Под лучами мартовского солнца лед в гавани почернел и стал рыхлым, а в апреле залив с синими водами и белыми гребнями волн снова был открыт ветрам и маяк опять украшал сумерки своими вспышками.

— Мне так приятно вновь видеть его, — сказала Аня в тот вечер, когда он в первый раз зажегся снова. — Мне очень не хватало его всю зиму. Без него небо на северо-западе оставалось пустым и унылым.

Земля казалась мягкой и нежной от новеньких, крошечных золотисто-зеленых травинок. Леса за деревней стояли в изумрудной дымке. Узкие долины впадающих в море ручьев заполнялись на рассвете легкими туманами.

Полные жизни ветры прилетали и улетали и в их дыхании чувствовался соленый привкус морской пены. Море смеялось и играло, прихорашивалось и обольщало, словно кокетливая красавица. Сельдь шла косяками, и рыбачья деревня пробудилась к жизни. Гавань была полна белых парусов, движущихся к проливу. Корабли снова начали приходить и уходить.

— В такой весенний день, как этот, — сказала Аня, — я точно знаю, как будет чувствовать себя моя душа в утро воскресения из мертвых.

— По весне я иногда вроде как чувствую, что мог бы стать поэтом, если бы увлекся этим делом в молодости, — заметил капитан Джим. — Я ловлю себя на том, что твержу наизусть стихи, которые слышал шестьдесят лет назад от школьного учителя. В другое время они не беспокоят меня, но сейчас я чувствую себя так, словно просто должен выйти на скалы или на поля, или в море и читать их во весь голос.

В тот день капитан Джим привез Ане целую тележку ракушек, чтобы обложить ими клумбы в ее саду, и маленький букетик пахучей травы, которую нашел, бродя по песчаным дюнам.

— Эта трава теперь почти не встречается я на нашем берегу, — посетовал он. — Когда я был мальчишкой, ее было полно. Но теперь редко найдешь поросший ею участок… и лишь тогда, когда его не ищешь. Нужно просто набрести на него… идешь по дюнам и даже не думаешь об этой траве… и вдруг — воздух напоен удивительным ароматом… и видишь, что эта трава у тебя под ногами. Я очень люблю ее запах. Он всегда навевает мне мысли о матери.

— Ваша мать любила его? — спросила Аня.

— Это мне неизвестно. Не знаю, видела ли она вообще эту траву… Нет, просто потому, что в запахе этой травы есть что-то материнское… не слишком молодое, понимаете… что-то закаленное, здоровое, надежное — точно как мать. Жена школьного учителя всегда клала ее к своим носовым платкам. И вы могли бы положить этот букетик к вашим, мистрис Блайт. Мне не нравятся покупные ароматы… но благоухание этой травы сочетается со всем, что принадлежит настоящей леди.

Аня без особого восторга отнеслась к идее обложить ее клумбы ракушками — как украшение они поначалу не показались ей привлекательными. Но она ни в коем случае не хотела обидеть капитана Джима, а потому изобразила те чувства, которых на самом деле не испытывала, и сердечно поблагодарила его. Но когда капитан Джим с гордостью показал ей выложенный вокруг каждой клумбы ободок из больших молочно-белых раковин, Аня, к своему удивлению, обнаружила, что результат его трудов ей нравится. На городском газоне и даже в палисадниках Глена они выглядели бы странно, но здесь, на берегу моря, в старом саду маленького Дома Мечты, им было самое место.

— Они действительно выглядят замечательно, — сказала Аня искренне.

— Жена школьного учителя всегда обкладывала ракушками свои клумбы, — заметил капитан Джим. — Она была мастерица выращивать цветы. Она смотрела на них и прикасалась к ним… прикасалась вот так, и они росли без удержу. У некоторых людей есть такой дар… Я думаю, что в вас, мистрис Блайт, он тоже есть.

— О, не знаю… но я люблю мой сад и люблю работать в нем. Возиться со всем зеленым, растущим, каждый день замечать, как появляются прелестные новые побеги, — мне кажется, это почти то же, что участвовать в сотворении мира. Сейчас мой сад как вера — «осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом». Но потерпите немного…

— Я изумляюсь каждый раз, когда смотрю на маленькие, сморщенные бурые семена и вспоминаю о спрятанных в них радугах. Когда я размышляю об этих семенах, мне совсем нетрудно верить, что наши души будут жить в других мирах. Ведь и вы едва ли поверили бы, что есть какая-то жизнь в этих крошечных семенах — некоторые из них не больше песчинки, не говоря уже о цвете и запахе, — если бы не видели собственными глазами чудо их прорастания, не правда ли?

Аня, которая отсчитывала дни, как серебряные бусины на четках, не могла теперь совершать дальние прогулки к маяку и в деревню. Но мисс Корнелия и капитан Джим очень часто наведывались в маленький домик. Для дня и Гилберта мисс Корнелия неизменно оставалась «источником вечной радости». После каждого ее визита они смеялись до упаду над ее речами. Когда капитану Джиму и ей случалось одновременно посетить маленький домик, послушать их беседу было настоящим развлечением. Они постоянно вели словесную войну: она — нападая, он — защищаясь. Аня однажды упрекнула капитана Джима в том, что он поддразнивает мисс Корнелию.

— О, я очень люблю завести ее, мистрис Блайт, — засмеялся нераскаявшийся грешник. — Это лучшее из всех развлечений, какие есть у меня в жизни. Язык у нее острее бритвы. А вы и этот славный малый доктор, слушая ее, получаете не меньшее удовольствие, чем я.

В другой раз капитан Джим принес Ане букетик перелесок. Влажный, ароматный воздух приморского весеннего вечера наполнял сад. Вдоль кромки моря стелился молочно-белый туман; низко висящий над ним месяц почти касался его, а вдали над деревней радостно серебрились звезды. За гаванью сонно и сладко звонил церковный колокол. Мелодичный звон плыл в сумраке, сливаясь с приглушенным стоном весеннего моря. Перелески капитана Джима внесли последний, завершающий штрих в чарующую картину этого вечера.

— Я не видела их этой весной, а мне их так не хватало, — сказала Аня, пряча лицо в цветах.

— Их не найти возле берега, они растут только вон там, на пустошах за Гленом. Я сегодня предпринял небольшой поход в «страну досуга» и отыскал их для вас. Думаю, больше мы их этой весной уже не увидим — они почти отцвели.

— Как вы добры и внимательны, капитан Джим. Никто, кроме вас, даже Гилберт, — Аня укоризненно покачала головой, взглянув на мужа, — не вспомнил, что мне всегда весной очень хотелось перелесок.

— Да у меня, мистрис Блайт, было и другое дело на тех пустошах — я хотел отнести немного форели мистеру Хауэрду. Он любит иногда поесть рыбки, а это единственное, что я могу сделать для него в благодарность за услугу, которую он оказал мне однажды. Я провел весь день в беседах с ним. Он любит поговорить со мной, хотя он очень образованный человек, а я всего лишь невежественный старый моряк. Мистер Хауэрд из тех людей, которым необходимо поговорить — иначе они несчастны, — а слушателей тут у него маловато. В Глене все стараются избегать его, так как думают, что он безбожник. На самом-то деле он не зашел так далеко — да и мало кто заходит, я думаю, — но его, пожалуй, можно назвать еретиком. Ересь — грех, но еретики ужасно интересные люди. Они просто вроде как заблудились в поисках Бога, полагая, что Его очень трудно отыскать — хотя это совсем не так. И мне кажется, что большинство из них ощупью все же находят путь к ему спустя какое-то время. Не думаю, что если я выслушаю аргументы мистера Хауэрда, это причинит мне много вреда. Я верю в то, во что меня научили верить в детстве. Это избавляет от множества хлопот, а стержень всей веры: Бог добр. Беда мистера Хауэрда в том, что он малость слишком умен. Он думает, что непременно должен жить этим своим умом и что интереснее пробивать новый путь к небесам, чем брести старой колеей, какой бредут обыкновенные, невежественные люди. Но все же когда-нибудь он благополучно попадет туда и тогда посмеется над собой.

— Начать с того, что мистер Хауэрд был методистом, — сказала мисс Корнелия так, словно подразумевала, что от этого ему было совсем недалеко до ереси.

— Знаете, Корнелия, — заметил капитан Джим очень серьезно, — я часто думаю, что не будь я пресвитерианином, я был бы методистом.

— Если бы вы не были пресвитерианином, не имело бы большого значения, кем именно вы были бы… Кстати, о ереси, доктор. Я принесла назад эту книгу, которую вы дали мне почитать, — «Естественное право в духовном мире». Я одолела не больше трети. Я могу читать разумные вещи и могу читать вздор, но эта книга ни то, ни другое.

— В некоторых кругах ее действительно считают в какой-то степени еретическим сочинением, — признал Гилберт, — но я предупреждал вас, мисс Корнелия, об этом, прежде чем вы взяли ее.

— О, я не имела бы ничего против, если б она была просто еретической. Я могу вынести чужую греховность, но я не выношу ничьей глупости, — заявила мисс Корнелия спокойно и давая понять всем своим видом, что сказала все, что можно было сказать о «Естественном праве».

— Кстати, о книгах. «Безумная любовь» все-таки кончилась две недели назад, — заметил капитан Джим задумчиво. — Она растянулась на сто три главы. Как только они поженились, книжка тут же и кончилась, так что, я полагаю, все их неприятности остались позади. Очень приятно, что так происходит хотя бы в книжках — не правда ли? — даже если это и не так везде, кроме книжек.

— Никогда не читаю романов, — отрезала мисс Корнелия. — Вы не слышали, капитан Джим, как там сегодня Джорди Рассел?

— Слышал. Я зашел повидать его по пути домой. Он быстро поправляется, но хлопот у него, как всегда, полон рот. Бедняга! Конечно, ему вечно приходится расхлебывать кашу, которую он сам заварил, но не думаю, что от сознания собственной вины расхлебывать ее легче.

— Он ужасный пессимист, — заметила мисс Корнелия.

— Ну нет, он не то чтобы пессимист, Корнелия, а просто никогда не находит ничего такого, что устраивало бы его.

— Разве это не типичный пессимист?

— Нет-нет. Пессимист — этот тот, кто и не надеется найти что-либо, что будет его устраивать. Так далеко Джорди пока не зашел.

— Вы, Джим Бойд, нашли бы, за что похвалить самого дьявола.

— Что ж, вы наверняка слышали историю о старушке, сказавшей, что он отличается упорством в достижении цели… Но нет, Корнелия, ничего хорошего сказать о дьяволе я не могу.

— Да верите ли вы в него вообще? — строго спросила его мисс Корнелия.

— Как можете вы спрашивать об этом, Корнелия, когда знаете, какой я образцовый пресвитерианин? Как может пресвитерианин обойтись без дьявола?

— Так вы верите? — настаивала мисс Корнелия.

Капитан Джим неожиданно сделался очень серьезен.

— Я верю в существование того, что священник однажды — я сам это слышал — назвал "пагубной, могучей и разумной силой зла, действующей в мире", — торжественно произнес он. — Я верю в ее существование, Корнелия. Вы можете называть ее дьяволом или «первопричиной зла», или любым другим именем, какое вам нравится. Эта сила существует, и все безбожники и еретики на свете не могут доказать, что ее нет, как не могут доказать, что нет Бога. Но заметьте, Корнелия, я верю и в то, что в конце концов она потерпит сокрушительное поражение.

— Я ожидаю, что так и будет, — сказала мисс Корнелия без особой надежды в голосе. — Но раз уж мы заговорили о дьяволе… я уверена, что Билли Бут одержим им в настоящее время. Вы слышали о последней выходке Билли?

— Нет. Что за выходка?

— Он взял и сжег новый коричневый костюм своей жены, который она купила в Шарлоттауне за двадцать пять долларов. Сжег потому, что, по его словам, все мужчины смотрели на нее со слишком явным восхищением, когда она в первый раз появилась в этом костюме в церкви. Но чего же еще ожидать от мужчины?

— Мистрис Бут действительно очень красива, а коричневый цвет ей особенно к лицу, — задумчиво проронил капитан Джим.

— Разве это основание для того, чтобы сунуть ее новый костюм в кухонную плиту? Билли Бут — ревнивый дурак и отравляет жизнь своей жене. Она целую неделю плакала о своем костюме. Ах, Аня, душенька, как я хотела бы уметь писать, как вы! Я бы разнесла в пух и прах некоторых здешних мужчин, поверьте мне!

— Эти Буты все немного странные, — заметил капитан Джим. — Билли казался наиболее здравомыслящим из всех, пока не женился и не дал проявиться этой своей нелепой ревности… Его брат Дэниель всегда был чудаковат…

— Выходил из себя каждые несколько дней и тогда отказывался вставать с постели, — с живостью подхватила мисс Корнелия. — Его жене приходилось самой делать всю работу на скотном дворе, пока у него не пройдет очередной приступ раздражения. Когда он умер, люди выражали ей в письмах свое соболезнование. Если бы я написала что-нибудь, так это было бы письмо с поздравлениями… Их отец, старый Эйбрам Бут, был омерзительным старым пьянчужкой. Напился на похоронах собственной жены и все ходил, шатаясь, по дому и говорил, икая: «Я выпи-и-ил немного, но чувствую себя у-у-ужасно стра-а-анно». Я хорошенько ткнула его в спину моим зонтиком, когда он оказался возле меня, и это отрезвило его на то время, пока гроб с телом еще не вынесли из дома… Молодой Джонни Бут должен был вчера жениться, но не смог — взял и подхватил где-то свинку. Но чего же еще ожидать от мужчины?

— Но каким образом он мог бы избежать заражения, бедняга?

— Будь я Кейт Стернс, я сказала бы этому «бедняге» все, что я о нем думаю, поверьте мне! Не знаю, каким образом он мог бы уберечься от свинки, но знаю, что свадебный ужин был готов и что все испортится, прежде чем он выздоровеет. Такой убыток! Ему следовало переболеть свинкой в детстве.

— Полно, полно, Корнелия! Вам не кажется, что вы немного неразумны в своих упреках?

Мисс Корнелия явно сочла ниже своего достоинства реагировать на подобный вопрос и вместо ответа обратилась к Сюзан Бейкер, сурового вида добросердечной пожилой незамужней особе из Глена, которая была взята в маленький домик на несколько недель в качестве служанки. Сюзан ходила домой в деревню — навестить больную родственницу.

— Как там сегодня бедная старая тетушка Мэнди? — спросила мисс Корнелия.

Сюзан вздохнула:

— Плохо… очень плохо, Корнелия. Боюсь, скоро она, бедняжка, будет на небесах!

— Не может быть, чтобы дело обстояло так уж плохо! — сочувственно воскликнула мисс Корнелия.

Капитан Джим и Гилберт переглянулись. Затем оба вдруг встали и вышли на крыльцо.

— Бывают случаи, — заметил капитан Джим между приступами смеха, — когда грешно не смеяться. О, эти две замечательные женщины!