Великолепие ярких красок, несколько, недель пылавших на холмах вдоль берегов гавани Четырех Ветров, постепенно поблекло, превратившись в нежную сероватую голубизну поздней осени. Пришли дни, когда поля и прибрежная полоса были едва различимы за пеленой дождя или дрожали под порывами унылого морского ветра… и ночи, бурные, штормовые, когда Аня порой просыпалась и молилась о том, чтобы никакой корабль не прибило к мрачным скалам северного берега, так как если бы это случилось, то даже огромный, надежный маяк, неустрашимо вспыхивающий во мраке, не помог бы судну войти в безопасную гавань.

— В ноябре я иногда чувствую себя так, словно весна никогда больше не наступит, — вздыхала она, огорчаясь из-за безнадежной некрасивости своих побитых морозом и растрепанных ветром цветников. Веселый маленький садик невесты школьного учителя казался теперь жалким и заброшенным, а пирамидальные тополя и березы стояли «без парусов», как выразился капитан Джим. Но еловый лесок за маленьким домиком оставался все таким же зеленым и бодрым, и даже в ноябре и декабре выпадали порой благодатные дни — дни солнечного света и лиловой дымки, когда вода в гавани плясала и искрилась так же беспечно, как в разгар лета, а залив был таким нежно-голубым, что шторм и неистовый ветер казались чем-то, давно увиденным во сне.

Много осенних вечеров Аня и Гилберт провели на маяке. Там всегда было приятно и весело. Даже когда восточный ветер пел в миноре и море лежало мертвое и серое, блики солнечного света, казалось, прятались во всех уголках жилища капитана Джима. Возможно, причина заключалась в том, что Первый Помощник неизменно щеголял в великолепном золотом наряде. Он был таким большим и ослепительным, что хозяин и гости едва ли замечали отсутствие солнца, а звучное мурлыканье служило приятным аккомпанементом смеху и долгим разговорам, что велись у горящего камина. У капитана Джима и Гилберта состоялось в эти вечера немало дискуссий и оживленных бесед о вещах, лежащих за пределами познания.

— Я люблю обдумывать всякого рода сложные вопросы, хотя и не могу разрешить их, — сказал капитан Джим. — Мой отец считал, что мы не должны рассуждать о том, чего не можем понять, но если бы мы ни о чем таком не рассуждали, тем для разговора было бы крайне мало. Боги, должно быть, частенько хохочут, слыша наши рассуждения, но какое это имеет значение, пока мы помним, что мы всего лишь люди, и не начинаем воображать себя богами, знающими добро и зло. Я полагаю, что наши «заседания» не принесут ни нам, ни другим людям большого вреда, так что давайте, доктор сделаем в этот вечер еще одну попытку ответить на несколько разных «как», «почему» и «куда».

Пока они делали свои «попытки», Аня слушала или мечтала. Иногда вместе с ними на маяк приходила Лесли, и тогда они вдвоем с Аней бродили вдоль берега в таинственном и пугающем полумраке или сидели на скалах возле маяка, пока темнота не прогоняла их назад к весело горящему в камине плавнику. Затем капитан Джим заваривал чай и рассказывал

Преданья суши и морей,

Все, что являет нам порой

Необозримый мир земной.

Лесли, казалось, всегда получала огромное удовольствие от этих веселых встреч на маяке и на время расцветала, то блистая живым умом, то пленяя красивым смехом, то очаровывая молчанием и горящим взглядом. Ее присутствие придавало разговору особые прелесть и аромат, которых всем не хватало, когда ее не было. Даже не произнося ни слова, она как будто вдохновляла других, помогая проявиться их талантам. Капитан Джим рассказывал свои истории с большим увлечением, Гилберт быстрее находил доводы и возражения в споре, Аня чувствовала, как фантазия начинает бить ключом и подниматься к устам маленькими струйками и потоками, — и все это под влиянием личности Лесли.

— Эта девушка была рождена блистать в светских и интеллектуальных кругах далеко от Четырех Ветров, — сказала Аня Гилберту однажды, когда они возвращались домой с маяка. — Здесь она просто пропадает зря… пропадает зря!

— Разве ты не слышала, как капитан Джим и твой покорный слуга широко обсуждали на днях этот вопрос? Мы пришли к утешительному заключению, что Творец, вероятно, не хуже нашего знал, как Ему управлять Его миром, и что в конечном счете нет такой вещи, как «пропавшая зря» жизнь, за исключением тех случаев, когда та или иная личность сознательно губит себя и попусту растрачивает свои силы и дарования… чего Лесли Мур, безусловно, не делает… А некоторые люди могли бы подумать, что и выпускница Редмондского университета, бакалавр гуманитарных наук, начинавшая пользоваться уважением редакторов крупных журналов, «пропадает зря» в качестве жены молодого еще только старающегося преуспеть сельского доктора в провинциальной глуши.

— Гилберт!

— Если бы ты вышла замуж за Роя Гарднера, — неумолимо продолжал Гилберт, — ты могла бы «блистать в светских и интеллектуальных кругах далеко от Четырех Ветров».

— Гилберт!

— Ты знаешь, Аня, что одно время была влюблена в него.

— Гилберт, это нечестно — просто нечестно! «Но чего же еще ждать от мужчины?» — как говорит мисс Корнелия. Я никогда не любила его. Я только воображала, что люблю. Ты прекрасно знаешь это. Ты знаешь, что я всегда охотней буду твоей женой в нашем доме осуществленной мечты, чем королевой во дворце.

Ответ Гилберта был не в словах, но я боюсь, что оба они совсем забыли о бедной Лесли, спешившей в одиночестве через поля к дому, который не был ни дворцом, ни осуществленной мечтой.

Луна поднималась у них за спиной над печальным, темным морем и медленно преображала его. Ее свет еще не достиг гавани, дальний берег которой оставался сумрачным и неясным, с матовыми бухтами, бархатно-черными тенями и похожими на драгоценные камни огоньками.

— Как сияют в темноте окошки домов! — сказала Аня. — Та цепочка огоньков за гаванью выглядит совсем как ожерелье. А там, в Глене, настоящий фейерверк! Смотри, Гилберт, это наш огонек. Я так рада, что мы оставили его гореть. Мне всегда грустно возвращаться в темный дом. Свет нашего очага, Гилберт! Как приятно видеть его, правда?

— Всего лишь один из многих миллионов домашних очагов на земле, моя девочка… но наш… наш маяк в этом грешном мире. Когда у человека есть дом, а в нем милая, маленькая, рыжеволосая жена, чего еще ему просить у жизни?

— Ну, он все-таки мог бы попросить еще об одном, — прошептала Аня счастливо. — Ах, Гилберт, я никак не могу дождаться весны!