Неожиданно вспыхнувшая в Глене и в рыбачьей деревушке эпидемия гриппа заставила Гилберта очень напряженно работать на протяжении следующих двух недель, так что у него не было времени, чтобы, как он обещал, сходить к капитану Джиму и поговорить с ним. Аня надеялась вопреки всему, что он отказался от своих намерений в отношении Дика Мура, и, решив не будить лиха, ничего больше не говорила на эту тему. Но думала она об этом непрерывно.

«Может быть, мне следует сказать Гилберту, что Лесли любит Оуэна? — размышляла она. — Он никогда не дает ей повода заподозрить, будто ему что-то известно о ее тайне, так что ее самолюбие не будет задето, а мне таким способом, возможно, удалось бы убедить его, что следует оставить Дика Мура в покое. Поступить ли мне так? Нет, все же я не могу сделать это. Обещание должно быть нерушимо, и я не имею никакого права выдавать секрет Лесли. Но еще ничто в жизни не вызывало у меня такого беспокойства, какое я испытываю сейчас. Оно портит весну… оно портит все».

Однажды вечером Гилберт неожиданно предложил сходить вдвоем к капитану Джиму. С упавшим сердцем Аня согласилась, и они вышли из дома. За две недели живительный солнечный свет совершил чудо, неузнаваемо преобразив мрачный пейзаж с одиноко летящей над полями вороной, за которой следил из окна своей гостиной Гилберт. Холмы и поля лежали сухие, бурые и теплые, уже готовые покрыться зеленью и цветами; голубая гавань опять играла и смеялась; длинная прибрежная дорога казалась блестящей красной лентой. На песчаной косе компания мальчишек в преддверии сезона рыбной ловли жгла густую сухую траву, оставшуюся там с прошлого лета. Пламя весело неслось по дюнам, размахивая своими ярко-красными знаменами на фоне темно-синего залива и бросая отблески на пролив и рыбачью деревушку. Это была очень живописная сцена, которая в другое время порадовала бы Анин взор, но нынешняя прогулка не доставляла ей удовольствия. Гилберту тоже. Обычный для их отношений дух товарищества и свойственная племени, знающих Иосифа, общность вкусов и взглядов, увы, отсутствовали в этот вечер. Анино неодобрение всей затеи мужа выражалось в надменно поднятой голове и нарочитой любезности ее коротких фраз. Рот Гилберта был сжат со всем Блайтовским упрямством, но глаза сохраняли озабоченное выражение. Он намеревался сделать то, что считал своим долгом, но оказаться из-за этого в натянутых отношениях с Аней означало дорого заплатить за осуществление этих намерений. В результате оба были рады, когда наконец добрались до маяка… и полны раскаяния оттого, что радуются этому.

Капитан Джим отложил рыболовную сеть починкой которой занимался, и радостно приветствовал их. В резком свете весеннего вечера он выглядел таким старым, каким Аня никогда не видела его прежде. В его волосах стало гораздо больше седины, а мускулистая старая рука чуть заметно дрожала. Но его голубые глаза оставались ясными и спокойными, и стойкая душа смотрела из их глубины, прекрасная и неустрашимая.

Капитан Джим в изумлении молча слушал Гилберта, говорившего то, что он пришел сказать. Аня, хорошо знавшая, как глубоко любит старик Лесли, ничуть не сомневалась, что он встанет на ее, Анину, сторону, хотя и не питала особых надежд на то, что это повлияет на Гилберта. Поэтому она безмерно удивилась, когда капитан Джим, медленно и печально, но без всяких колебаний, выразил мнение, что Лесли должна знать правду.

— Я никак не предполагала, капитан Джим, что услышу от вас такое! — воскликнула она с упреком. — Я думала, вы не захотите обречь ее на новые страдания.

Капитан Джим покачал головой.

— Я не хочу, чтобы она страдала, и знаю, какие чувства переполняют вашу душу, мистрис Блайт, — те же, что и мою собственную. Но не чувства должны заставлять нас поворачивать штурвал нашей жизни — нет, мы слишком часто терпели бы кораблекрушение, если бы поступали так. Есть только один надежный компас, и мы должны прокладывать наш курс по нему. Этот компас — ответ на вопрос: какой поступок будет правильным? Я согласен с доктором. Если есть шанс вернуть рассудок Дику, следует сказать об этом Лесли. Я считаю, что двух мнений здесь быть не может.

— Ну, — простонала Аня в отчаянии, теряя последнюю надежду, — подождите, доберется до вас двоих мисс Корнелия!

— Корнелия обстреляет нас от кормы до носа, это как пить дать, — согласился капитан Джим. — Вы, женщины, — прелестные создания, мистрис Блайт, но чуточку нелогичны. У вас университетское образование — у Корнелии его нет, но в том, что касается логики, вы похожи как две капли воды. Впрочем, это ничуть не умаляет ваших достоинств. Логика — вещь суровая и безжалостная… Заварю-ка я чайку, и мы выпьем по чашечке и поговорим о чем-нибудь приятном, чтобы немного успокоить наши умы.

Чай капитана Джима и разговор с ним успокоили Анин ум до такой степени, что на обратном пути она не заставляла Гилберта страдать так сильно, как это входило в ее первоначальные планы. Она даже не вспоминала о самом животрепещущем вопросе, но беседовала мило и любезно на другие темы, и Гилберт понял, что, пусть неохотно, но все же прощен.

— Капитан Джим кажется очень слабым и сгорбленным этой весной. Он очень постарел за зиму, — заметила Аня с грустью. — Боюсь, скоро он уйдет на поиски пропавшей Маргарет. Мне тяжело думать об этом.

— Гавань Четырех Ветров уже не будет той, что прежде, когда капитан Джим «отправится в свое последнее плавание», — согласился Гилберт.

На следующий вечер Гилберт один пошел к старому серому дому, окруженному ивами. Аня, не находя себе места от волнения и тревоги, расхаживала по гостиной, пока он не вернулся.

— Ну, что же сказала Лесли? — торопливо спросила она, как только Гилберт появился на пороге.

— Почти ничего. Я думаю, она была несколько ошеломлена.

— И она хочет, чтобы Дику была сделана операция?

— Она намерена все обдумать и вскоре примет решение.

Гилберт безвольно упал в стоящее перед камином мягкое кресло. Он выглядел утомленным. Разговор с Лесли оказался нелегким для него. И выражение ужаса, которое появилось в ее глазах, когда смысл сказанного им дошел до нее, не было тем, о чем приятно вспомнить. Теперь, когда жребий был брошен, Гилберта осаждали сомнения в собственном благоразумии.

Аня посмотрела на него с упреком, потом она опустилась на ковер возле его кресла и положила свою блестящую рыжую голову на его руку.

— Гилберт, я вела себя отвратительно в этой истории. Больше не буду. Пожалуйста, обзови меня рыжей и прости.

Из чего Гилберт заключил, что каковы бы ни были последствия, он никогда не услышит: «Я же тебе говорила!» Но это не совсем успокоило его. Долг как абстракция — одно, долг как нечто конкретное — совсем другое, особенно когда исполняющего этот долг встречают полные ужаса женские глаза.

Какое-то внутреннее чувство заставляло Аню сторониться Лесли в следующие три дня. На третий день, под вечер, Лесли сама пришла в маленький домик и сказала Гилберту, что приняла решение. Она отвезет Дика в Монреаль, чтобы ему сделали операцию. Она была очень бледна, и, казалось, прежняя отчужденность вновь окутала ее словно покрывало. Но в ее глазах не было того выражения, которое все эти три дня преследовало Гилберта, — они были холодными и ясными. Она сухо и по-деловому обсудила с ним подробности своего плана. Предстояло многое продумать и подготовить. Выяснив все, что ее интересовало, Лесли направилась домой. Аня хотела проводить ее.

— Лучше не надо, — отрывисто и грубовато сказала Лесли. — Сегодня шел дождь. Земля еще сырая. До свидания.

— Неужели я потеряла мою подругу? — вздохнула Аня. — Если операция окажется успешной и Дик Мур станет прежним Диком Муром, Лесли удалится в какую-нибудь сокровенную цитадель своей души, где никто из нас никогда не сможет отыскать ее.

— Может быть, она уйдет от него, — предложил Гилберт.

— Лесли никогда не сделает этого. Чувство долга развито у нее очень сильно. Она говорила мне однажды, что ее бабушка, миссис Уэст, всегда внушала ей мысль о том, что если человек берет на себя какую-либо ответственность, он не должен пытаться увильнуть от нее, какими бы ни были последствия. И это одно из главных жизненных правил Лесли. Хотя, я полагаю, это весьма устаревший подход.

— Сейчас в тебе говорят ожесточение и горечь, девочка моя. Но ты знаешь, что на самом деле вовсе не считаешь этот подход устаревшим… ты знаешь, что у тебя то же самое представление о священности принятых на себя обязательств. И ты права. Уход от ответственности — бич современного общества, тайная причина всей той неуспокоенности и неудовлетворенности, которых полон этот мир. — Так говорит проповедник, — с иронией заключила Аня. Однако за насмешкой скрывалось сознание того, что он прав, и душа у нее болела за Лесли.

Неделю спустя на маленький домик подобно снежной лавине обрушилась мисс Корнелия. Гилберт отсутствовал, так что Ане пришлось принять удар на себя.

Едва успев снять шляпу, мисс Корнелия начала:

— Аня, неужели правда то, что я слышала… будто доктор Блайт сказал Лесли, что Дика можно вылечить, и будто она собирается везти его в Монреаль на операцию?

— Да, это именно так, мисс Корнелия, — храбро отвечала Аня.

— Да это нечеловеческая жестокость, вот что это такое! — вскричала мисс Корнелия в гневе и возбуждении. — Я считала доктора Блайта порядочным мужчиной и никак не предполагала, что он способен на такое!

— Доктор Блайт счел своим долгом сказать Лесли, что у Дика есть шанс снова обрести рассудок, — с достоинством отвечала Аня и добавила, поскольку верность Гилберту взяла верх над всеми остальными чувствами: — Я с ним согласна.

— Ничуть вы с ним не согласны, душенька, — заявила мисс Корнелия. — Ни один человек, обладающий способностью сострадать ближнему, не согласился бы с ним.

— Капитан Джим тоже согласился.

— Не ссылайтесь на этого старого дурачину! — вскипела мисс Корнелия. — Да я и знать не желаю, кто с кем соглашается! Вы только подумайте, подумайте, что это значит для бедной, загнанной, измученной девушки!

— Мы думаем об этом. Но Гилберт убежден в том, что врач должен ставить заботу о физическом и психическом здоровье пациента выше всех остальных соображений.

— Чего же еще ожидать от мужчины? Но от вас, Аня, я ожидала совсем иного, — заявила мисс Корнелия, скорее огорченно, чем гневно. Затем она принялась атаковать Аню теми самыми аргументами, которыми последняя прежде атаковала Гилберта, и Аня доблестно защищала своего мужа оружием, которое тот прежде использовал для самозащиты. Схватка была долгой, но в конце концов она завершилась.

— Это чудовищно! — заявила мисс Корнелия почти со слезами. — Именно так — чудовищно! Бедная, бедная Лесли!

— Вам не кажется, что следовало бы подумать немного и о Дике? — спросила Аня.

— Дик! Дик Мур! Ему и так хорошо. Сейчас он гораздо более положительный и приличный член общества, чем когда-либо прежде. Он был пьяница, а то и похуже… И вы хотите опять дать ему волю, чтобы он горланил да нажирался?

— Возможно, он исправится, — предположила бедная Аня, осаждаемая неприятелем снаружи и изменником изнутри.

— Исправится! Как бы не так! — отрезала мисс Корнелия. — Травмы, из-за которых Дик Мур находится в его нынешнем состоянии, он получил в пьяной драке. Он заслуживает своей участи. То, что произошло, было послано ему как наказание. Я считаю, что доктор не имеет никакого права вмешиваться в то, что есть кара Божия!

— Никто не знает, как Дик получил эти травмы, мисс Корнелия. Быть может, это произошло вовсе не в пьяной драке. Его могли подстеречь и ограбить. Такое бывает.

— Бывает, что коровы летают, — сердито сказала мисс Корнелия. — Ну что ж, суть того, что вы мне сообщили: решение принято и бесполезно что-либо говорить. Я не охотница толочь воду в ступе. Если что-то неизбежно, я уступаю. Однако предпочитаю сначала удостовериться, что это в самом деле неизбежно. Теперь я направлю все мои усилия на то, чтобы утешать и поддерживать Лесли. И к тому же, — добавила мисс Корнелия с надеждой в голосе и оживившись, — может оказаться, что Дику все же нельзя вернуть рассудок.