Сначала Аня и Гилберт вели разговоры о том, что неплохо бы поехать на Рождество домой, в Авонлею, но в конце концов решили все-таки остаться в Четырех Ветрах.

— Мы проведем первое Рождество нашей совместной жизни в нашем собственном доме, — постановила Аня.

Вот так и случилось, что Марилла, миссис Линд и близнецы приехали на Рождество в Четыре Ветра. У Мариллы был вид женщины, совершившей кругосветное плавание. Она никогда прежде не отъезжала от дома на шестьдесят миль и никогда не ела рождественский обед нигде, кроме Зеленых Мезонинов.

Миссис Линд приготовила и привезла с собой огромный плам-пудинг… Ничто не могло бы убедить миссис Линд в том, что выпускница университета, принадлежащая к младшему поколению, способна приготовить рождественский пудинг как следует; однако даже она отозвалась с похвалой об Анином доме.

— Аня — хорошая хозяйка, — сказала она Марилле в вечер их приезда, когда они остались одни в комнате для гостей. — Я заглянула в ее хлебницу и в мусорное ведро. Я всегда сужу по ним о хозяйке, так-то вот. В Анином ведре нет ничего, чего не следовало бы выбрасывать, а в хлебнице никаких черствых кусков. Конечно, она воспитывалась у тебя, но, с другой стороны, она после этого пошла в университет… Я замечаю, что у нее здесь на постели мое одеяло в «табачную полоску», а перед камином в гостиной твой большой круглый плетеный коврик. От этого я чувствую себя совсем как дома.

Для Ани это первое Рождество в ее собственном доме оказалось таким восхитительным, какого она только могла желать. День выдался ясный и яркий: легкий первый снежок выпал в самый канун Рождества и сделал мир красивым; гавань все еще была свободна ото льда и сверкала на солнце.

К обеду пришли капитан Джим и мисс Корнелия. Лесли и Дик тоже были приглашены, но Лесли отказалась прийти под тем предлогом, что на Рождество они всегда ходят к ее дяде Айзеку Уэсту.

— Для нее так лучше, — сказала Ане мисс Корнелия. — Ей неприятно брать Дика туда, где есть незнакомые люди. Рождество — тяжелое время для Лесли. Она и ее отец всегда придавали особое значение этому празднику.

Мисс Корнелия и миссис Рейчел не прониклись особенной горячей симпатией друг к другу. «Два солнца не делят один небосвод». Но эти две почтенные леди совсем не сталкивались друг с другом, так как миссис Линд находилась в кухне, где помогала Ане и Марилле в последних приготовлениях к обеду, а на долю Гилберта выпало развлекать в гостиной капитана Джима и мисс Корнелию, или, скорее, быть развлекаемым ими, так как диалог этих двух старых друзей и противников, бесспорно, не был скучным.

— Много лет прошло, с тех пор как здесь в последний раз обедали на Рождество, мистрис Блайт, — сказал капитан Джим. — Мисс Рассел всегда ездила на Рождество к друзьям в город. Но я был здесь на самом первом рождественском обеде — его приготовила жена школьного учителя. Это было ровно шестьдесят лет назад, мистрис Блайт… и день был очень похож на этот: чуть-чуть снега, ровно столько, чтобы лишь подбелить холмы, и гавань такая голубая, как в июне. Я был совсем юным пареньком, и до этого меня ни разу не приглашали ни к кому на обед, и я был слишком стеснителен, чтобы наесться в гостях досыта. С тех пор я успешно преодолел этот недостаток.

— Большинство мужчин его преодолевают, — заметила мисс Корнелия, ожесточенно продолжая шить. Мисс Корнелия не собиралась сидеть сложа руки даже в Рождество. Младенцы появляются на свет, не принимая во внимание праздники, и одного из них ожидали в каком-то убогом жилище в Глене св. Марии. Мисс Корнелия послала сытный обед обитателям этого домика и их шумному выводку и потому готовилась съесть свой собственный со спокойной совестью.

— Ну, вы же знаете, Корнелия, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок, — попробовал оправдаться капитан Джим.

— Возможно… если у него есть сердце, — парировала мисс Корнелия. — Полагаю, что именно по этой причине так много женщин убивают себя вечной стряпней… как это было с бедной Амелией Бакстер. Она умерла год назад в рождественское утро и перед смертью сказала, что с тех пор как она вышла замуж, это первое Рождество, когда ей не приходится готовить большой обед на двадцать персон. Это, вероятно, была очень приятная перемена для нее. Вот уже год, как она умерла, так что скоро мы услышим, что Хорас Бакстер на кого-нибудь заглядывается.

— Я слышал, что он уже начинает заглядываться, — заметил капитан Джим, подмигивая Гилберту — Разве он не приходил к вам недавно в воскресенье в своем траурном черном костюме с крахмальным воротничком?

— Нет, не приходил. Да ему и незачем приводить. Я могла бы выйти за него дваным-давно, когда он был молод. Я не нуждаюсь в подержанных вещах, поверьте мне! Что же до Хораса Бакстера, полтора года назад у него было туго с деньгами, и он молился Богу о помощи, и, когда его жена умерла и ему выплатили ее страховку, он заявил, что, по его мнению, это ответ на его молитвы.

— И у вас, Корнелия, есть весомые доказательства того, что он сказал это?

— Меня уверял в том методистский священник… если это можно назвать доказательством. И Роберт Бакстер говорил то же самое, но я признаю, что это не доказательство. Роберт Бакстер, как известно, нечасто говорит правду.

— Ну-ну, Корнелия, я думаю, он, как правило, говорит правду, но только меняет свое мнение так часто, что иногда создается впечатление, будто он лжет.

— Слишком часто оно создается, поверьте мне! Я теперть не могу Роберта Бакстера. Он перешел к методистам только потому, что пресвитерианскому хору случилось запеть «Смотри, идет жених», когда он и Маргарет шли по проходу между скамьями в первое воскресенье после своей свадьбы. Поделом ему за то, что опаздывает к началу службы! Но он всегда настаивал, что хор сделал это нарочно, с целью высмеять его… Будто он такая уж важная персона! Но в их семье всегда считали, что они — птицы гораздо более высокого полета, чем это было на самом деле. Его брат, Илайфалет, воображал будто дьявол всегда рядом с ним, но я никогда не верила, что дьявол стал бы тратить на него так много времени.

— Ну… не знаю, — пробормотал капитан Джим задумчиво. — Илайфалет Бакстер слишком долго жил один — даже не имел ни собаки, ни кошки, чтобы помочь ему остаться человеком. А когда человек в одиночестве, он склонен общаться с дьяволом… если не общается с Богом. Я думаю, ему пришлось выбирать, с кем водить знакомство. Если дьявол всегда был рядом с Лайфом Бакстером, так это должно быть, потому, что Лайфу это нравилось.

— Чего же еще ожидать от мужчины? — отозвалась мисс Корнелия и погрузилась в молчание, занявшись закладыванием замысловатых складочек, но капитан Джим снова умышленно взволновал ее, заметив небрежно:

— Я был в методистской церкви в прошлое воскресенье.

— Лучше бы вы сидели дома и читали Библию, — прозвучал резкий ответ мисс Корнелии.

— Ну, полно, Корнелия, я не вижу никакого вреда в том, чтобы сходить в методистскую церковь, когда нет проповеди в нашей собственной. Я семьдесят шесть лет просвитерианин, и вряд ли моя теология снимется с якоря так поздно.

— Вы подаете дурной пример, — мрачно заявила мисс Корнелия.

— Кроме того, — продолжил злонамеренный капитан Джим, — я хотел послушать хорошее пение. У методистов хороший хор, а вы не станете отрицать, Корнелия, что с тех пор как в нашем хоре раскол, пение у нас в церкви ужасное.

— Ну и что из того, что пение плохое? Хор старается изо всех сил, а для Бога нет разницы между карканьем вороны и трелью соловья.

— Полно, полно, Корнелия, — мягко попытался урезонить ее капитан Джим. — Я лучшего мнения о музыкальном слухе Всевышнего.

— Чем вызван раскол в нашем хоре? — поинтересовался Гилберт, все это время страдавший от еле сдерживаемого смеха.

— Его начало восходит к событиям трехлетней давности, связанным с постройкой новой церкви, — пояснил капитан Джим. — Мы переживали тогда бурное время… а все из-за вопроса о том, где ее строить. Расстояние между двумя предложенными нам участками не превышало двухсот ярдов, но можно было подумать, что оно составляет добрую милю — такой ожесточенной была борьба. Мы раскололись на три фракции: одни стояли за восточный участок, другие — за южный, а третьи — за то, чтобы строить на том же месте. Спорили и в постели, и за столом, и в церкви, и на рынке. Все преданные забвению скандалы трех поколений были вызваны из небытия и выставлены на всеобщее обозрение. Три свадьбы расстроились из-за этого. А собрания, которые мы проводили, чтобы попытаться как-то решить этот вопрос! Корнелия, можно ли когда-нибудь забыть, как старый Лютер Бернс встал и произнес речь? Уж он-то выразил свои взгляды весьма красноречиво.

— Называйте вещи своими именами, капитан. Вы хотите сказать, что он раскипятился и обстрелял их вдоль всего борта, от носа и до кормы. И они того заслуживали — кучка недотеп! Но чего же еще ожидать от комитета, состоящего из мужчин? Этот строительный комитет провел двадцать семь заседаний и к концу двадцать седьмого был ничуть не ближе к цели, чем в начале первого… а, по существу, даже дальше от нее, так как однажды, в порыве усердия и желая ускорить дело, они все-таки взялись за работу и снесли старую церковь, так что мы остались совсем без церкви и нам негде было проводить богослужения, кроме как в клубе.

— Методисты предлагали нам свою церковь, Корнелия.

— Церковь и по сей день не была бы построена, — продолжила мисс Корнелия, не обращая внимания на капитана, — если бы мы, женщины, не вмешались и не взяли руководство в свои руки. Мы сказали, что если мужчины хотят ссориться до Судного дня, пусть ссорятся, а мы устали быть посмешищем для методистов. Мы провели одно заседание, создали свой комитет и собрали пожертвования по подписке. Когда те или иные мужчины пробовали нас одернуть, мы говорили, что они пытались построить церковь два года и что теперь наш черед. Мы живо заткнули им рты, поверьте мне, и через шесть месяцев у нас была церковь. Разумеется, когда мужчины увидели, что мы полны решимости сами довести дело до конца, они перестали ссориться и взялись за работу, как положено мужчинам. Они поняли, что им придется или поступить так, или перестать командовать. Пусть женщины не могут проповедовать или быть церковными старостами, но они могут строить церкви и изыскивать на это деньги.

— Методисты позволяют женщинам проповедовать, — заметил капитан Джим.

Мисс Корнелия бросила на него свирепый взгляд.

— Я никогда не утверждала, что у методистов нет здравого смысла. Я говорю лишь, что я сомневаюсь, много ли у них истинной веры.

— Я полагаю, что вы, мисс Корнелия, сторонница предоставления женщинам избирательного права, — вмешался Гилберт.

— Я отнюдь не жажду права голоса, поверьте мне! — презрительно заявила мисс Корнелия. — Я прекрасно знаю, что это такое — доделывать за мужчин их работу. Но довольно скоро, когда мужчины поймут, что завели мир в болото, из которого никогда не смогут его вывести, они с радостью дадут нам право голоса и переложат свои заботы на наши плечи. Вот их тайный замысел! Хорошо, что женщины так терпеливы, поверьте мне!

— А как же Иов? — напомнил капитан Джим.

— Иов? Терпеливый мужчина — это такая редкость, что, когда один все-таки нашелся, было решено не дать людям забыть о нем, — торжествующе отвечала мисс Корнелия. — Во всяком случае, эта добродетель — терпение — никак не связана с именем. Не было и нет другого такого раздражительного человека, как старый Джоуб Тейлор с той стороны гавани.

— Ну, вы же знаете, Корнелия, сколько мучений выпало на его долю. Даже вы, я думаю, не станете защищать его жену. Никогда не забуду, что сказал о ней на ее похоронах старый Уильям Мак-Алистер: «Нет сомнения, что она была христианка, но характер имела поистине дьявольский».

— Да, вероятно, она была докучлива, — неохотно признала мисс Корнелия, — но этим нельзя оправдать того, что сказал Джауб, когда она умерла. Он ехал домой с кладбища в день похорон с моим отцом и не произнес ни слова, пока они не подъехали к дому. Тогда он глубоко вздохнул и сказал: «Вы, возможно, не поверите, Стивен, но это счастливейший день моей жизни!» Чего же еще ожидать от мужчины?

— Я полагаю, его бедная старая жена действительно устроила ему не очень-то легкую жизнь, — задумчиво произнес капитан Джим.

— И все же есть такая вещь, как приличие, не правда ли? Даже если в глубине души мужчина радуется тому, что его жена умерла, нет необходимости кричать об этом на каждом углу. И счастливый то был день или нет, а Джоуб Тейлор не замедлил снова жениться, как вы могли заметить. Его вторая жена сумела с ним справиться. Первое, что она сделала, — это заставила его раскошелиться и установить надгробный камень на могиле первой миссис Тейлор… и позаботилась о том, чтобы на нем было место и для ее собственного имени. Она сказала, что некому будет вынудить Джоуба поставить памятник ей.

— Кстати, о Тейлорах, доктор, как чувствует себя жена Льюиса Тейлора? — спросил капитан Джим.

— Понемногу поправляется… но ей слишком много приходится работать, — ответил Гилберт.

— Ее муж тоже много работает — выращивает свиней-рекордисток, — заметила мисс Корнелия. — Его скотный двор славится своими великолепными свиньями, а сам он гордится ими гораздо больше, чем собственными детьми. Хотя, конечно, его свиньи — лучше быть не может, тогда как дети не пышут здоровьем. Он выбрал для них хилую мать, да еще и морил ее голодом, пока она носила и растила их. Его свиньи получали сливки, а его дети — снятое молоко.

— Бывают моменты, Корнелия, когда мне, как это ни больно, приходится соглашаться с вами, — сказал капитан Джим. — То, что вы говорите о Льюисе Тейлоре, — сущая правда Как увижу его бедных, жалких детишек, лишенных всего, что должны иметь дети, так несколько дней после этого мне кусок в горло не идет.

Гилберт вышел в кухню, куда его кивком поманила Аня. Она плотно закрыла дверь и прочла ему супружескую нотацию.

— Гилберт, вы с капитаном должны немедленно прекратить дразнить мисс Корнелию! О, я все слышала… и я просто не позволяю вам продолжать!

— Аня, мисс Корнелия получает огромное удовольствие… Ты сама знаешь, что это так.

— Неважно. Вам двоим ни к чему подзадоривать ее таким бессовестным образом… Обед готов, и вот что, Гилберт, не дай миссис Линд разрезать гусей! Я знаю, она собирается предложить свои услуги, так как думает, что ты не умеешь делать это правильно. Покажи ей, что умеешь.

— Я должен справиться. Не зря же я целый месяц изучал все эти А, В, С, Д-диаграммы разделки гуся, — улыбнулся Гилберт. — Только не отвлекай меня разговором, Аня, пока я буду это делать. А то, если буквы выскочат у меня из головы, мне придется еще хуже, чем тебе в наши школьные дни на уроке геометрии, когда учитель ставил на доске буквы, не такие, как в учебнике.

Гилберт разрезал гусей великолепно. Даже миссис Линд пришлось признать это. И все ели их с удовольствием. Анин первый рождественский обед удался на славу, и она сияла законной гордостью хозяйки. Пир был веселым и долгим, а когда он завершился, все собрались вокруг радостного пламени очага, и капитан Джим рассказывал им свои истории, пока красное солнце не повисло совсем низко над гаванью и длинные тени пирамидальных тополей не легли поперек ведущей к дому заснеженной дорожки.

— Пора возвращаться на маяк, — сказал он наконец. — Мне хватит времени лишь на то, чтобы добраться домой до захода солнца. Спасибо за прекрасное Рождество, мистрис Блайт. Приходите как-нибудь вечерком на маяк и приводите мастера Дэви, пока он еще не уехал домой.

— Я очень хочу взглянуть на тех каменных божков, — с жаром заявил Дэви.

Глава 16

Встреча Нового года на маяке

Гости из Зеленых Мезонинов уехали домой после Рождества — с Мариллы было взято торжественное обещание вернуться на целый месяц весной. Перед Новым годом подвалило снегу, гавань замерзла, но залив за белыми, скованными морозом полями был все еще свободен ото льда. Последний день уходящего года оказался одним их тех ясных, холодных, ослепительных зимних дней, которые поражают нас своим великолепием и вызывают наше восхищение, но никак не любовь. Небо было пронзительно-голубым; снежные бриллианты искрились непрерывно; окоченевшие деревья стояли нагие и нескромные в своей дерзкой красоте; холмы вздымали грозные хрустальные копья. Даже тени были резкими, четкими, застывшими. Все красивое казалось в десять раз более красивым и менее привлекательным в этом слепящем сиянии, а все безобразное казалось в десять раз безобразнее, и все вокруг было либо красивым, либо безобразным. В пронизывающем блеске не оставалось места ни для плавных переходов, ни для доброжелательной размытости, ни для туманной неуловимости. Единственными, сохранившими свою индивидуальность, были ели, ибо ель — дерево тайны и сумрака и никогда не уступает посягательствам слишком яркого света.

Но наконец день начал сознавать, что стареет. Тогда легкая тень задумчивости легла на его красоту, которая лишилась яркости, но стала выразительнее. Острые углы постепенно превратились в плавные изгибы, ослепительные точки — в манящие отблески. Белая гавань облеклась в серые и розовые тона; далекие холмы сделались аметистовыми.

— Красиво уходит старый год, — заметила Аня. Она, Лесли и Гилберт направлялись к мысу Четырех Ветров. Они заранее договорились с капитаном Джимом, что будут встречать Новый год вместе с ним на маяке. Солнце уже село, и в юго-западной стороне неба висела Венера, великолепная и золотистая, подошедшая так близко к сестре-Земле, как это только возможно для нее. Впервые Аня и Гилберт видели тень, отбрасываемую на землю этой блестящей вечерней звездой, — слабую, таинственную тень, которую можно увидеть, лишь когда землю покрывает белый снег, да и тогда только боковым зрением, так как она исчезает, если смотришь на нее прямо.

— Это похоже на призрак тени, правда? — прошептала Аня. — Когда смотришь вперед, ясно видишь, что она движется рядом с тобой, но стоит повернуть голову, чтобы посмотреть на нее, — она исчезла.

— Я слышала, что тень Венеры можно видеть только раз в жизни и что не позднее чем через год с этого момента получишь чудеснейший в своей жизни подарок, — сказала Лесли. Говорила она довольно резко — наверное, думала о том, что даже тень Венеры не может принести ей никакого подарка от жизни. Аня же лишь улыбнулась в мягком сумраке — она не сомневалась в том, что именно обещает ей таинственная тень.

На маяке они застали Маршалла Эллиота. Сначала Аня была склонна досадовать на вторжение этого длинноволосого, длиннобородого чудака в их привычный маленький кружок. Но Маршалл Эллиот очень скоро доказал законность своих притязаний на членство в общине Иосифа. Он показал себя остроумным, интеллигентным, начитанным человеком, способным соперничать с самим капитаном Джимом в умении рассказать интересную историю. Все они были рады, когда он согласился остаться, чтобы проводить старый год вместе с ними.

Джо, маленький племянник капитана, тоже пришел на маяк, чтобы провести со своим двоюродным дедушкой первый день Нового года, и уже успел уснуть на диване, где в ногах у него лежал Первый Помощник, свернувшийся в огромный золотой шар.

— До чего милый мальчуган! — сказал капитан Джим, с восхищением глядя на него. — Я очень люблю смотреть на какого-нибудь спящего ребенка, мистрис Блайт. Я думаю, это самое красивое зрелище на свете. Джо нравится приходить сюда на ночь, так как я кладу его спать рядом с собой. Дома ему приходится спать с двумя братишками, и он этим недоволен. «Почему я не могу спать с папой, дядя Джим? — спрашивает. — В Библии все спят со своими отцами». Ох уж эти его вопросы — сам священник не сумел бы на них ответить. Он прямо-таки закидывает меня ими: "Дядя Джим, если бы я не был мной, то кем бы я был?" Или: «Дядя Джим, что случилось бы, если бы Бог умер?» Он выпалил эти два, перед тем как уснуть. А что до его воображения, оно отталкивается от всего, что есть вокруг. Он сочиняет самые невероятные истории… и тогда мать в наказание за вранье запирает его в чулан. Но он садится там и сочиняет очередную небылицу, чтобы рассказать ей, когда она его выпустит. У него была припасена одна и для меня, когда он пришел сегодня сюда. «Дядя Джим, — говорит с наисерьезнейшим видом, — у меня было сегодня приключение в деревне». — «Да? Какое же?» — спрашиваю. Я ожидал чего-нибудь потрясающего, но все же не был готов к тому, что я в действительности услышал. «Я, — говорит, — встретил на улице волка — огромного волка с большой красной пастью и ужасно длинными зубами». — «Да? — говорю. — А я и не знал, что в Глене есть волки». — «Он пришел издалека-издалека, — говорит Джо, — и я понял, что он хочет меня съесть». — «Ты испугался?» — спрашиваю. «Нет, — отвечает, — потому что у меня был большущий револьвер и я застрелил волка насмерть… совсем насмерть… и тогда он поднялся на небеса и укусил Бога». Я был совершенно ошеломлен, мистрис Блайт!

С каждым часом вокруг горящего в камине плавника становилось все веселее. Капитан Джим рассказывал морские истории, Маршалл Эллиот пел красивым тенором старинные шотландские баллады, а под конец капитан снял со стены свою старую скрипку и заиграл. Скрипачом он был неплохим, и его игру по достоинству оценили все, кроме Первого Помощника, который соскочил с дивана так, словно в него выстрелили, издал вопль протеста и, как безумный, взлетел вверх по лестнице.

— Никак не могу развить у этого кота музыкальный слух, — покачал головой капитан Джим. — Он не хочет задержаться на то время, которое необходимо, чтобы научиться любить ее. Когда у нас в церкви появился орган, старый Ричардс, церковный староста, вскочил со своего места, как только органист впервые заиграл, и помчался по проходу между скамьями и прямиком из церкви с невероятной скоростью. Это так напомнило мне Первого Помощника, удирающего от звуков моей скрипки, что я оказался как никогда близок к тому, чтобы расхохотаться в церкви во весь голос.

Было нечто столь заразительное в развеселых мелодиях капитана Джима, что очень скоро ноги Маршалла Эллиота начали сами собой притопывать в такт. В молодости он славился как танцор. И вскоре он вскочил и протянул руки Лесли. Она мгновенно ответила на этот призыв. Круг за кругом по освещенной огнем комнате проносились они с удивительной, ритмичной грацией. Лесли танцевала вдохновенно; неукротимое, сладкое буйство музыки, казалось, проникло в нее и овладело ею. Аня следила за ней зачарованная и восхищенная. Она никогда не видела свою новую подругу такой. Вся внутренняя красота и краски, и обаятельность натуры Лесли словно вырвались наружу и лились через край ярким румянцем, сиянием глаз, грацией движений. Даже вид Маршалла Эллиота с его длинными волосами и бородой не мог испортить картину. Напротив, его присутствие усиливало производимое ею впечатление. Он был похож на викинга древних времен, танцующего с одной из голубоглазых, золотоволосых дочерей Скандинавии.

— Это самый красивый танец, какой я видел, а видел я их в свое время немало, — объявил капитан Джим, когда смычок наконец выпал из его уставшей руки. Лесли, смеющаяся и запыхавшаяся, опустилась на стул.

— Я люблю танцевать, — сказала она, обращаясь к сидевшей рядом Ане. — Я не танцевала с шестнадцати лет… но очень люблю танцы. Кажется, будто музыка бежит в моих жилах, как ртуть, и я забываю обо всем… обо всем, кроме удовольствия выдерживать ритм. Под ногами нет пола, и нет крыши над головой — я плыву среди звезд.

Капитан Джим повесил скрипку на место рядом с большой рамкой, в которую были оправлены какие-то банкноты.

— Есть ли среди ваших знакомых кто-нибудь еще, кто может позволить себе развешивать банкноты на стенах вместо картин? — улыбнулся он. — Здесь двадцать десятидолларовых банкнот, не стоящих даже стекла, которое их покрывает. Это банкноты старого банка острова Принца Эдуарда. Они были у меня на руках, когда банк лопнул, и я велел оправить их в рамку и повесил здесь — отчасти как напоминание никогда больше не доверять банкам, а отчасти для того, чтобы, глядя на них, испытывать наслаждение, какое испытывает настоящий миллионер… А, Помощничек, не бойся! Теперь ты можешь вернуться. Музыка и шумное веселье на сегодняшний вечер закончились. Старому году осталось пробыть с нами лишь один час. Я, мистрис Блайт, видел семьдесят шесть новых годов, приходивших вон оттуда, из-за залива.

— Вы увидите сто, — сказал Маршалл Эллиот.

— Нет, да я и не хочу… по меньшей мере, думаю, что не хочу. Смерть кажется нам все более дружелюбной, по мере того как мы стареем, Маршалл. Впрочем, я не утверждаю, будто кто-то из нас действительно хочет умереть. Теннисон сказал правду, когда написал это. Взять хотя бы старую миссис Уоллес из Глена. Всю жизнь у нее — бедная душа! — было полно неприятностей, и почти все, кого она любила, умерли. Она всегда говорит, что будет только рада, когда придет ее смертный час, и что не хочет более пребывать в сей юдоли слез. Но стоит ей захворать — что за суматоха! И доктора из города, и лекарств столько, что от них и собака сдохла бы. Хоть жизнь, без сомнения, юдоль слез, есть люди, которые плачут с удовольствием.

Они провели последний час старого года, тихо сидя вокруг огня. За несколько минут до полуночи капитан Джим встал и открыл дверь.

— Мы должны впустить в дом Новый год, — сказал он.

За дверью была прекрасная синяя ночь. Искрящаяся полоса лунного света казалась гирляндой, украшающей залив. Гавань, отделенная от него песчаной косой, сверкала, как жемчужная мозаика. Они стояли перед дверью и ждали — капитан Джим, с его зрелым, исчерпывающим жизненным опытом, Маршалл Эллиот, в расцвете сил, но с ощущением бессодержательности своего существования; Гилберт и Аня, с их драгоценными воспоминаниями и горячими надеждами; Лесли, с ее горьким прошлым и безотрадным будущим.

Часы на маленькой полке над камином пробили двенадцать.

— Добро пожаловать, Новый год, — низко поклонившись, сказал капитан Джим, когда отзвучал последний удар. — Я желаю вам всем, друзья, счастливейшего года в вашей жизни. Что бы ни принес нам Новый год, я думаю, это будет наилучшее, что припас для нас Великий Капитан… и, так или иначе, все мы станем на якорь в хорошей гавани.