— У меня есть идея — пока она похожа на маленький, невзрачный кокон, но из него, возможно, выйдет великолепная бабочка осуществленной мечты, — сказала Аня Гилбрету, когда добралась в тот вечер домой.

Гилберт вернулся раньше, чем она ожидала, и уже лакомился земляничным пирогом Сюзан. Сама Сюзан присутствовала тут же, на заднем плане, как довольно суровый, но милосердный дух-хранитель, и находила в том, что смотрела, как Гилберт ест пирог, ничуть не меньшее удовольствие, чем он в том, что ест его.

— В чем заключается твоя идея? — поинтересовался он.

— Пока не скажу — сначала я должна выяснить, осуществима ли она.

— Что за малый этот Форд?

— Очень приветлив, и внешность довольно приятная…

— — Ax, — доктор, дорогой, такие красивые уши! — с жаром вставила Сюзан.

— Думаю, ему лет тридцать или тридцать пять. Он говорит, что собирается писать роман… У него мелодичный голос, восхитительная улыбка, и одет он к лицу, но почему-то выглядит как человек, чья жизнь не очень-то легка.

Вечером следующего дня Оуэн Форд зашел к ним, чтобы передать Ане записку от Лесли, и они провели предзакатный час, беседуя в саду, а затем покатались под луной по гавани в маленькой лодке, приготовленной Гилбертом для летних прогулок. Оуэн очень понравился и Ане, и Гилберту. У обоих возникло такое ощущение, будто они знакомы с этим человеком много лет, — ощущение, служащее отличительным признаком подлинного взаимопонимания, характерного для отношений между всеми теми, кто принадлежит к племени, знающих Иосифа.

— Очень мил! Не зря у него такие уши, — заявила Сюзан, когда гость удалился. Он сказал ей, что в жизни не ел ничего вкуснее ее слоеного торта с земляничным вареньем, и отныне сердце впечатлительной Сюзан принадлежало ему навеки. — Он обладает обаянием, — размышляла она, убирая со стола остатки ужина. — Очень странно, что он не женат, ведь такому мужчине, как он, стоит только сделать предложение, и ни одна женщина не сможет отказать… Впрочем, может быть, он вроде меня и пока еще не встретил свою суженую.

Сюзан была погружена в весьма романтические раздумья все то время, пока мыла посуду после ужина.

Два дня спустя, под вечер, Аня взяла Оуэна Форда с собой на маяк, чтобы представить его капитану Джиму. Клеверовые поля, протянувшиеся вдоль берега гавани, белели в сумерках, овеваемые западным ветром, и капитан Джим располагал одним из своих красивейших морских закатов, чтобы блеснуть им перед гостями. Сам капитан только что вернулся с другого берега гавани.

— Пришлось сходить туда, чтобы сказать наконец Генри Поллоку, что он умирает. Все остальные боялись сказать ему это — думали, он придет в ярость. Он, казалось, был полон решимости жить и жить и строил кучу всяких планов на осень. Его жена решила, что следует сказать ему правду и что я буду самым подходящим человеком, чтобы раскрыть ему глаза и объяснить, что ему уже не поправиться. Мы с Генри — старые приятели, много лет плавали вместе на «Серой Чайке». Ну, пришел я, сел у постели Генри и говорю ему, прямо и просто, так как если что-то должно быть сказано, то ни к чему тянуть время. «Приятель, — говорю я ему, — похоже, ты получил приказ о последнем выходе в море». Говорю, а сам вроде как дрожу внутренне, так как ужасное это дело, когда приходится говорить о неотвратимой близкой кончине человеку, который и не подозревает о том, что умирает. Но вдруг — вы только представьте, мистрис Блайт, — Генри поднимает ко мне худое, морщинистое лицо, смотрит на меня своими веселыми старыми черными глазами и говорит: "Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю, Джим Бойд, если хочешь меня просветить. А это известно мне вот уже больше недели". Я онемел от удивления, а Генри засмеялся. «Входишь ты ко мне, — говорит, — с лицом, торжественным, как надгробный камень, и садишься тут, сложив руки на животе, и сообщаешь мне такую вот заплесневелую новость! Эх, Джим Бойд, смех, да и только!» — «Кто сказал тебе об этом?» — спрашиваю его как-то глуповато. "Никто, — говорит. — На прошлой неделе во вторник я лежал здесь ночью без сна… и я просто знал, что это так. У меня и раньше были подозрения, но в ту ночь я знал. А виду я не подал ради жены И я очень хотел бы построить сам тот амбар, так как Эбену ни за что не сделать его так, как надо. Но так или иначе, а теперь, когда ты, Джим, сказал, что думаешь, и облегчил тем душу, улыбнись и расскажи мне что-нибудь интересное…" Вот так. Они боялись сказать ему, а он все это время знал. Удивительно, как природа заботится о нас — не правда ли? — и сообщает нам то, что нам следует знать, когда приходит положенный час. Я еще не рассказывал вам, мистрис Блайт, историю о том, как Генри подцепил себя за нос рыболовным крючком?

— Нет.

— Мы с ним посмеялись сегодня над этой историей. Случилась она почти тридцать лет назад. Он, я и еще несколько человек вышли в море на большой лодке ловить макрель. День выдался на славу — в жизни не видел такого огромного косяка макрели в заливе! Все были возбуждены, а Генри — тот стал совсем как бешеный и ухитрился каким-то образом воткнуть рыболовный крючок сбоку в нос. Ну, воткнул — и ни туда, ни сюда: на одном конце зазубрина, на другом — большой кусок свинца. Мы хотели сразу же отвезти Генри на берег, но он был в пылу азарта и сказал: «Не я буду, если брошу такой косяк! Только столбняк мог бы мне помешать!» И он продолжал работать как одержимый, таскал рыбу со страшной скоростью и только постанывал изредка. Наконец косяк прошел, и мы вернулись с отличным уловом. Тут я взял напильник и стал пытаться перепилить этот крючок. Я пилил так осторожно, как только мог, но слышали бы вы Генри… нет, это было не для ваших ушей. Хорошо, что дам не было поблизости. Как правило. Генри не ругался, но в свое время слышал на берегу немало крепких выражений и тут воскресил все их в своей памяти и осыпал меня ими без устали. В конце концов он заявил, что больше не в силах выносить эти мучения и что я начисто лишен чувства сострадания к ближнему. Так что мне пришлось запрячь лошадь и отвезти его к доктору в Шарлоттаун, за тридцать пять миль — ближе докторов в те дни не было, — отвезти все с тем же проклятым крючком, торчащим из носа. Когда мы добрались туда, старый доктор Крэбб просто взял напильник и перепилил крючок именно так, как пытался это сделать я. Только он ни капельки не заботился о том, чтобы не причинить Генри боли!

Визит к старому другу оживил в памяти капитана Джима множество событий минувших лет, и теперь он всецело предался воспоминаниям.

— Генри спрашивал меня сегодня, помню ли я тот случай, когда старый священник, отец Шиники, благословил лодку Александра Мак-Алистера. Еще одна удивительная история… и все, до единого слова, — сущая правда. Я сам был в той лодке. Однажды утром на рассвете мы вышли в залив, Генри и я, в лодке Александра. Кроме нас и Александра в лодке был один паренек-француз — католик, разумеется. Ну а так как отец Шиники перешел из католической веры в протестантскую, то католики к нему особо дружеских чувств не питали… Ну, просидели мы в заливе под палящим солнцем до полудня — и хоть бы раз клюнуло! Когда мы вышли на берег, старый отец Шиники был там и как раз собирался уходить, так что он и говорит нам со своей обычной французской вежливостью: «Мне очень жаль, мистер Мак-Алистер, что я не могу сам выйти сегодня с вами в море, но я даю вам мое благословение. Вы поймаете тысячу рыб сегодня после обеда». Ну, тысячу мы не поймали, но их оказалось ровно девятьсот девяносто девять — самый большой улов для маленькой лодки на всем сель верном берегу в то лето. Чудно, правда? Александр Мак-Алистер спросил у того паренька-француза: «Ну, и что ты думаешь об отце Шиники теперь?» — «Что ж, — проворчал тот, — я думаю, у старого дьявола еще остались в запасе благословения». Боже мой, как Генри хохотал сегодня над этой историей!

— А знаете ли вы, капитан Джим, кем является мистер Форд? — спросила Аня, заметив, что поток воспоминаний временно иссяк. — Я хочу, чтобы вы внимательно посмотрели на него и угадали.

Капитан Джим отрицательно покачал головой.

— Я никогда не был хорошим отгадчиком, мистрис Блайт… И все же я видел эти глаза прежде… Я действительно видел их.

— Вспомните одно сентябрьское утро много лет назад, — сказала Аня мягко. — Вспомните корабль, вплывающий в гавань… корабль, который так долго ждали и уже не надеялись увидеть. Вспомните ваше первое впечатление, когда вы взглянули на невесту школьного учителя…

Капитан Джим вскочил с места.

— Это глаза Персис Селвин! — почти закричал он. — Вы не можете быть ее сыном… вы, должно быть, ее…

— Внук. Да, я сын Элис Селвин.

Капитан Джим налетел на Оуэна Форда и снова принялся пожимать ему руку.

— Сын Элис Селвин! Бог ты мой! Добро пожаловать! Не раз я задумывался о том, где теперь живут потомки школьного учителя. Я знал, что на нашем острове никого из них нет. Элис… Элис… первый ребенок, родившийся в этом маленьком домике. Ни один младенец не приносил ни в один дом больше радости, чем она! Я качал ее на руках сотни раз. Именно с моих колен она сделала свой первый самостоятельный шаг. Я как сейчас вижу лицо ее матери, следящей за ней в ту минуту… а было это почти шестьдесят лет назад. Она еще жива?

— Нет, она умерла, когда я был еще мальчиком.

— О, — вздохнул капитан Джим. — Кажется несправедливым, что я дожил до того, чтобы услышать о ее кончине… Но я сердечно рад видеть вас. Это на время возвращает меня в дни моей молодости. Вы еще не ведаете, какое это благо… Мистрис Блайт обладает этой способностью, и она довольно часто делает мне такой подарок.

Капитан Джим еще более взволновался, когда выяснил, что Оуэн Форд — настоящий писатель. Именно так назвал его капитан и взирал с этого момента на своего гостя, как на высшее существо. Капитан Джим знал, что Аня тоже пишет, но никогда не относился к этому обстоятельству очень серьезно. Он считал, что женщины — восхитительные создания, которым следует дать право голоса и все остальное, чего они пожелают — благослови их Господь! — но не верил в то, что они могут написать что-нибудь стоящее.

— Вы только посмотрите на «Безумную любовь», — говорил он. — Этот роман написала женщина, и что мы видим? Сто три главы, когда хватило бы десяти, чтобы изложить всю историю. Женщина-писательница никогда не знает, где ей следует остановиться, — в этом вся беда. Главное для писателя — знать, где остановиться.

— Мистер Форд хотел бы услышать какую-нибудь из ваших историй, капитан Джим, — сказала Аня. — Расскажите ему о том капитане, который сошел с ума и вообразил себя Летучим Голландцем.

Это была одна из лучших историй капитана Джима, в которой удивительным образом соединились пугающее и смешное. И хотя Аня слышала ее уже несколько раз, она и теперь смеялась над ней так же искренне и содрогалась с таким же ужасом, как мистер Форд. За этой историей последовали другие, так как капитан Джим имел в этот вечер слушателей, которые были ему по сердцу. Он рассказал, как с его парусником столкнулся пароход; как он жил у пиратов на одном из островов Малайского архипелага; как ему удалось помочь политическому заключенному бежать из Южно-Африканской республики; как на его корабле произошел пожар; как он потерпел однажды осенью крушение на Магдаленских островах и вынужден был зимовать там в тяжелых условиях; как тигр выскочил из клетки на палубу; как команда корабля взбунтовалась и высадила его, капитана, на лишенном растительности, необитаемом острове — эти и множество других историй, трагических, забавных, нелепых, рассказал капитан Джим. Тайна моря, очарование дальних стран, притягательная сила приключений, смех и радость мира — его слушатели чувствовали и сознавали все это. Оуэн Форд сидел, подперев голову рукой и держа на коленях мурлыкающего Первого Помощника, и слушал рассказы капитана, не сводя блестящих глаз с его морщинистого, выразительного лица.

— Нельзя ли мистеру Форду взглянуть на вашу «книгу жизни», капитан Джим? — спросила Аня, когда капитан наконец объявил, что на этот вечер рассказов, пожалуй, уже хватит.

— Ну что вы! Он не захочет, чтобы ему докучали таким вздором, — запротестовал капитан Джим, хотя на самом деле ему до смерти хотелось показать свою книгу «настоящему писателю».

— Я очень хотел бы заглянуть в вашу книгу, капитан Бойд, — сказал Оуэн. — Если она хотя бы вполовину так хороша, как ваши рассказы, ее стоит посмотреть.

С притворной неохотой капитан Джим извлек книгу из своего старого сундучка и вручил Оуэну.

— Думаю, вам не захочется долго разбирать мой корявый почерк, — заметил он небрежно. — Я человек малообразованный. А это все я написал просто, чтобы развлечь моего маленького племянника Джо. Ему всегда подавай занимательные истории. Приходит вчера сюда на берег и говорит мне — я в это время вынимал из моей лодки двадцатифунтовую треску… говорит вроде как с упреком: «Дядя Джим, разве треска не бессловесное животное?» Понимаете, я говорил ему, что следует быть добрым по отношению к бессловесным животным и никогда не причинять им боли. Я кое-как выкрутился, сказав ему, что хоть треска и бессловесная, но она не животное, однако Джо, похоже, не был удовлетворен таким ответом, да и сам я, признаться, тоже. Надо быть очень осторожным с малыми детьми и думать, что говоришь им. Уж они-то видят тебя насквозь!

Говоря все это, капитан Джим краешком глаза следил за Оуэном Фордом и, заметив, что гость с головой погрузился в чтение «книги жизни», направился с улыбкой к своему буфету, чтобы приготовить чай. Оуэн оторвался от чтения так же неохотно, как скряга расстается со своим золотом, — оторвался лишь для того, чтобы выпить чаю, и вновь с жадностью накинулся на исписанные неровным почерком страницы.

— Можете взять эту книжку с собой, если хотите, — сказал капитан Джим небрежно, словно «книжка» не была самым драгоценным из всего, что принадлежало ему. — Надо бы мне пойти да подтянуть мою лодку поближе к причалу. Приближается шторм. Вы заметили, какое сегодня небо?

Облака-барашки говорят без слов:

Корабли высокие, убавьте парусов!

Оуэн с радостью принял предложение капитана и взял книгу с собой. По дороге домой Аня рассказала ему историю пропавшей Маргарет.

— Этот капитан — замечательный старик! Какую удивительную жизнь он вел! — заметил Оуэн. — За одну неделю у него было столько приключений, сколько большинству из нас не видать за всю нашу жизнь… Вы действительно полагаете, что все его истории правдивы?

— Конечно! Я уверена, что капитан Джим не способен солгать. К тому же все, кто живет в здешних местах, уверяют, что все было именно так, как он рассказывает. В прежнее время на этом берегу жили многие из его старых товарищей по плаванию, и они могли подтвердить, что он говорит правду. Он один из последних капитанов старой закалки, каких было немало на нашем острове. Теперь почти никого из них уже нет в живых.