.

Мы имеем в виду рассказ известнейшего хрониста Гиральда Камбрейского (ок. 1146–1220), который был весьма популярным и очень плодовитым писателем своего времени. Рассказ этот настолько увлекателен, подробен и даже поэтичен, что его стоит привести целиком. В своем латинском сочинении «De principis instructione» (1192) Гиральд так рассказывает о раскопках, что производили монахи Гластонберийского аббатства в 1190 г.:

«Сейчас все еще вспоминают о знаменитом короле бриттов Артуре, память о котором не угасла, ибо тесно связана с историей прославленного Гластонберийского аббатства, коего король был в свое время надежным покровителем, защитником и щедрым благодетелем. Из всех храмов своего королевства он особенно любил и почитал церковь святой девы Марии, матери Господа нашего Иисуса Христа, что в Гластонбери. Смелый воин, король повелел поместить в верхней части своего щита, с внутренней стороны, изображение Богоматери, так что во время битвы образ этот постоянно был у него перед глазами. И перед началом сражения он не забывал смиренно лобызать ее стопы. О короле Артуре рассказывают всякие сказки, будто тело его было унесено некими духами в какую-то фантастическую страну, хотя смерть его не коснулась. Так вот, тело короля, после появления совершенно чудесных знамений, было в наши дни обнаружено в Гластонбери меж двух каменных пирамид, с незапамятных времен воздвигнутых на кладбище. Найдено тело было глубоко в земле в выдолбленном стволе дуба. Оно было с почестями перенесено в церковь и благоговейно помещено в мраморный саркофаг. Найден был и оловянный крест, положенный по обычаю надписью вниз под камень. Я видел его и даже потрогал выбитую на нем надпись (когда камень убрали):,Здесь покоится прославленный король Артур вместе с Геневерой, его второй женой, на острове Авалоне 44 Тут на многое следует обратить внимание. Выходит, у него было две жены. Именно вторая была погребена вместе с ним, и это ее останки были найдены одновременно с останками ее мужа. Но в гробнице их тела положены отдельно: две трети гробницы были предназначены для останков короля, а одна треть, у его ног, – для останков жены. Нашли также хорошо сохранившиеся светлые волосы, заплетенные в косу; они несомненно принадлежали женщине большой красоты. Один нетерпеливый монах схватил рукой эту косу, и она рассыпалась в прах. Было немало указаний на то, что тело короля покоится именно здесь; одни из таких указаний содержались в сохранившихся в монастыре рукописях, другие – в полустершихся от времени надписях на каменных пирамидах, иные – в чудесных видениях и предзнаменованиях, коих сподобились некоторые благочестивые миряне и клирики. Но главную роль сыграл в этом деле король Англии Генрих Второй, услышавший от какого-то исполнителя бриттских исторических песен одно старинное предание. Это Генрих дал монахам точное указание, что глубоко под землей, на глубине по меньшей мере шестнадцати футов, они найдут тело, и не в каменной гробнице, а в выдолбленном стволе дуба. И тело оказалось лежащим именно там, зарытое как раз на такой глубине, чтобы его не могли отыскать саксы, захватившие остров после смерти Артура, который при жизни сражался с ними столь успешно, что почти всех их уничтожил. И правдивая надпись об этом, вырезанная на кресте, была закрыта камнем тоже для того, чтобы невзначай не открылось раньше срока то, о чем она повествовала, ибо открыться это должно было лишь в подходящий момент. Гластонбери, как ее называют теперь, звалась в прошлом островом Авалоном; это действительно почти остров, со всех сторон окруженный болотами. Бритты называли его Инис Аваллон, что значит „Остров Яблок" Место это и вправду в старые времена было изобильно яблоками, а яблоко на языке бриттов – аваль. Благородная Моргана, владычица и покровительница этих мест и близкая родственница Артура, после битвы при Кемелене переправила его на остров, что сейчас зовется Гластонбери, дабы он залечил там свои раны. Место это называлось в прошлом также на языке бриттов Инис Гутрин, что значит “Стеклянный Остров”, и из этого названия саксы, когда они тут обосновались, и составили “Гластонбери”, ибо на их языке глас значит “стекло”, а бери – “крепость”, “город”. Да будет известно, что кости Артура, когда их обнаружили, были столь велики, будто сбывались слова поэта: “И богатырским костям подивится в могиле разрытой”. [203] Берцовая кость, поставленная на землю рядом с самым высоким из монахов (аббат показал мне его), оказалась на три пальца больше всей его ноги. Череп был столь велик, что между глазницами легко помещалась ладонь. На черепе были заметны следы десяти или даже еще большего числа ранений. Все они зарубцевались, за исключением одной раны, большей, чем все остальные, оставившей глубокую открытую трещину. Вероятно, эта рана и была смертельной».

Таков этот немного наивный рассказ, ярко свидетельствующий о распространенности артуровских легенд на исходе XII столетия. В повествовании Гиральда отметим два момента. Во-первых, историк подчеркивает интерес к личности Артура и к рассказываемым о нем легендам короля Генриха II Плантагенета, который бесспорно способствовал популяризации «артурианы». Во-вторых, распространение этих легенд, в том числе легенды о нахождении тела Артура и о его перенесении с монастырского кладбища в церковь, Гиральд связывает с Гластонберийским монастырем. Это не случайно. Монастырь был не просто влиятельный и богатый. Он выполнял и определенные идеологические функции. Его географическое положение сделало аббатство местом соприкосновения нескольких национальных культурных традиций – валлийской (и корнийской, ибо Гластонбери расположен «на пороге» Корнуэльса), ирландской, саксонской и франко-норманской. В монастыре, по вполне понятным причинам, активно собирали реликвии и творили легенды. Так, утверждалось, что в монастырской церкви покоятся останки св. Бригитты и св. Патрика, наиболее почитаемых святых островных кельтов. Однако тут не обошлось без подлога: за захоронение первосвятителя Ирландии, жившего в первой половине V в. (389–461), выдали могилу «рядового» местного святого, скончавшегося в Гластонбери в 850 г. Распространение легенд о короле Артуре было вполне в интересах монастыря и соответствовало политическим амбициям молодой династии, лишь недавно утвердившейся на английском троне.

Со всеми этими легендами, и прежде всего с легендой о королевстве Артура как идеологическом (точнее духовном,) центре Запада, вскоре соприкоснулась – опять-таки на гластонберийской почве – еще одна легенда. Речь идет о легенде о таинственном Граале, столь поэтично отозвавшейся едва ли не во всех литературах западного Средневековья. Грааль был потиром, т. е. чашей причащения на первой литургии, но этот сосуд отождествлялся также с той чашей, в которую Иосиф Аримафейский собрал кровь распятого Христа. В Граале видели и магический камень алхимиков, и трансформированный рог изобилия народных легенд. Включенный в систему артуровских преданий (и резко видоизменив последние), Грааль стал олицетворением некоего мистического рыцарского начала, символом высшего совершенства. Стал он и своеобразной эмблемой мировой христианской империи, мечты о которой были столь характерны для XIII в., в частности для идеологов ордена Тамплиеров. Христианская основа легенд о Граале несомненна, на что не без основания указывал в свое время Марио Рок. Но было бы ошибкой не видеть в этих легендах и кельтского субстрата – мифологического сосуда изобилия, типичного для дохристианских представлений коренных жителей Британских островов. Действительно, как заметил Ж. Маркс, в основных компонентах легенд о Граале их мифологический характер «бросается в глаза». Ведь, как писал видный чешский кельтолог Ян Филип, «в Ирландии магический котелок был символом изобилия и бессмертия и часто помещался на священном месте или в здании. При торжествах, известных под названием гобния, в котле варилось магическое пиво для питания и подкрепления божеств». Таких котелков найдено археологами немало, а самый знаменитый из них, так называемый Гундеструп, представляет собой значительный памятник средневекового прикладного искусства и хранится в Национальном музее в Копенгагене.

Итак, легенды о чудесном котелке, дарующем вечную молодость и здоровье, были издавна распространены среди коренного населения Британии. Они были переосмыслены в христианском духе. Появилось предание (его упоминает Вильям Мальмсберийский), что Иосиф Аримафейский по поручению Филиппа, первого епископа Иерусалима и хранителя святых реликвий (чаши евхаристии и копья сотника Лонгина), отправился на Британские острова, где основал небольшое аббатство и построил церковь на том самом месте, где позже возник монастырь Гластонбери. Это предание охотно пересказывали местные монахи, хотя христианство распространилось в Британии значительно позже. Считалось, что Иосиф мог иметь при себе какие-нибудь святые реликвии.

Так «артуриана» приобрела новый смысл и новую структуру. Идейным центром утопического артуровского королевства стал уже не двор Артура, а полный чудес замок Грааля, охраняемый почти божественным воинством. «Начало» Артурова царства связывалось уже не с какими-то мифологизированными событиями «темных веков» британской истории, а с перенесением на Британские острова священных христианских реликвий. Подвиги основных персонажей артуровских сказаний приобрели иное содержание: на смену бездумным поискам приключений пришли осмысленные богоугодные деяния, ведущие к моральному совершенствованию рыцаря и к установлению справедливости и гармонии в мире. Здесь роль короля Артура претерпевает дальнейшую редукцию: этот персонаж совершенно утрачивает былую активность, превратившись даже не в верховного судью в делах доблести и чести, а в некоего бесстрастного наблюдателя, в праздности и лени проводящего свои дни в Камелоте и других замках. Артур лишается «истории»: у его королевства нет ни начала, ни конца, оно как бы существует вечно. Нет у него и четких географических границ: это уже не королевство Британия, а какая-то всемирная империя, без конца и без края.

Впрочем, подобная тенденция изображения Артура и его королевства была и не единственной, и не очень стойкой. Уже с середины XIII столетия начинают появляться книги (прежде всего во Франции), рассказывающие и о молодости Артура, и о его героических деяниях, и о коварном предательстве Мордреда. История государства Артура (которое можно отождествить с владениями Плантагенетов в пору их наибольшего могущества) снова выстраивается в последовательный ряд. На смену мифологизации истории приходит историзация мифа. Происходит, таким образом, возврат к исторической концепции и повествовательной структуре Гальфрида Монмутского. Наиболее значительное свидетельство этого процесса – знаменитая книга сэра Томаса Мэлори, великого английского писателя XV в.

Гальфрид не создал историографической традиции; как уже отмечалось, он был прежде всего писателем. Поэтому его выдумки и баснословия обогатили прежде всего литературу, а книга его по праву заняла заметное место среди других литературных памятников Средневековья.

* * *

«Жизнь Мерлина» известна лишь по единственной рукописи XIII в., хранящейся в Лондоне, в Британском музее. «Жизнь Мерлина» была издана впервые в 1830 г. в Лондоне под названием: «Gaufridi Arthurii Monenlutensis, de Vita et raticiniis Merlini Calidonii carmen heroicum» и в 1837 г. переиздана Франсиском Мишелем и Томасом Райтом. Наш перевод сделан по тексту, воспроизведенному Э. Фаралем в III томе его труда «La légende Arthurienne», 1929.

 

Иллюстрации

Юноша Мерлин и король Вортегирн. Миниатюра из рукописи XIII в.

Вид Стоунхенджа в XVI в. Рисунок Иниго Джонса

Король Артур сражается с гигантом. Миниатюра из рукописи конца XII в.