— А кто была первая невеста, которая приехала в этот дом, капитан Джим? — спросила Аня, когда после ужина они сели вокруг камина.

— Не была ли она действующим лицом в романтической истории, которая, как я слышал, связана с этим домом? — спросил Гилберт. — Помнится, кто-то говорил мне, что вы. капитан, могли бы ее рассказать.

— Да, я знаю эту историю. Пожалуй, теперь я единственный в Четырех Ветрах, кто может помнить невесту школьного учителя — какой она была, когда только что приехала на наш остров. В этом году исполнилось тридцать лет со дня ее смерти, но это одна из тех женщин, которых невозможно забыть.

— Расскажите нам эту историю, — попросила Аня. — Мне хотелось бы узнать как можно больше о женщинах, которые жили в этом доме до меня.

— Их было всего три — мисс Элизабет Рассел, миссис Рассел и жена школьного учителя. Элизабет была милой, умной маленькой особой, и миссис Рассел я тоже всегда считал очень приятной женщиной. Но обе они были совсем не похожи на жену школьного учителя… Учителя звали Джон Селвин. Он приехал из Англии учить ребятишек в Глене, когда я был шестнадцатилетним пареньком. Он совсем не походил на тех отщепенцев, что, как правило, приезжали в те дни на наш остров, чтобы работать в школе. В большинстве своем это были толковые, но пьющие малые, которые учили детишек чтению, письму и арифметике, когда были трезвыми, и лупили почем зря, когда были пьяны. Но Джон Селвин оказался утонченным и красивым молодым человеком. Он жил и столовался у моего отца, и мы с ним стали приятелями, хотя он был на десять лет старше меня. Мы вместе читали, гуляли и говорили часами. Он знал наизусть, наверное, почти все стихи, какие только были когда-либо написаны, и обычно читал их мне на берегу по вечерам. Отец не сомневался, что это пустая трата времени, но вроде как не запрещал — надеялся таким способом отвлечь меня от намерения уйти в море. Да отвлечь-то меня ничто не могло — мать происходила из династии потомственных мореплавателей, и я был рожден моряком. Но я очень любил слушать, как Джон читает и декламирует. Все это было почти шестьдесят лет назад, но я и сейчас мог бы прочесть вам сотни стихов, которые узнал от него… Шестьдесят лет!

Капитан Джим немного помолчал, пристально глядя на яркое пламя камина, словно в поисках минувшего. Затем, вдохнув, он продолжил свой рассказ.

— Помню, в один из весенних вечеров я встретил его на дюнах. Настроение у него было вроде как приподнятое — точь-в-точь как у вас, доктор Блайт, когда вы привезли сюда сегодня вечером мистрис Блайт. Я сразу вспомнил его, как только увидел вас… И он сказал мне, что в Англии у него осталась любимая и что теперь она едет к нему. Меня это совсем не обрадовало — ох, что за бездушный юный эгоист я был! Я подумал, что он будет уже не так дружен со мной, когда она приедет. Но у меня, по крайней мере, хватило такта не показать ему этого. Он рассказал мне все о своей невесте. Звали ее Персис Ли, и она, вероятно, приехала бы на наш остров вместе с ним, если бы не ее старый дядя. Дядя был болен, а так как он заботился о ней после смерти ее родителей, она не захотела оставить его одного. А теперь он тоже умер, и она ехала сюда, чтобы выйти замуж за Джона Селвина. Это было нелегкое путешествие для женщины в те дни. Ведь, только вспомните, тогда еще не существовало пароходов… «И когда же ты ожидаешь ее?» — спрашиваю. «Она отплывает на судне „Принц Уильям“ двадцатого июня, — говорит он, — так что будет здесь в середине июля. Мне надо бы поговорить с плотником Джонсоном, чтобы он построил мне дом к ее приезду. Я только сегодня получил ее письмо, но, когда распечатывал его, уже знал, что вести в нем добрые. Я видел ее несколько дней назад». Я не понял, о чем он говорит, и тогда он объяснил — хотя я, признаться, понял его объяснение не намного лучше. Он сказал, что это удар… или проклятие, — его собственные слова, мистрис Блайт, — дар или проклятие. Он сам не знал, что это. Он сказал, что у его прапрабабки был тот же дар и ее сожгли за это как колдунью. Дело в том, что он впадал иногда в странное состояние — транс, так, кажется, он выразился. Существует такая штука, доктор?

— Безусловно, есть люди, которые подвержены временным помрачениям сознания, — ответил Гилберт, — хотя это скорее по части исследователей психики, чем простых врачей. Как это проявлялось у Джона Селвина?

— Как обыкновенный сон, — скептически отозвался старый доктор. . — По словам Джона, — задумчиво продол жил капитан Джим, — заметьте, я говорю вам только то, что он сам сказал мне… Так вот по словам Джона, он мог видеть то, что происходит где-то далеко… и то, чему еще только предстоит произойти. Он сказал, что иногда такие видения — утешение для него, а иногда приводят его в ужас. За четыре дня до получения письма он был в таком состоянии — вошел в транс, когда сидел вечером у камина, глядя в огонь, и видел старую комнату, которую хорошо знал в Англии, и в этой комнате Персис Ли, протягивающую к нему руки, радостную и счастливую. Потому-то он и знал, что получит от нее добрые вести.

— Сон… обыкновенный сон, — насмешливо вставил старый доктор.

— Возможно… возможно, — согласился капитан Джим. — То же самое и я сказал ему тогда. Было гораздо удобнее думать так. Мне не нравилась сама мысль, что он видит подобные вещи, — от нее становилось по-настоящему жутко. «Нет, — говорит он. — Мне это не снилось. Но не будем больше говорить об этом. Ты уже не будешь мне таким другом, как прежде, если станешь много думать об этом». Я сказал ему, что ничто не может изменить моих дружеских чувств к нему. Но он только покачал головой и говорит: «Мне уже доводилось терять друзей из-за этого. И я их не виню. Бывают моменты, когда я испытываю сам к себе не столь уж дружеские чувства, и все по той же причине. В таком даре есть что-то от неземных сил — добрых или злых, кто скажет? А все мы, смертные, стараемся избегать слишком близкого знакомства и с Богом, и с дьяволом». Это его собственные слова. Я помню их, как если бы все происходило только вчера, хотя мне было и не совсем понятно, что он имеет в виду. Как вы полагаете, доктор, что он имел в виду?

— Сомневаюсь, что он сам это знал, — ворчливо отозвался доктор Дейв.

— Мне кажется, я понимаю, — прошептала Аня. Она слушала, как в детстве, с плотно сжатыми губами и сияющими глазами. Капитан Джим взглянул на нее с улыбкой восхищения, а затем продолжил свой рассказ.

— Ну, вскоре все в округе уже знали, что к учителю едет невеста, и все радовались, так как очень уважали его и ценили. И каждый интересовался его новым домом — вот этим домом. Джон выбрал это место для постройки, так как отсюда видна гавань и слышен рокот моря. Он сам разбил сад для своей невесты — только ломбардских тополей здесь тогда не было. Их посадила потом миссис Рассел. Зато в саду есть сдвоенный ряд розовых кустов, которые посадили там для невесты учителя маленькие девочки, ходившие тогда в здешнюю школу. Он говорил, что розовые розы — в честь ее ланит, белые — в честь ее чела, а красные — в честь уст. Он читал так много стихов, что потом у него вроде как вошло в привычку всегда говорить стихами… Почти каждый прислал ему какой-нибудь небольшой подарок, чтобы помочь обзавестись хозяйством. Когда Расселы поселились в этом доме, они были людьми зажиточными и, как видите, не скупились, обставляя его. Но самые первые вещи, которые появились в этом доме, были довольно простыми. Зато все они были сделаны с любовью. Женщины присылали лоскутные одеяла, скатерти и полотенца, один мужчина сделал комод, другой — стол и так далее. Даже старая слепая тетушка Маргарет Бойд сплела в подарок маленькую корзиночку из пахучей травы, что растет на дюнах. Жена учителя пользовалась этой корзиночкой много лет — хранила в ней носовые платки… И наконец все было готово — вплоть до поленьев в большом камине, которые оставалось только зажечь. Камин тогда был не такой, как теперь, хотя располагался на этом самом месте. Мисс Элизабет пришлось переделать его, когда лет пятнадцать назад она ремонтировала дом. А раньше здесь был большой старинный камин, в котором можно было зажарить быка на вертеле. Сколько раз сиживал я здесь и рассказывал свои истории — так же как в сегодняшний вечер.

И вновь последовало молчание: к капитану Джиму пришли на мимолетное свидание гости, невидимые для Ани и Гилберта, — те, кто сидел вместе с ним у этого камина в былые годы и чьи глаза сияли весельем и радостью новобрачных… Здесь в давно минувшие дни звенел беззаботный детский смех. Здесь собирались в зимние вечера добрые друзья. Здесь были танцы, музыка, шутки. Здесь мечтали юноши и девушки… Для капитана Джима маленький домик был населен зовущими тенями воспоминаний.

— Первого июля дом был готов. Учитель тогда начал считать дни… Мы часто видели, как он бродил по берегу, и говорили друг другу: «Совсем скоро она будет с ним». Ее ждали в середине июля, но она не приехала. Никто не тревожился. Корабли тогда нередко задерживались на несколько дней, а то и недель. «Принц Уильям» запаздывал на неделю… потом на две… потом на три. Тут уж мы начали бояться — и чем дальше, тем больше. Под конец мне было невыносимо тяжело смотреть в глаза Джона… Знаете, мистрис Блайт, — капитан Джим понизил голос, — мне тогда приходило в голову, что точь-в-точь такой взгляд был, должно быть, у его прапрабабки, когда ее жгли на костре. Он мало говорил в те дни, уроки вел точно во сне, а после занятий спешил на берег. Много ночей бродил он там с темноты до рассвета. Люди говорили, что он теряет рассудок. Никто уже ни на что не надеялся. «Принц Уильям» запаздывал на восемь недель. Была уже середина сентября, а невеста учителя все еще не приехала… и никогда не приедет — так мы думали. Потом разразилась ужасная буря, которая длилась три дня. В тот вечер, когда она улеглась, я пошел на берег и там увидел учителя — он стоял, скрестив руки на груди и прислонясь к высокой скале, и смотрел в море. Я заговорил с ним, но он не ответил. Его глаза, казалось, неотрывно смотрели на что-то, чего я не мог видеть, а лицо было окаменевшим, точно у мертвого. «Джон… Джон, — звал я… именно так, как испуганный ребенок. — Очнись, очнись». Странный, пугающий взгляд словно угас в его глазах. Он повернул голову и посмотрел на меня. Никогда не забуду его лицо — никогда, пока не уйду в свое последнее плавание! «Все в порядке, — сказал он. — Я видел, как „Принц Уильям“ огибает Восточный мыс. Она будет здесь к рассвету. Завтра вечером я буду сидеть с моей невестой у моего собственного очага…» Как вы думаете, он действительно видел его? — неожиданно спросил капитан.

— Бог весть, — сказал Гилберт мягко. — Может быть, глубокая любовь и глубокое страдание способны творить неведомые нам чудеса.

— Я уверена, что он видел корабль, — убежденно заявила Аня.

— Игра воображения, — отозвался доктор Дейв, но в его голосе не было обычной уверенности.

— А спросил я потому, — продолжил капитан торжественно, — что на рассвете следующего дня в гавань Четырех Ветров действительно вошел «Принц Уильям»! И все, кто только жил тогда в Глене и на берегу, вышли на старую пристань встречать его. Там же был и учитель. Он бодрствовал на берегу всю предыдущую ночь. Как мы приветствовали корабль, когда он плыл по каналу!

Глаза капитана Джима сияли. Они были устремлены на гавань Четырех Ветров, какой она была в тот день шестьдесят лет назад, и на потрепанный бурями старый корабль, плывущий к пристани в ярких лучах рассвета.

— И Персис Ли была на борту? — спросила Аня.

— Да… она и жена капитана. Это был ужасный рейс… буря за бурей… и все съестные припасы у них вышли… Но наконец они были на суше. Когда Персис Ли ступила на берег, Джон Селвин схватил ее в объятия… и люди перестали кричать «ура» и начали плакать. Я и сам плакал, хотя, заметьте, прошли годы, прежде чем я признался в этом. Не смешно ли, до чего мальчишки стыдятся слез?

— Персис Ли была красива? — спросила Аня.

— Мм… не знаю, была ли она красавицей в строгом смысле слова… я… просто… не знаю, — сказал капитан задумчиво. — Почему-то никогда не приходило в голову спросить себя, красива она или нет. Это просто не имело значения. Было в ней что-то такое милое и покоряющее, что вы не могли не полюбить ее, вот и все. Но смотреть на нее было приятно: большие, ясные карие глаза, копна глянцевитых темных волос и кожа, как у всех англичанок… Джон и Персис поженились в нашем доме в тот же вечер, в ранние сумерки при свете свечей. Все из ближних и дальних мест собрались, чтобы посмотреть на свадьбу, а потом мы, все вместе, привезли их сюда. Мистрис Селвин разожгла огонь в камине, и мы ушли и оставили их сидящих здесь точно так, как Джон видел это во время того своего транса. Странно… очень странно! Но я видел необыкновенно много странного за свою жизнь.

Капитан Джим с глубокомысленным видом покачал головой.

— Какая прекрасная история! — сказала Аня, чувствуя, что уж на этот раз ее потребность в романтичном удовлетворена полностью. — Как долго они жили здесь?

— Пятнадцать лет. Вскоре после того как они поженились, я, юный негодник, сбежал из дома и ушел в море. Но каждый раз, возвратившись из плавания, я — даже прежде чем зайти домой — держал курс сюда, чтобы рассказать мистрис Селвин все о своих странствиях. Пятнадцать счастливых лет! Они, эти двое, обладали чем-то вроде таланта быть счастливыми. Есть такие люди; может быть, вы замечали? Они не могли долго оставаться несчастными — неважно, что случилось. Они ссорились между собой раз или два, так как оба были людьми горячими. Но мистрис Селвин сказала мне однажды: «Я чувствовала себя ужасно, когда мы с Джоном поссорились, но в глубине сердца была очень счастлива — ведь у меня есть такой хороший муж, с которым я могу поссориться и помириться»… Потом они переехали в Шарлоттаун, а их дом купил Нед Рассел и привез сюда свою молодую жену. Это была веселая пара, сколько я их помню. Мисс Элизабет Рассел, сестра Неда, приехала и поселилась у них примерно год спустя, и она тоже была веселым созданием. Стены этого дома, должно быть, насквозь пропитаны смехом и весельем. Вы третья новобрачная, какую я встречаю в этом доме, мистрис Блайт… и самая красивая.

Капитан Джим ухитрился придать своему комплименту-подсолнуху изящество фиалки, и Аня сочла, что может с гордостью носить этот цветок. Она никогда не выглядела лучше, чем в этот вечер, с прелестным румянцем невесты на щеках и нежным светом любви в глазах. Даже немного грубоватый старый доктор Дейв бросил на нее одобрительный взгляд, а потом сказал своей жене, когда они вдвоем ехали домой, что рыжеволосую жену племянника, пожалуй, можно даже назвать красавицей.

— Я должен вернуться на маяк, — объявил капитан Джим. — Но этот вечер, проведенный с вами, доставил мне невероятное удовольствие.

— Приходите к нам почаще, — сказала Аня.

— Интересно, прозвучало бы из ваших уст это приглашение, если бы вы знали, как охотно я его приму, — таков был весьма затейливый ответ капитана.

— Другими словами, вы хотите знать, была ли я искренна, — улыбнулась Аня. — Да. «Вот вам крест», — как мы говаривали в школе.

— Тогда приду. И вероятно, стану часто докучать вам своими визитами. Буду счастлив, если и вы найдете время, чтобы заглянуть иногда ко мне на маяк. Обычно мне не с кем поговорить, кроме Первого Помощника, — общительная душа, спасибо ему! Он отличный слушатель и знает больше любого болтливого Мак-Алистера, но не очень разговорчив… Вы молоды, мистрис Блайт, а я стар, но наши души примерно одного возраста. Мы оба из племени, знающих Иосифа, как сказала бы мисс Корнелия Брайент.

— Из племени, знающих Иосифа? — Аня была озадачена.

— Да. Корнелия делит всех людей на свете на два вида: племя, знающих Иосифа, и племя, не знающих Иосифа. Если человек вроде как сходится с вами во взглядах, и у вас с ним примерно одинаковые понятия о вещах, и ему по вкусу те же шутки, что и вам, — тогда он принадлежит к племени, знающих Иосифа.

— О, понимаю! — воскликнула Аня, которой все сразу стало ясно. — Это то, что я раньше называла и до сих пор называю — только теперь уже в кавычках — «родственные души».

— Именно так… именно так, — закивал капитан Джим. — Это о нас, как ни скажи. Когда вы вошли в комнату сегодня вечером, мистрис Блайт, я сразу сказал себе: «Она из племени, знающих Иосифа», и очень обрадовался, так как в противном случае мы не получили бы никакого настоящего удовольствия от общества друг друга. Я думаю, что племя знающих Иосифа, — это соль земли.

Луна только что появилась на небосклоне, когда Аня и Гилберт вышли из дома, чтобы проводить своих гостей. Гавань Четырех Ветров медленно превращалась в чудо мечты, волшебства и очарования… заколдованная гавань, на которую никогда не может обрушиться ни одна буря. Лунный свет серебрил верхушки пирамидальных тополей, стоящих вдоль дорожки, — высоких и темных, как силуэты монахов какого-то тайного ордена.

— Я всегда любил ломбардские тополя, — сказал капитан Джим, махнув рукой в их сторону. — Это деревья принцесс. Теперь они не в моде. Люди жалуются, что ветки на верхушке засыхают, и от этого вид у тополей потрепанный. Так и бывает обычно, если вы не хотите каждую весну рисковать своей шеей, взбираясь по приставной лестнице, чтобы подстричь их. Я всегда делал эту работу для мисс Элизабет, и ее тополя никогда не ходили в лохмотьях. Она их очень любила. Ей нравились их величественность и чопорность. Уж они-то не станут якшаться с каждым встречным и поперечным. Если клены — теплая компания, мистрис Блайт, тополя — светское общество.

— Какая красивая ночь! — сказала старая докторша, усаживаясь в бричку.

— Почти все ночи красивы, — заметил капитан Джим. — Но должен признать, что этот лунный свет над гаванью заставляет меня задуматься: а что же осталось для рая? Луна — мой большой друг, мистрис Блайт. Я всегда любил ее, сколько себя помню. Когда я был мальчуганом лет восьми, я уснул однажды вечером в саду, и никто меня не хватился. Я проснулся среди ночи и до смерти испугался. Какие тени и странные звуки заполняли сад! Я не смел двинуться с места. Только припал к земле, весь дрожа, бедный малыш. Казалось, будто в мире нет никого, кроме меня, а мир такой огромный. И вдруг я увидел луну: она смотрела на меня сквозь ветви яблони — смотрела, как старый друг. Я сразу успокоился. Встал и пошел к дому, храбрый как лев, не сводя с нее глаз… Много ночей я следил за ней с палубы моего корабля, плывя по далеким морям… Почему вы не велите мне заткнуться и идти домой?

Прощальный смех затих вдали. Аня и Гилберт рука об руку обошли свой сад. Ручей, бегущий в тени берез, был покрыт прозрачной рябью. Маки на его берегах казались маленькими кубками, наполненными лунным светом. Цветы, посаженные женой школьного учителя, источали сладкий аромат, словно красоту и благословение священного былого. Аня остановилась на тенистой дорожке, чтобы сорвать веточку.

— Я люблю вдыхать запах цветов в темноте, — сказала она. — Тогда узнаешь их душу. Ах, Гилберт, этот маленький домик — именно то, о чем я мечтала. И я так рада, что мы не первые, кто бродил в этом саду в вечер после своей свадьбы.