И вот однажды вечером мисс Корнелия позвонила Ане по телефону.

— Писатель только что приехал. Я собираюсь привезти его к вам, а уж вы покажете ему дорогу к Лесли. Так будет быстрее, чем если бы мы с ним поехали кругом по другой дороге, а я ужасно спешу. Ребенок Ризов взял и свалился в корыто с горячей водой! Обварился чуть ли не до смерти, и они просят меня срочно прийти к ним… чтобы наложить на ребенка новую кожу, я полагаю. Миссис Риз всегда так беспечна, а потом ждет, что другие люди исправят ее ошибки… Так вы не возражаете, душенька? А его дорожный сундук привезут завтра.

— Очень хорошо, — сказала Аня. — Что он за человек, мисс Корнелия?

— Вы увидите, что он представляет собой снаружи, когда я привезу его. Ну а что он представляет собой изнутри, знает только Господь Бог, который его создал. Больше не скажу ни слова, так как наверняка в деревне сняты сейчас все до единой телефонные трубки.

— Очевидно, мисс Корнелия не может найти особых изъянов во внешности мистера Форда, иначе она сообщила бы о них, несмотря на снятые телефонные трубки, — заметила Аня. — Отсюда я делаю вывод, Сюзан, что мистер Форд скорее красив, чем некрасив.

— Что ж, миссис докторша, дорогая, я люблю посмотреть на привлекательного мужчину, — откровенно заявила Сюзан. — Не лучше ли мне накрыть на стол, чтобы он мог перекусить? У нас есть земляничный пирог, который прямо-таки тает во рту.

— Нет, Лесли ждет его, и у нее готов для него ужин. А кроме того, земляничный пирог нужен мне для моего собственного бедного мужа. Он вернется домой очень поздно, так что, Сюзан, оставьте для него на столе пирог и стакан молока.

— Непременно, миссис докторша, дорогая. Сюзан у руля! Лучше все же кормить пирогами собственных мужей, чем незнакомцев, которые, возможно, только и делают, что ищут, где бы им набить брюхо… да доктор и сам — такой привлекательный мужчина, какого нечасто встретишь.

Когда Оуэн Форд появился в гостиной, куда его почти втащила за собой мисс Корнелия, Аня втайне признала, что он действительно очень привлекателен — высокий, широкоплечий, с густыми темными волосами, красиво очерченными носом и подбородком, с большими и блестящими темно-серыми глазами.

— А вы обратили внимание на его уши и зубы, миссис докторша, дорогая? — поинтересовалась Сюзан позднее в тот же вечер. — У него самые аккуратные уши, какие я только видела на мужской голове. Я хорошо разбираюсь в ушах. В молодости я очень боялась, как бы мне не пришлось выйти замуж за лопоухого мужчину. Но тревога была напрасной, так как я никогда не имела шансов на успех ни у каких ушей.

Аня не обратила внимания на уши Оуэна Форда, но она видела его зубы, когда его губы раскрывались в искренней и дружеской улыбке. Когда он не улыбался, его лицо приобретало довольно грустное, отсутствующее выражение, мало чем отличавшееся от выражения лица меланхолического и загадочного героя Аниных девичьих грез; но стоило улыбке озарить его лицо, как становилось понятно, что это человек веселый, обаятельный, с чувством юмора. Бесспорно, снаружи — если употребить выражение мисс Корнелии — Оуэн Форд был весьма видным молодым человеком.

— Вы не можете себе представить, как я рад побывать здесь, — говорил он, обводя все вокруг нетерпеливым, полным интереса взглядом. — У меня странное чувство — как будто я вернулся домой. Моя мать родилась и провела детство в этом доме. Она много рассказывала мне о нем, так что я знаю его «географию» не хуже, чем если бы сам жил здесь. Разумеется, она также поведала мне о том, как был построен этот дом, и о полных страдания, бессонных ночах, проведенных моим дедушкой на берегу в ожидании прибытия корабля, который вез его невесту. Но я полагал, что столь старый дом должен был давным-давно исчезнуть, иначе я приехал бы гораздо раньше, чтобы взглянуть на него.

— Старые дома не исчезают так просто на этом заколдованном берегу, — улыбнулась Аня. — Это «край, где остается все всегда, как было…», по меньшей мере почти всегда. Дом Джона Селвина даже не очень изменился за прошедшие годы, и в саду цветут в эту самую минуту розовые кусты, которые ваш дедушка посадил для своей невесты.

— Как мысль об этих розах связывает меня с моими предками! С вашего позволения я непременно осмотрю в ближайшее время весь дом и сад.

— Веревочка от засова нашей двери всегда будет выведена наружу, — пообещала Аня. — А вы знаете, что старый капитан, который служит смотрителем здешнего маяка, в юности очень хорошо знал Джона Селвина и его жену. Он-то и рассказал мне их историю в тот вечер, когда я впервые приехала сюда, — третья новобрачная в этом старом домике за годы его существования.

— Знал Джона Селвина? Возможно ли такое? Это настоящее открытие. Я обязательно должен разыскать его.

— Это будет совсем нетрудно. Мы все — близкие друзья капитана Джима. Он будет так же раз встретиться с вами, как и вы с ним. Ваша бабушка блистает как звезда в его воспоминаниях… Но я думаю, миссис Мур уже ждет вас. Я покажу вам короткую дорогу, которой мы пользуемся.

И Аня пошла вместе с ним к дому Лесли по полю, белому как снег от цветущих маргариток. Издалека, со стороны гавани, доносилось пение — в одной из лодок хором пели рыбаки. Слабые звуки плыли над водой словно неземная музыка, принесенная ветром из-за моря, освещенного светом вечерних звезд. Огромный маяк вспыхивал в сумраке, указывая путь кораблям. Полным удовлетворения взглядом Оуэн Форд смотрел на все, что было вокруг.

— И значит, это гавань Четырех Ветров, — сказал он задумчиво. — Хотя моя мать всегда хвалила здешние места, я не ожидал, что найду их настолько красивыми. Какие краски… какой пейзаж… какое очарование! Да тут я в два счета окрепну и стану сильным как лошадь. И если красота порождает вдохновение, то я, без сомнения, смогу приступить здесь к написанию моего великого канадского романа.

— Вы еще не начали его? — спросила Аня.

— Увы, нет. Мне никак не удается найти для него подходящую главную идею. Она скрывается от меня… она влечет и манит… а затем удаляется… и вдруг мне кажется, что я почти ухватил ее, но в тот же миг она исчезает. Быть может, среди этого удивительного покоя и красоты я сумею поймать ее… Мисс Брайент сказала мне, что вы тоже пишете.

— Всего лишь небольшие рассказы для детей. Я мало пишу, с тех пор как вышла замуж. И я не вынашиваю замысел великого канадского романа, — засмеялась Аня. — Это было бы явно выше моих сил.

Оуэн Форд тоже засмеялся.

— Думаю, что и мне это не по силам. Но все равно я намерен сделать когда-нибудь такую попытку, если только у меня появится время для этого. У журналиста, как правило, не так уж много возможностей для осуществления такого рода замыслов. Я много пишу для журналов, но никогда не располагал свободным временем, которое, похоже, совершенно необходимо, чтобы написать книгу. Но сейчас, когда впереди три месяца полной свободы, мне следовало бы приступить к этой работе… если бы я только мог найти необходимый лейтмотив… душу книги.

У Ани — так неожиданно, что она даже вздрогнула, — мелькнула блестящая идея. Но не было времени высказать ее вслух — они уже добрались до дома Муров. Когда они входили во двор, из боковой двери дома вышла Лесли и остановилась на крыльце, вглядываясь в темноту, — не приближается ли ожидаемый постоялец? Она стояла в полосе теплого, желтого света, льющегося из открытой двери. Ее простое платье из дешевой кремовой вуали было, как обычно, подпоясано красным кушаком. В наряде Лесли всегда присутствовал какой-нибудь яркий штрих. Она говорила Ане, что испытывает чувство неудовлетворенности, если на ней нет чего-нибудь красного — пусть это будет хотя бы цветок. Аня всегда видела в этом символ пылкой, угнетенной натуры Лесли, лишенной какой бы то ни было возможности самовыражения, кроме этого проблеска внутреннего пламени. Платье Лесли имело слегка углубленный вырез и короткие рукава. Ее обнаженные руки чуть поблескивали в желтом свете, напоминая мрамор оттенка слоновой кости. Каждый изящный изгиб ее фигуры отчетливо выделялся мягкой тенью против света, а ее волосы сверкали, словно пламя. За ней было расцветшее звездами фиолетовое небо над гаванью.

Аня услышала, как ее спутник ахнул. Даже в сумерках она смогла увидеть изумление и восхищение, изобразившиеся на его лице.

— Кто это прекрасное создание? — спросил он.

— Это миссис Мур, — сказала Аня просто. — Она очень красива, не правда ли?

— Я… я никогда не видел ничего подобного, — пробормотал он, явно ошеломленный. — Я не был готов… я не ожидал… Но, помилуйте, кто мог бы ожидать, что найдет богиню в хозяйке пансиона? Да если бы она была в лиловом платье, под цвет морских волн, и с гирляндой аметистов в волосах, я принял бы ее за настоящую владычицу моря! А она берет постояльцев!

— Даже богини должны на что-то жить, — улыбнулась Аня. — А Лесли не богиня. Она просто очень красивая женщина, в которой столько же человеческого, сколько во всех нас. Мисс Брайент успела сказать вам что-нибудь о мистере Муре?

— Да… Он слабоумный или что-то в этом роде, не так ли? Но мне ничего не было сказано о миссис Мур, и я полагал, что она обыкновенная, бойкая и деловитая сельская домохозяйка, берущая постояльцев на лето, с тем чтобы немного подзаработать.

— Именно этим Лесли и занимается, — сказала Аня твердо. — Хотя это ей и не совсем нравится. Надеюсь, вас не будет раздражать присутствие Дика. Но даже если вам и будет немного неприятно, пожалуйста, не показывайте этого Лесли. Иначе вы причините ей ужасную боль. Дик — просто большой младенец, но иногда довольно докучлив.

— Нет-нет, я ничего не имею против его присутствия. К тому же не думаю, что я буду проводить много времени в доме… если не считать часов завтрака, обеда и ужина… Но до чего все это грустно! Жизнь у нее, должно быть, нелегкая.

— Это так. Но она не любит, когда ее жалеют.

Лесли уже вошла в дом и спустя несколько мгновений встретила своих гостей на парадном крыльце. Она приветствовала Оуэна Форда с холодной вежливостью и деловым тоном сообщила ему, что комната и ужин для него приготовлены. Дик с довольной улыбкой неуклюже подхватил саквояж и, волоча ноги, понес его наверх. Так Оуэн Форд был водворен в качестве жильца в старый дом среди ив.