На станции в Глене новобрачных ожидала бричка, присланная доктором Дэвидом Блайтом. Пригнавший ее к поезду сорванец, понимающе улыбнувшись, тут же куда-то ускользнул, оставив их наедине — наслаждаться поездкой в сиянии погожего вечера.

В Аниной памяти навсегда запечатлелся восхитительный вид, открывшийся им, когда они миновали возвышающийся за деревней холм. Их новый дом еще не был виден, но перед ними, как большое, блестящее зеркало, отсвечивающее розовым и серебряным, лежала гавань Четырех Ветров. Далеко внизу Аня видела вход в гавань — гряда песчаных дюн с одной стороны и мрачный, высокий и крутой утес из красного песчаника — с другой. За дюнами в отблесках вечерней зари дремало море, спокойное и суровое. Маленькая рыбачья деревня, приютившаяся там, где песчаные дюны смыкались с берегом, выглядела в легком тумане, как огромный опал. Небо казалось украшенной драгоценностями чашей, из которой лился вечерний сумрак; воздух бодрил неотразимым острым запахом прибоя; и весь пейзаж был проникнут утонченной прелестью вечернего моря. Несколько парусников дрейфовало вдоль темнеющих, одетых елями берегов. На колокольне маленькой белой церкви, расположенной на дальнем берегу, звонил колокол; нежный и сонный, этот сладкий колокольный звон плыл над водой, сливаясь со стоном моря. Огромный вращающийся маяк на утесе у входа в гавань вспыхивал теплым, золотистым светом на фоне ясного северного неба, словно дрожащая, трепещущая звезда доброй надежды… Вдали, параллельно горизонту, тянулась извилистая серая лента дыма — там проходил пароход.

— Красота, какая красота! — прошептала Аня. — Я полюблю эту гавань, Гилберт. А где наш дом?

— Его не видно отсюда — вон та березовая роща возле маленькой бухты скрывает его от глаз. Он примерно в двух милях от Глена, и еще миля отделяет его от маяка. У нас будет не так уж много соседей. Возле нас только один дом, и я не знаю, кто там живет. Ты не боишься, что тебе будет одиноко, когда я буду уезжать к пациентам?

— Нет. Маяк и этот восхитительный пейзаж составят мне компанию… А кто живет вон в том доме?

— Не знаю. Если судить по его виду, не похоже, чтобы его — обитатели могли оказаться — в строгом смысле слова — родственными душами. Как ты думаешь, Аня?

Дом представлял собой большое, солидное строение, выкрашенное в такой ярко-зеленый цвет, что по сравнению с ним пейзаж казался блеклым. За домом располагался сад, а перед парадной дверью прекрасно ухоженный газон, но почему-то все вместе производило впечатление какой-то скудости и наготы. Возможно, причина крылась именно в чистоте и опрятности: и дом, и амбары, и сад, и огород, и газон, и ведущая к дому дорожка — все было в абсолютно безупречном порядке.

— Сомнительно, чтобы кто-либо, в чьем вкусе такая краска, мог оказаться очень родственной душой, — согласилась Аня, — если только это не результат досадного происшествия — как наш синий клуб. Во всяком случае, я уверена, что детей там нет. Он аккуратнее даже, чем дом девиц Копп на дороге Тори, а я никак не предполагала, что такое возможно.

Ни души не встретилось им на влажной, красной дороге, вьющейся вдоль берега гавани. Но когда они подъехали к березовой роще, скрывавшей от глаз их дом, Аня увидела девушку, которая гнала стадо снежно-белых гусей вдоль хребта бархатно-зеленого холма, протянувшегося справа от дороги. В просветы между стволами громадных пихт, разбросанных вдоль хребта, можно было мельком видеть проблески золотистых дюн, полоски желтых, еще не сжатых полей и лоскутки голубого моря. У девушки, высокой, в бледно-голубом ситцевом платье, была упругая походка, и держалась она очень прямо. Она и ее гуси вышли из калитки у подножия холма как раз в ту минуту, когда Аня и Гилберт проезжали мимо. Положив руку на задвижку калитки, девушка пристально смотрела на них с выражением, которое едва ли говорило о настоящем интересе к их особам, но и не было столь равнодушным, чтобы свидетельствовать о заурядном праздном любопытстве. На какой-то миг Ане даже показалось, что был в этом выражении неясный намек на враждебность. Но изумление у Ани вызвала красота девушки — красота столь явная, что она обязательно привлекла бы внимание в любых обстоятельствах. Девушка была без шляпы, и тяжелые, блестящие, цвета спелой пшеницы косы лежали короной вокруг ее головы; голубые глаза сияли как звезды; фигура, даже в простом ситцевом платье, поражала величественностью, а губы казались не менее яркими, чем букет кроваво-красных маков, приколотый к ее поясу.

— Гилберт, кто эта девушка, мимо которой мы только что проехали? — спросила Аня, понизив голос.

— Я не заметил никакой девушки, — сказал Гилберт, которого в этот момент не интересовал никто, кроме его собственной молодой жены.

— Она стояла у калитки, справа от дороги… нет-нет, не оглядывайся. Она провожает нас взглядом. В жизни не видела такого красивого лица!

— Не припомню, чтобы я видел каких-нибудь красавиц, пока был здесь. В Глене есть несколько хорошеньких девушек, но вряд ли их можно назвать по-настоящему красивыми.

— Эта девушка — настоящая красавица. Ты, вероятно, не встречал ее, иначе она запомнилась бы тебе. Никто не смог бы забыть ее. Такое лицо я видела лишь на картинках. А ее волосы! При взгляде на них мне пришли на память выражения Браунинга — «златые верви» и «чудо-змеи».

— Вероятно, какая-нибудь приезжая… скорее всего одна из отдыхающих — они живут вон в той большой летней гостинице за гаванью.

— На ней был белый передник, и она гнала гусей.

— Ну, она могла делать это просто для развлечения… Смотри, Аня, вон наш домик.

Аня взглянула и на время забыла девушку с прекрасными, но полными неприязни глазами. Первое впечатление от «нашего домика» стало наслаждением для взора и души — он выглядел как большая кремовая ракушка, выброшенная волнами на берег гавани. Вдоль ведущей к дому дорожки стояли два ряда высоких пирамидальных тополей, величественные фиолетовые силуэты которых четко вырисовывались на фоне неба. За домом и садом, укрывая их от тяжелого дыхания морских ветров, тянулся окутанный дымкой еловый лес. Как любой лес, он, казалось, скрывал в своих укромных уголках удивительные тайны, прелесть которых откроется лишь тому, кто забредет в самую чащу и будет терпеливо искать. Темно-зеленые лапы елей свято хранят эти тайны от любопытных и равнодушных глаз.

Ночные ветры начинали свои дикие пляски за грядой песчаных дюн, а рыбачья деревушка на противоположном берегу гавани уже сверкала бриллиантами огоньков, когда Аня и Гилберт ехали по дорожке между двумя рядами тополей. Дверь маленького домика открылась, и в сумраке затрепетал теплый свет камина. Гилберт снял Аню с брички и повел в сад через калитку, висевшую между двумя, начинающими по-осеннему рыжеть пихтами, а затем по аккуратной красной дорожке к широкой каменной ступени, освещенной отблесками пламени.

— Добро пожаловать домой, — шепнул он, и рука об руку они перешагнули порог своего Дома Мечты.

Глава 6

Капитан Джим

Доктор Дейв и старая докторша пришли в маленький домик встречать молодоженов. Доктор Дейв оказался высоким, веселым и добродушным стариком с белыми бакенбардами, а его жена нарядной розовощекой маленькой особой с серебряными волосами, которая приняла Аню с распростертыми объятиями — в прямом и переносном смысле.

— Я так рада вас видеть, дорогая! Вы, должно быть, ужасно устали. У нас тут для вас легкий ужин, а капитан Джим принес вам форели. Капитан Джим… где же вы? Он, наверное, пошел выпрячь лошадь. Пойдемте наверх — там разденетесь.

Следуя за старой докторшей по лестнице, Аня смотрела на все вокруг сияющими и внимательными глазами. Ей очень нравилось, как выглядит ее новое жилище. Здесь была уютная атмосфера Зеленых Мезонинов и даже что-то от ее собственных давних традиций.

— Мне кажется, что я нашла бы в мисс Элизабет Рассел родственную душу, — пробормотала она, оставшись одна в своей комнате. Здесь было два окна; одно из них, слуховое, выходило на гавань, гряду песчаных дюн и маяк.

Окно мечты на пенистые воды

Морей опасных в странах волшебства [10] , —

вполголоса процитировала Аня. Из второго окна — оно располагалось на фронтоне — открывался вид на небольшую, желтеющую несжатыми полями долину, через которую бежал ручей. Единственный дом, который можно было видеть из этого окна, стоял в полумиле вверх по ручью — старый, со множеством пристроек, серый дом, окруженный огромными ивами, сквозь ветви которых его окна всматривались в сумрак, как робкие, идущие глаза. «Интересно, кто живет там», — подумала Аня. Этим людям предстояло быть ее ближайшими соседями, и она надеялась, что знакомство окажется приятным. Неожиданно ей вспомнилась красивая девушка с белыми гусями.

— Гилберт полагает, что она не из этих мест, — размышляла Аня, — но я уверена в обратном. Есть в ней что-то такое, что делает ее частью этого моря и неба, и гавани Четырех Ветров. Эти ветры в ее крови.

Когда Аня спустилась вниз, Гилберт стоял перед камином, беседуя с каким-то незнакомцем. На звук ее шагов оба обернулись.

— Аня, это капитан Бойд. Капитан Бойд, это моя жена.

В первый раз Гилберт назвал Аню «моя жена» в разговоре с кем-то третьим и был опасно близок к тому, чтобы лопнуть от гордости. Старый капитан протянул Ане свою мускулистую руку; они улыбнулись друг другу и с этого момента стали друзьями. Родственные души, словно корабли, обменялись опознавательными сигналами.

— Очень рад познакомиться с вами, мистрис Блайт. Надеюсь, вы будете так же счастливы здесь, как была первая новобрачная, которая приехала сюда. А большего-то счастья и пожелать нельзя… Но ваш муж представил меня не совсем правильно. Капитан Джим — вот мое повседневное имя, и так как вы все равно кончите тем, что будете называть меня так, то вполне можете начать прямо с этой минуты… Вы, бесспорно, очень милая молоденькая женушка, мистрис Блайт. Гляжу я на вас, и у меня такое чувство, будто я сам вроде как только что женился.

Последовал взрыв общего смеха, а старая докторша принялась уговаривать капитана Джима остаться и поужинать вместе с ними.

— Благодарствуйте. Это будет настоящее удовольствие для меня. Мне, как правило, приходится есть одному. Нечасто мне представляется возможность сесть за один стол с двумя такими милыми, красивыми леди.

Возможно, комплименты капитана Джима выглядят на бумаге весьма бесцветно, но делал он их с такой приятной, мягкой учтивостью в тоне и взгляде, что получавшая эти комплименты женщина чувствовала: ей отдается дань восхищения, достойная королевы, и отдается в манере, подобающей королю.

Капитан Джим, благородный, простодушный старик, обладал вечно юными глазами и сердцем. У него была высокая, довольно нескладная фигура — сутуловатая, но свидетельствующая об огромной силе и выносливости; чисто выбритое лицо, изборожденное глубокими морщинами и бронзовое от загара; густая грива темных с проседью волос, падающих почти до самых плеч, и удивительно голубые, глубоко посаженные глаза — иногда они весело поблескивали, иногда туманились мечтой, а иногда их взгляд был устремлен в морскую даль с печальным выражением, как у того, кто ищет потерянную драгоценность. Ане еще предстояло узнать, что искал взором капитан Джим.

Нельзя было не признать, что капитан Джим некрасив. Его впалые щеки, морщинистый рот и массивное чело не были созданы по канонам красоты, а множество невзгод и горестей, которые он испытал, оставили шрамы как на его душе, так и на теле. Но хотя при первом взгляде на него Аня отметила, что он некрасив, она никогда больше не вспоминала об этом — дух, сиявший сквозь грубую оболочку, делал ее красивой в полной мере.

Весело смеясь, они собрались вокруг накрытого к ужину стола. Пламя камина отгоняло прохладу сентябрьского вечера, но окно в столовой было распахнуто, и легкие морские ветерки входили, когда и как им заблагорассудится. Вид из окна открывался поистине величественный — гавань, а за ней изгибающаяся дугой цепь невысоких лиловых холмов. Стол был уставлен всевозможными лакомствами, приготовленными старой докторшей, но piece de resistance [12] было, без сомнения, большое блюдо морской форели.

— Вот, подумал, что вам после путешествия она вроде как должна прийтись по вкусу, — сказал капитан Джим. — Более свежей форели и быть не может, мистрис Блайт. Два часа назад она еще плавала в тихой заводи.

— А кто же присматривает сегодня за маяком, капитан Джим? — спросил доктор Дейв.

— Племянник Алек. Он знает это дело не хуже меня… Я, признаться, очень рад, что вы пригласили меня отужинать. Я изрядно проголодался — обед-то у меня сегодня был не ахти какой.

— Я думаю, вы на этом маяке почти все время полуголодный, — строго сказала старая докторша. — Не желаете утруждать себя стряпней — вот и нет у вас никогда приличного обеда.

— Нет-нет, — запротестовал капитан Джим, — я готовлю, готовлю. Да я вообще живу как король. Вчера вечером ходил в деревню, купил два фунта мяса и думал, что сегодня у меня будет шикарный обед.

— Ну и что же случилось с этим мясом? — спросила докторша. — Вы потеряли его по дороге домой?

— Нет. — Вид у капитана был весьма сконфуженный. — Как раз перед тем, как я собрался лечь спать, явился жалкий, вроде как беспородный пес и попросился на ночлег. Думаю, он принадлежит кому-то из здешних рыбаков. Я не мог выгнать бедную дворнягу — у него была поранена лапа. Так что я запер его на веранде — только кинул ему старый мешок, чтобы он мог лежать на нем, — а сам пошел в постель. Но почему-то я никак не мог уснуть. Тогда я задумался и вспомнил, что пес выглядел вроде как голодным.

— И вы встали и отдали ему это мясо — все мясо! — вскричала докторша торжествующе и одновременно осуждающе.

— Да ведь не было ничего другого, что можно было бы дать ему, — примирительно с сказал капитан Джим, — то есть ничего такого, что понравилось бы собаке. А он, похоже, действительно был голоден, так как слопал это мясо в два счета. Я отлично спал остаток ночи, но мой обед оказался скудноват. Картошка да вода — вот и вся еда, если можно так выразиться. Ну а пес припустил домой сегодня утром. Он наверняка не был вегетарианцем.

— Надо же до такого додуматься! Морить себя голодом ради какого-то дрянного пса! — презрительно фыркнула докторша.

— Ну, мы не знаем — может быть, кто-то его очень даже ценит, — возразил капитан Джим. — По его виду этого, конечно, не скажешь, но мы не можем судить о собаке только по ее внешности. Внутри-то он, возможно, как я сам, настоящий красавец. Хотя, должен признать, что Первый Помощник отозвался о нем неблагосклонно и выражения употребил самые что ни на есть сильные. Но Первый Помощник не беспристрастен. Кошачье мнение о собаке мало что стоит… Но так или иначе, а я лишился обеда, так что это изысканное угощение в этом восхитительном обществе — настоящее наслаждение. Великое дело — иметь хороших соседей.

— А кто живет в доме, окруженном ивами? — спросила Аня. — В том, что в полумиле от нас, вверх по ручью.

— Миссис Мур, — сказал капитан Джим, а затем, словно в запоздалом раздумье, добавил: — И ее муж.

Аня улыбнулась и мысленно представила себя миссис Мур, исходя из того, как капитан Джим сформулировал свой ответ; очевидно, это была вторая миссис Рейчел Линд.

— У вас немного соседей, мистрис Блайт, — продолжил капитан Джим. — На этой стороне гавани домов раз, два — и обчелся. Почти вся земля здесь принадлежит мистеру Хауэрду, и он сдает ее под пастбища. Зато другая сторона густо заселена народом, особенно Мак-Алистерами. Там целая колония Мак-Алистеров — плюнуть негде; как плюнешь, так непременно попадешь в какого-нибудь Мак-Алистера. Я говорил на днях с одним старым французом. Он все лето батрачил на той стороне. «Они там почти все Мак-Алистеры, — говорит. — Там Нийл Мак-Алистер и Сэнди Мак-Алистер, — говорит. — Там Нийл Мак-Алистер и Сэнд Мак-Алистер, и Уильям Мак-Алистер, и Алек Мак-Алистер, и Ангус Мак-Алистер… я думаю, там и дьявол Мак-Алистер».

— Там почти так же много Эллиотов и Крофордов, — заметил доктор Дейв, когда смех утих. — У нас, Гил, на этой стороне есть старая присказка: «От самомнения Эллиотов, гордости Мак-Алистеров и тщеславия Крофордов спаси нас, Господи!»

— А впрочем, среди них полно хороших людей, — сказал капитан Джим. — Я много лет плавал с Уильямом Крофордом, и в том, что касается храбрости, выносливости и честности, этому человеку нет равных. Они, на той стороне гавани, умеют шевелить мозгами. Может быть, именно поэтому наша сторона и склонна дразнить их. Странно — не правда ли? — что люди вроде как обижаются на каждого, кто родился хоть чуточку умнее их.

Доктор Дейв, сорок лет враждовавший с «той стороной», засмеялся, но спорить не стал.

— А кто живет в сверкающем изумрудном доме у дороги, в полумиле отсюда? — спросил Гилберт.

Капитан Джим улыбнулся довольной улыбкой.

— Мисс Корнелия Брайент. Она, вероятно, скоро зайдет к вам в гости, поскольку вы пресвитериане. А если бы вы были методистами, так ноги бы ее тут не было. Корнелия методистов терпеть не может.

— Весьма своеобразная личность, — со смешком заметил доктор Дейв. — Закоренелая мужененавистница!

— Зелен виноград? — поинтересовался Гилберт, смеясь.

— Нет, не зелен виноград, — с серьезным видом ответил капитан Джим. — В молодости у Корнелии был богатый выбор женихов. И даже сейчас ей надо сказать лишь словечко, чтобы увидеть, как все старые вдовцы подскочат от волнения. Но, похоже, она просто родилась с чем-то вроде хронического отвращения к мужчинам и методистам. У нее самый злой язык и самое доброе сердце во всей округе. Где бы ни стряслась беда, эта женщина уже там и делает все, чтобы помочь, как самый нежный друг. Она никогда не скажет худого слова о другой женщине, а если ей нравится клеймить нас, негодяев-мужчин, то, я думаю, наши грубые старые шкуры вполне смогут это выдержать.

— О вас, капитан Джим, она всегда отзывается хорошо, — заметила старая докторша.

— Да, боюсь, что так. Мне это совсем не нравится. От этого у меня такое чувство, будто во мне есть что-то вроде как противоестественное.