Глава тринадцатая

Если по-честному, то моя карьера в Париже в последующие двадцать лет была не такой уж трудной, как можно предположить. Было похоже, что какой-то незримый дух уничтожает препятствия на моем пути и помогает мне на поприще, которое было мне суждено, ибо, как и было обещано, всего через два года службы в «Гавроше», однозвездочном ресторане за Елисейским дворцом, меня повысили до первого помощника шеф-повара.

Но тут кроется великая тайна, которую, как я полагаю, я никогда не смогу раскрыть: не была ли замешана в моем неуклонном движении вверх по карьерной лестнице в последующие годы мадам Маллори? Или мне так только казалось?

Пока я жил в Париже, мы с моей бывшей хозяйкой обменивались открытками по праздникам и пару раз в год говорили по телефону. И конечно, приезжая в Люмьер к семье, я заходил к ней. Но фактически она больше не занималась ни моим обучением, ни моей карьерой, по крайней мере – официально.

Тем не менее я до сих пор гадаю, не помогла ли она мне парой негласных звонков в ключевые моменты моей жизни. А если помогла, как она смогла устроить так (и я часто спрашивал себя об этом), чтобы я никогда не узнал о ее роли в этих делах?

Например, Пьер Берри – повар с добрым сердцем, который и переманил меня на север в ресторан «Гаврош», – оказался женатым на дальней родственнице мадам Маллори, ее троюродной племяннице, как я узнал, уже приехав в Париж. Разумеется, я тут же заподозрил, что именно мадам Маллори замолвила за меня словечко, благодаря которому я получил предложение из Парижа. Мсье Берри решительно отрицал это, конечно, но мне его слова никогда не казались полностью убедительными.

Когда я вернулся в Люмьер повидаться с семьей в ту первую зиму после своего переезда на север, я пересек заснеженную улицу, чтобы выпить чаю с мадам Маллори у нее в мансарде. В батареях что-то урчало, они наполняли квартирку уютным теплом, и мы устроились в старых креслах, пили кофе и откусывали маленькие кусочки от еще теплых мадленок, испеченных тут же, в «Плакучей иве». Она хотела узнать побольше о ресторане в стиле тапас, который только что открыл в Париже Паскаль. Он произвел в Париже сенсацию и ввел в моду бистро, в которых еду подавали к вину, а не наоборот. Именно во время этого разговора я невозмутимо поблагодарил ее за то, что она устроила мне это приглашение от мсье Берри.

– Не выдумывай глупостей, Гассан, – сказала она, доливая нам кофе из того же лиможского кофейника, который я помнил со времен ученичества. – Мне и без того есть чем заняться, буду я еще звонить ради тебя каким-то дальним родственникам. Кроме того, эту свою кузину я не видела тридцать лет – она мне никогда не нравилась. Та ветвь семьи, она из Парижа, понимаешь, и они всегда считали себя выше тех, кто, как мы, оставался в долине Луары. Так с какой стати мне просить у нее одолжения? Да я бы умерла. Так что эту твою чепуху я слышать больше не желаю. А теперь скажи, можешь ли ты поговорить с вашими поставщиками в Париже и найти для меня Ostrea lurida? Пока я еще жива, хочу попробовать этих американских устриц. У меня в голове не укладывается, как некоторые французские гурманы могут считать их лучше наших, из Бретани.

Я вернулся в «Гаврош», усердно трудился, и через пять лет после прибытия в Париж мне представилась еще одна возможность. Это был большой шаг вверх по карьерной лестнице, сопряженный со множеством новых обязанностей. В «Гавроше» повышения для меня не предвиделось еще на много лет вперед, поэтому я подал заявление об увольнении по собственному желанию и стал шеф-поваром в «Ла белль Клюни», маленьком элегантном ресторанчике в седьмом округе, где я провел в общей сложности четыре года.

Я был очень рад работать рядом с седым Марком Россье, пожилым шеф-поваром, который, мягко говоря, был человеком своеобразным. Россье заставлял нас одеваться вместо традиционного белого во все черное, вплоть до сабо, ходил по кухне в просторных черных штанах, заправленных в носки, как голландский пират XVII века, и весь день распевал хриплым голосом песни, выученные им в молодости во французском флоте. Но именно эта эксцентричность и превращала работу под его началом в такое удовольствие. Он любил, чтобы было весело и увлекательно.

Он, например, с большим вниманием и интересом относился ко всему новому, несмотря на свой солидный возраст, не в пример большинству прочих владельцев ресторанов. Это означало, что мне, его правой руке, предоставлялся большой простор для собственных экспериментов вроде жаркого из козленка с лимонами, зашитыми в брюхо. Эта свобода творчества принесла свои плоды, как я полагаю, и через два года после моего поступления «Ла белль Клюни» удостоили второй звезды «Мишлен».

Приятная и приносившая мне большое удовлетворение работа в «Ла белль Клюни» раздразнила мой аппетит, и в возрасте тридцати лет я вернулся в Люмьер, чтобы серьезно поговорить с папой. Я ужасно хотел открыть ресторан, чтобы наконец стать хозяином в собственном заведении, но мне нужны были деньги. Во мне горело честолюбие Хаджи. Я сел в кресло напротив папиного письменного стола в старом особняке Дюфура и изложил свое дело. Не успел я лихорадочно проговорить и пяти минут, разложив у него на столе инвестиционные проекты и росписи доходов и расходов, как папа воздел руки.

– Стоп! Боже мой! У меня от тебя голова трещит.

Документы с анализом рентабельности инвестиций – с ними папа никогда не работал. Главным для него было чутье.

– Конечно, я тебе помогу. А ты как думал? – спросил он резко. Папа вынул из ящика толстую пачку бумаг. – Я долго этого ждал, – сказал он, открывая папку. – Я не какая-нибудь сонная тетеря, которая целый день чешет пятки. Правда? Я давно попросил адвокатов и банкиров все устроить. Я обо всем позаботился. Каждый из детей получает одну седьмую фамильного капитала. Ты получишь свою долю сейчас. Зачем ждать, пока я умру, а? Я бы с гораздо большей радостью посмотрел на то, как ты заведешь свое дело, порадуешься, а я смогу тобой гордиться… Но пожалуйста, не присылай мне этих компьютерных распечаток. Терпеть их не могу. Бухгалтерией всегда занималась твоя мать.

Я несколько раз моргнул, пытаясь скрыть свои чувства.

– Спасибо, папа.

Он махнул рукой.

– Теперь. Я волнуюсь вот о чем. На твою долю приходится примерно восемьсот тысяч евро. Этого хватит?

Нет. Этого не хватало. Мы с моим парижским бухгалтером высчитали, сколько будет стоить долговременная аренда в хорошем месте Парижа, капитальный ремонт, обустройство современной кухни и наем первоклассных поваров – коротко говоря, сколько будет стоить создать с нуля элегантный ресторан, предназначенный для самой изысканной публики. На это требовалось примерно два миллиона евро стартового капитала – на всю подготовку и для страховки на первое время.

– Так я и думал, – сказал папа. – Поэтому у меня есть для тебя предложение.

– Да?

– Твоя сестра Мехтаб. Она меня беспокоит. Тут я не могу найти никого, кто взял бы ее замуж, и с каждым днем она становится все больше и больше похожа на твою тетю. Все время перечит. Ей бы нужен пруд побольше для ловли женихов. Ты согласен? Тогда я считаю, что тебе следует подумать о том, не взять ли ее партнером в твой роскошный парижский ресторан. А? Она тебе здорово поможет, Гассан и, конечно, тоже вложит свою долю в твое дело. И для меня будет большим облегчением знать, что ты за ней присматриваешь.

Так было принято в Индии. На том и порешили. Мехтаб переехала со мной в Париж. Мое расставание с мсье Россье, который был ко мне так добр, к сожалению, как я должен признать, прошло совсем не так, как мне бы хотелось. Совсем не так. Когда я сказал Россье, что собираюсь открыть собственный ресторан, пожилой мастер сделался совершенно красен лицом и бросил в меня сковородку, две тарелки и обсыпанную перцем палку салями. Однако жизнь всегда движется вперед, а не назад, поэтому я увернулся от летевших в меня предметов и в последний раз вышел из служебной двери его ресторана. Вслед мне еще какое-то время неслись необычайно изобретательные морские проклятия мсье Россье.

Но продолжу свой рассказ. Путь у нас с Мехтаб был свободен, и мы приступили к организации нашего парижского ресторана. Вскоре после этого, когда я сидел в ванной и, обливаясь потом, пил чай масала, все время думая об отце, мне вдруг пришла идея его названия.

«Le Chien Méchant» – «Бешеная собака».

Отлично, правда?

Сначала нам надо было, конечно, найти подходящее помещение, и мы с Мехтаб несколько месяцев бродили по Парижу в поисках лучшего места. Агенты по продаже недвижимости показывали нам или похожие на пещеры склады в темных переулках в немодных тринадцатом и шестнадцатом округах, или тесные помещения под магазины, размером не сильно превосходившие кукольные домики, на улицах получше, поближе к Сене. Подходящих вариантов не было. Но мы целеустремленно продолжали поиски, зная, что местоположение может как обеспечить нашему новенькому ресторану успех, так и погубить его.

После одного из очередных бесплодных походов мы вернулись в квартиру, Мехтаб сбросила сандалии и принялась рассматривать свои косточки, издавая стоны каждый раз, как она касалась пальцем чувствительного места.

– Боже мой, – сказала она. – Это хуже, чем в Мумбае искать квартиру.

Она уже собиралась подозвать меня посмотреть на ее ноги, но я был избавлен от этого телефонным звонком. Я вскочил, чтобы взять трубку.

– Я говорю с мсье Хаджи?

На том конце провода был пожилой, судя по голосу, мужчина, и я мог слышать, как где-то у него лает собака.

– Да. Это Гассан Хаджи.

– Мы с вами виделись много лет назад, вы тогда были еще юношей и только начинали. В Люмьере. Я граф де Нанси Сельер.

– Oui, Monsieur Le Comte. Да, господин граф. Я прекрасно вас помню. Вы каждый год приезжали в «Плакучую иву».

– Я слышал, вы ищете место, чтобы открыть ресторан.

– Да, ищу. Совершенно верно. Как вы узнали?

– А, мсье, вам уже следовало бы знать. Париж – это большая деревня. Сплетни на рынках распространяются молниеносно, в особенности когда дело касается высокой кухни. Или политики.

– Да, думаю, вы правы, – рассмеялся я.

– Вы свободны? Может быть, вам будет удобнее прийти ко мне. Улица Валетт, номер семь. Возможно, у меня есть то, что вы ищете.

* * *

Граф де Нанси Сельер владел особняком – maison particulière – со всеми необходимыми атрибутами, даже башенками, на вершине холма Сен-Женевьев, всего в одном квартале от Пантеона, базилики и элегантной площади, где в ледяном склепе были похоронены великие мужи Франции от Вольтера до Мальро. Мы с Мехтаб были подавлены величием особняка графа и робко стояли на улице, а потом, нервничая, позвонили в колокольчик, ожидая, что нам откроет суровый дворецкий и прикажет зайти с черного хода. Однако, к нашему огромному удивлению, нам открыл сам граф с взъерошенными волосами, в вельветовом пиджаке и кожаных домашних туфлях.

– Идемте, это через два дома отсюда, – сказал он, наспех пожав нам руки.

Не дожидаясь ответа, граф де Нанси направился по улице Валетт прямо в домашних туфлях. В его покрытой старческими пятнами руке гремели ключи, соединенные колечком.

Навсегда запомню тот миг, когда я впервые увидел увитый плющом дом номер одиннадцать по улице Валетт. Солнце садилось за крыши, и, когда я бросил взгляд вниз по склону холма, легкая дымка выхлопных газов создала вокруг здания, возведенного из известняка, розовый ореол, напомнивший мне о свете Люмьера.

Дом номер одиннадцать был вполовину меньше внушительного особняка графа и выглядел эдаким веселым толстяком. Первый этаж здания с деревянными ставнями зарос плющом, и это сразу оставляло впечатление уюта и покоя. Дом скорее выглядел сельским, без холодной строгой элегантности, столь широко распространенной в Париже.

Холл при входе был довольно темным, с отделанными деревянными панелями стенами, но, пройдя следующие двери, мы обнаружили целую анфиладу просторных комнат и вестибюлей. Каждое из этих помещений по отдельности было небольшим, но они плавно перетекали одно в другое. В просторной гостиной, под хрустальной люстрой, я простоял несколько минут, размышляя о скрытых в этом помещении возможностях, и представить там изысканный обеденный зал было совсем нетрудно. Тяжелые бархатные портьеры прикрывали высокие окна, выходившие на улицу, и мы раздвинули их. Даже в слабых лучах заката мы видели, насколько прекрасно набран паркет.

В глубине располагались еще одна очень большая комната и ванная, которые просто идеально подходили для переделки их в кухню. Оттуда имелся выход в маленький дворик, куда могли въезжать машины. Светлый второй этаж мы могли бы приспособить под кабинеты, потому что первый и второй этажи соединяла винтовая лестница, установленная в 1970-х годах. В три верхних этажа здания вел отдельный вход, но граф сказал, что те помещения он не сдает; там он хранил старую мебель и картины, унаследованные от предков. Таким образом, ресторан в двух нижних этажах своим шумом никому больше в этом доме не помешал бы. Мы с Мехтаб бродили с одного этажа на другой по винтовой лестнице, не веря своим глазам и стараясь не слишком уж отпускать мечты.

Сердце мое трепетало. В первый раз за долгое время я почувствовал себя дома.

– Что думаешь?

– Фантастика, – прошептала Мехтаб. – Но хватит ли у нас денег?

Как раз в этот момент мы услышали, как граф внизу нетерпеливо гремит ключами.

– Давайте поторапливайтесь, вы оба! – крикнул он. – Я не могу стоять тут весь день и ждать, пока вы решитесь. У меня дела. Сейчас вы должны уйти.

Оказавшись опять на улице Валетт, я свежим, уже заинтересованным взглядом осмотрел окрестности, пока граф де Нанси запирал дверь. Ниже по склону – площадь Мобер, фермерский рынок и станция метро. Выше – величественный Пантеон. От моей квартиры у Мусульманского института – самое большее десять минут ходу.

А прямо напротив, рядом с сорбоннским коллежем Сен-Барб, стоял элегантный «Монте-Карло», отделанный латунными пластинами многоквартирный дом, где, как было известно, любовница покойного французского президента, пламенного социалиста, владела в четвертом этаже роскошными апартаментами, декорированными в стиле дореволюционной Франции. Перед резными дверьми «Монте-Карло» на страже стояли одетый в униформу швейцар и две пальмы в кадках.

Безусловно, окружение было прекрасное.

– Ну, молодой человек? Подходит вам это помещение?

– Bien sû-sûr. Ко-конечно, – запинаясь сказал я. – Место чудесное. Но я не знаю, могу ли я себе его позволить.

– Пф-ф! – фыркнул граф, взмахнув рукой. – Это частности. Мы что-нибудь придумаем. Дело в том, что мне нужен хороший арендатор, надежный, а высококлассный ресторан – ну, скажем так – отвечает моим личным вкусам и интересам. А вам, как я полагаю, нужен хороший адрес, чтобы обратить на себя внимание. Так что наши интересы совпадают. А это в делах ужасно важно. Вы согласны?

– Да.

– Ну вот и договорились.

Он подал мне свою пораженную артритом руку.

– Благодарю вас, господин граф! Благодарю! Вы не пожалеете о своем решении, обещаю.

Я потряс его руку, довольно энергично, и в первый раз за все это время аристократ улыбнулся, показав желтоватые зубы.

– В этом я уверен, – сказал он. – Вы талантливый молодой шеф, вот почему я вас поддерживаю. Не забудьте этого в будущем. А сейчас не беспокойтесь. Я велю своему адвокату поскорее связаться с вами, чтобы обсудить все детали.

Граф де Нанси Сельер стал не только моим арендодателем, но и лучшим моим клиентом. «Бешеная собака» стала «его» рестораном, как он часто говорил. Но даже и это полностью не дает представления о его роли в моем будущем: граф был, по сути, кем-то вроде доброго духа, охранявшего меня и всегда заботившегося о моих интересах.

Арендная плата, на которой мы сошлись, в первые два года составляла всего пятьдесят процентов от среднерыночной, но даже в последующие годы граф повышал ее лишь ненамного и обычно в связи с увеличением стоимости страховки или для покрытия инфляции. В общем, в последующие годы граф сотни раз помогал мне всевозможными способами, в том числе тем, что с самого начала открыл мне в его собственном банке на отличных условиях кредит в четыреста тысяч евро, которых мне не хватало для воплощения своего двухмиллионного проекта.

Но более того – он мне просто нравился. Граф де Нанси был угрюмым брюзгой, это правда, но он также был очень добр к тем, кто давал ему возможность проявить великодушие, и обладал прекрасным чувством юмора. Когда, например, один из моих младших официантов опрометчиво спросил графа, осталось ли у того в желудке место для десерта, он посмотрел на парня как на идиота и сказал:

– Любезный мой, гурман – это человек, обладающий талантом и силами для того, чтобы продолжать есть даже тогда, когда он не голоден.

Однако в первый день, в тот миг, когда в ответ на мой вопрос о стоимости аренды граф фыркнул, в глубине души я уже знал, что произошло. Это фырканье, такое надменное и снисходительное, было мне хорошо знакомо. И хотя доказательств у меня не было (вернее, я их так и не получил), но в тот же миг я понял, что появление в моей жизни графа де Нанси Сельера и его дома было каким-то образом подстроено мадам Маллори.

Потому что, как иначе объяснить то, что лучший клиент «Плакучей ивы» вдруг стал моим арендодателем и лучшим клиентом в Париже – будто его передали из рук в руки, как эстафетную палочку?

– Гассан, ты меня пугаешь, – сказала мне по телефону мадам Маллори довольно резко и холодно, когда я заговорил с ней о графе де Нанси. – Я начинаю уже думать, что ты принимаешь наркотики – вечно ты бежишь ко мне со своими параноидальными фантазиями. Честное слово, ты когда-нибудь видел, чтобы я поощряла кого-либо из моих клиентов тратить деньги в ресторане конкурента? Да сама мысль об этом абсурдна.

Запах краски, разговоры на повышенных тонах, телефонные звонки, хождение по супермаркетам, собеседования, бланки заказов, снова жаркие споры – а потом работа допоздна и на износ. Мехтаб командовала рабочими, переделывая дом номер одиннадцать согласно моим подробным рисункам и эскизам. Я, в свою очередь, когда меня не звали принять решение относительно какого-нибудь фрагмента лепнины или цвета краски, работал прежде всего над подбором кандидатов на ключевые должности ресторана. После сотен часов собеседований на должность шеф-повара я выбрал Сержа Путрона, фигура которого напоминала огромную репу, уроженца Тулузы и парня довольно сурового – его я встретил, работая в «Гавроше». С ним бывало сложно, и часто Серж весьма жестко обращался с подчиненными, но при этом умел поддерживать на кухне строгую дисциплину, и я знал, что он сможет стабильно, вечер за вечером, обеспечивать прекрасное приготовление блюд. А в обеденном зале у меня будет Жак, мой метрдотель, ветеран трехзвездочной «Л’Амбруази», такой элегантный и изящный, похожий на великосветскую копию Шарля Азнавура, всегда готовый очаровать посетителей.

Первый отзыв о нашей работе мы получили вскоре после открытия. Его напечатали в «Монд», и я не могу не признать, что был ужасно растроган, прочитав вежливые похвалы себе и своему ресторану в том августовском выпуске газеты, являвшейся главным печатным органом французского истеблишмента, определяющего общественное мнение. Эта статья привлекла внимание к ресторану, как и расходившиеся все шире рассказы наших посетителей, в особенности целого отдела по связям с общественностью в одном лице, принадлежащем графу де Нанси Сельеру, которому, разумеется, у нас в ресторане был предоставлен собственный столик. Именно тогда, вскоре после открытия и на следующий день после того, как я получил свою первую мишленовскую звезду, но задолго до того, как я получил вторую, за один из столиков нашего ресторана сел человек, которому суждено было сыграть огромную роль в моей жизни и в продолжении моей истории.

Когда в кухню вошел Жак, чтобы передать новые заказы, я как раз готовил там конфи из дорады с лимоном – daurade aux citrons confit. Не поднимая глаз, он вложил листочки с заказами в соответствующие ячейки и лаконично сообщил мне, что меня ожидают в обеденном зале, столик восемь. Возвращаясь в зал, мой метрдотель выглядел необычно суровым и взволнованным; я заключил, что какое-то важное лицо недовольно ужином.

– Серж, смените меня. Я должен выйти в зал, – окликнул я, стараясь перекричать звон кастрюль и стук сабо поваров и их подручных, которые бегали вдоль стальных плит по кафельному полу.

Серж буркнул, что слышит меня, и крикнул:

– Забирайте!

Мой комми заставил меня сбросить заляпанный жиром халат и помог надеть свежий, только что из прачечной.

«Бешеная собака» в тот вечер была полна, и, выйдя из кухни, я кивнул паре постоянных посетителей. Столик номер восемь находился в центральном зале, это был один из лучших столиков, и я знал, что за него усадили бы только какую-нибудь знаменитость.

За столиком номер восемь сидел наполовину лысый мужчина, один; кольцо седых волос обрамляло его затылок и плавно переходило в пышные белые бакенбарды, которые закрывали почти все его лицо, как было модно в несколько более раннюю эпоху. Он был мускулист, носил золотую цепь на шее и тяжелые золотые кольца на толстых пальцах – украшения, которые хорошо смотрелись бы на корсиканском мафиози. Однако на нем был также прекрасный, со вкусом сшитый темно-серый шелковый костюм. Выглядел он неброско, но производил впечатление человека властного и уверенного в себе. Я заглянул в его тарелку – это всегда говорит мне о человеке многое – и заметил, что он ел закуску из копченого угря со свежим хреном.

– Мсье Хаджи, – сказал он, протягивая мне свою большую руку, – я уже давно собираюсь с вами познакомиться. Я очень огорчился, когда узнал от своих сотрудников, что вы дважды были в моем ресторане и ничего мне не сказали. Я обижен.

Поль Верден. Один из величайших французских мастеров кулинарии.

Я благоговел перед ним. Я хорошо знал его – понаслышке, поскольку его историю бесконечное число раз рассказывали во французской прессе. За последние тридцать пять лет Поль Верден превратил скромную лавку сельского мясника в знаменитый во всем мире трехзвездочный ресторан. Его огромный талант привлекал гурманов со всего мира к нему в Курген, крошечную нормандскую деревушку, где золотой параллелепипед – ресторан «Золотой петух» – занимал один из угловых домов.

Верден был мастером той не скупившейся на лярд кулинарной школы, которая в то время только начинала выходить из моды во Франции, уступая место быстро набиравшей обороты молекулярной кулинарии Мафитта из Экс-ан-Прованса. Верден славился своими жареными голубями, начиненными сладким мясом, утиной печенью и луком-пореем; зайцем, отваренным в вине внутри телячьего мочевого пузыря; и, возможно, его самым знаменитым блюдом была пулярка «Александр Дюма», poularde Alexandre Dumas – простая курица, чрезвычайно щедро нашпигованная черными трюфелями.

Я был счастлив познакомиться с мьсе Верденом. Я сел за его столик, и мы проговорили добрых полчаса, прежде чем я неохотно возвратился к своим делам на кухню. Этот первый разговор положил начало нашей дружбе. Верден много и очень охотно говорил о себе, поэтому я не был удивлен, когда в итоге он спросил:

– Скажите, Гассан. Из того, что вы пробовали в «Золотом петухе», что вам понравилось больше всего?

Когда я был в его ресторане, я, в ожидании главного блюда, следуя какому-то импульсу, взял омлет с тресковыми щечками и икрой. Это блюдо было обманчиво простым, но, по моему мнению, являлось вершиной французской кулинарии, такое утонченное и при этом такое эффектное. Впоследствии я узнал, проведя собственные изыскания, что это блюдо первоначально было создано в XVII веке поваром кардинала Ришелье и подавалось сей неоднозначной исторической фигуре на завтрак каждую пятницу до самой смерти. Этот вкуснейший омлет полностью исчез из французских меню до тех пор, пока Верден не возродил его столь волшебным образом для современных гурманов.

– Это просто. Омлет с тресковыми щечками.

Верден задумался, отложив вилку.

– Я согласен с вами, – сказал он. – Почти все предпочитают пулярку «Дюма». Но я думаю, что в ней всего чересчур много, избыточно, как в опере-буфф. А этот омлет, такой простой, всегда был моим любимым блюдом. Мы с вами, Гассан, единственные, кто так думает.

В последующие годы время от времени мы виделись с Верденом. Я не хочу преувеличить степень нашей близости. Полагаю, что никто, даже его жена, полностью не понимал, насколько это был мощный и энергичный человек. Он был загадкой и для меня. Однако впоследствии Верден и я определенно прониклись глубоким и прочным уважением друг к другу в профессиональном плане и даже, я сказал бы, обрели настоящее родство душ. Воспоминания об этой дружбе оживают во мне, когда я думаю о том дне, когда Верден неожиданно появился в «Бешеной собаке». Накануне я как раз получил вторую мишленовскую звезду.

Дело было к вечеру. Втайне от меня Верден договорился с Сержем и остальными – довольно бесцеремонно, если задуматься, но таков уж был Поль – о том, что похитит меня на вечер, передав на это время ресторан в надежные руки Сержа.

Я лепетал что-то с негодованием и настаивал, что нужен в ресторане, но Поль только кивал и бормотал «да-да», словно успокаивая капризного ребенка, и при этом насильно заталкивал меня на пассажирское сиденье своего «мерседеса».

Сотрудники помахали мне на прощание, стоя у двери ресторана, и исчезли в голубой дымке, когда нога Поля ударила по педали газа и мы резко взяли с места и на пугающей скорости поехали в направлении аэропорта Орли. Поль всегда водил машину как псих.

На взлетной полосе нас ждал частный самолет, и только тогда, когда мы были уже в воздухе, Поль наконец сообщил мне, что решил должным образом отпраздновать присвоение мне второй звезды, что означало, естественно, полет в Марсель на хороший обед из рыбы. Он надавил на своего друга, лондонского банкира, и тот одолжил ему свой «гольфстрим».

В тот вечер мы с Полем обедали «У Пьера», в ресторане на утесах над марсельской гаванью. Наш столик стоял в большом эркере. Когда мы прибыли, солнце садилось, и выглядело это так, будто через горизонт переливался сорбет из манго. Платиновые волны Средиземного моря размеренно бились о скалы внизу.

Ресторан «У Пьера» принадлежал к старой школе. Зал обставлен простыми основательными столами под белыми скатертями, с тяжелым серебром.

Пожилой официант с напомаженными волосами поставил рядом с нашим столиком слегка помятое серебряное ведерко для вина. Поль поболтал с официантом, как будто они были старыми друзьями, а потом заказал бутылку шампанского «Круг» 1928 года.

Мы смотрели в благоговении, как откупоривают старинное вино, как золотистая пена вскипает у края бокала, демонстрируя возраст напитка. Но настоящий сюрприз ждал нас, когда мы поднесли его к губам. Вино, сверкающее и свежее, как юная невеста, не выказывало ни признака своего предпенсионного возраста. Совсем напротив. От него мне захотелось петь, плясать, влюбляться. «Довольно опасная штука», – подумал я.

Начали мы, конечно, с чашки марсельского рыбного супа, прежде чем перейти к небольшому блюду крошечных моллюсков, не больше ноготка младенца, прозрачных, выращиваемых в собственном гроте, принадлежавшем ресторану и находившемся тут же под скалой, о которую бились волны. Главным блюдом был морской волк – loup de mer, – зажаренный под грилем на стеблях фенхеля, а затем сбрызнутый теплым перно, прежде чем официант с обмотанной полотенцем рукой эффектно фламбировал его прямо за нашим столом с помощью длинной спички. На тарелках перед нами стебли фенхеля и лимонные дольки, разложенные вокруг рыбы, еще дымились.

Мы смеялись и болтали до ночи, пока море вокруг не погрузилось во тьму, словно наполнившись чернилами каракатицы. Из городской гавани вышли на ночной лов лодки с мачтами, украшенными огоньками, за сардинами и макрелью. Вдалеке виднелся нефтяной танкер, сахарный кубик, сверкавший огнями в чернильных водах темневшего моря.

Тем вечером я узнал, что отец Поля любил читать ему «Учителя фехтования» и «Графа Монте-Кристо», потому Поль и назвал свое самое знаменитое блюдо в честь Александра Дюма. Отчасти по этой самой причине мы и прилетели сюда. Замок Иф, остров-тюрьма, бывший местом действия «Графа Монте-Кристо», оказался частью того самого ночного пейзажа, который мы видели из окна, глядя на Марсельский залив, – серая скала и крепостные стены, выглядевшие в гирляндах крошечных огоньков неожиданно эффектно.

Шампанское развязало нам языки, и – in vino veritas – я наконец узнал кое-какие секреты такого открытого, как всем было известно, человека, как Поль Верден. Дело шло к концу трапезы. Мы уже ели легкий миндальный торт, время от времени подбадривая себя освежающими обоняние дозами коньяка. Поль тихо спросил меня, ел ли я когда-нибудь в «Мезон Дада» в Экс-эн-Провансе, минималистском ресторане многообещающего шеф-повара Мафитта. В его голосе явно слышались неуверенность и беспомощность, даже если учесть количество употребленной им выпивки.

Шарль Мафитт вышел на кулинарную авансцену как лидер постмодернистского движения деконструктивной гастрономии. Он использовал баллоны с жидким азотом (не совсем обычное кухонное приспособление, мягко говоря) для создания своей фирменной «кристаллизованной пены» – твердого мусса из икры морского ежа, киви и фенхеля. Другим его фирменным блюдом была миска вкуснейшей «пасты» reine des reinettes, изготовленной из сыра грюйер и яблок. Его техника подразумевала измельчение ингредиентов почти до молекулярного уровня с последующим созданием странной смеси сплавленных воедино продуктов для получения совершенно новых творений.

Я признался Полю, что все же провел один незабываемый вечер в «Мезон Дада» несколько лет назад со своей тогдашней подружкой, широкобедрой Мари, от которой пахло грибами. С чего начать? Мафитт измельчил в пыль мятные лепешечки для облегчения боли в горле «Фишерменэс френд» и использовал этот странный ингредиент как основу своих «леденцов из омаров» – потрясающего блюда, подававшегося с «трюфельным мороженым». Даже классические лягушачьи лапки, это архетипическое блюдо сельской Франции, мастерство Мафитта изменило до неузнаваемости. Он снял мясо лягушачьих лапок с костей, карамелизовал его в инжирном соусе и сухом вермуте, а потом подал с «бомбой» из поленты, усеянной фуа-гра и зернышками граната. Ни намека на классические ингредиенты вроде чеснока, сливочного масла или петрушки, которые обычно используют для приготовления лягушачьих лапок. Когда я спросил Мари, что она думает об обеде, она ответила на языке парижских улиц: «Zinzin. С прибабахом». И должен признаться, что неграмотная продавщица довольно точно подвела итог нашему обеду еще до того, как этот знаменитый донжуан начал лапать ее под столом.

Все это я рассказал Полю, и, пока я говорил, он становился все более и более угрюмым, как если бы каким-то образом из моей оживленной болтовни понял, что этот быстро набирающий обороты ресторатор с юга однажды станет его заклятым врагом, поскольку сдаст в архив как совершенно устаревшую классическую французскую кухню Поля, которую тот любил всем своим существом и за которую готов был стоять насмерть.

Однако Верден опомнился.

– Довольно. Мы здесь отмечаем твою вторую звезду, Гассан. А теперь допивай. Поедем на дискотеку.

Поль допил бренди и сказал:

– Вставай, д’Артаньян. Вставай. Пора нам вкусить пользующихся заслуженной славой марсельских шлюх.

Не знаю, сколько Поль потратил тогда на наше пиршество, но этот вечер оказался одним из самых памятных и приятных в моей жизни.

Через год я заезжал в Нормандии к одному из своих поставщиков и зашел в Кургене к Полю. Его жена, Анна Верден, чопорно приветствовала меня в дверях; о ней было известно, что она довольно пренебрежительно относится к друзьям Поля, не принадлежащим к высшему свету, предпочитая вместо этого тратить свои силы только на его самых знаменитых клиентов и прихлебателей. После явно прохладной встречи мадам Верден все же велела девушке проводить меня в логово Поля в глубине дома.

Я шел за горничной по коридорам буржуазного дома XIX века, все стены которого были увешаны фотографиями в рамках и вырезками, повествующими о неуклонном восхождении Поля к вершинам высокой кухни. И вдруг я заметил лист, украшенный красной восковой печатью и исписанный каракулями, наклон букв которых показался мне слегка знакомым.

Этот листок в рамке оказался брошюрой, изданной в конце 1970-х годов, и неразборчивые буквы, приписанные внизу твердой рукой, гласили: «Полю, моему дорогому другу, великому мяснику из Кургена, человеку, который однажды поразит весь мир. Так держать! Vive La Charcuterie Française! Да здравствует французское колбасное дело!»

Подписано было просто: Гертруда Маллори.

И вот наконец мы подошли к ключевому моменту. Мне было тридцать пять лет, когда «Бешеная собака» получила свою вторую звезду, а через несколько лет у меня случился творческий кризис. Я упорно работал, но топтался на месте, поскольку свежесть и пыл, с которыми я начал работать в «Бешеной собаке», в рутине трудовых будней подвыдохлись.

Признаю, за то время мы получили несколько посредственных оценок. Но прежний огонь все еще горел где-то в глубине, и, когда мне исполнилось сорок, мной овладел опасный непокой, желание добиться чего-то еще, сделать шаг вперед.

Я хотел – даже жаждал, – чтобы произошли какие-то кардинальные перемены.

Папу нашли мертвым на полу в кухне, в халате, в окружении осколков тарелок и стеклянных мисок. Тетя и местный доктор от большого ума заставили папу в возрасте семидесяти двух лет сесть на строгую диету. Он и слышать об этом не хотел. Проснувшись от громкого бурчания в животе, папа спустился в кухню глубокой ночью немного перекусить. Он открыл холодильник и засунул туда голову. Как сказал врач, он заглатывал остатки еды так быстро, что кусок куриной лапки застрял у него в горле.

Испуганный холодным куском, который мешал ему дышать, папа в панике метался по кухне, пока наконец не упал с тяжелым сердечным приступом. Судьба была милостива, и папа умер еще до того, как повалился на пол.

Все мы думали, что папа будет жить вечно, и по сей день его похороны в Люмьере представляются мне как в тумане. Семья обезумела от горя, и я сам так горевал и столько плакал, что даже не заметил, насколько немощной выглядела мадам Маллори. На нетвердых ногах она стояла на краю кладбища и опиралась на руку мсье Леблана. Я видел только кладбище, заполненное местными жителями. Пришли тысячи, некоторые – даже из Клерво-ле-Лак, и все они стояли, сняв шляпы и склонив головы в почтительной скорби.

Он их все-таки завоевал в конце концов, мой папа.

Через два месяца, спускаясь по лестнице из своей мансарды, мадам Маллори споткнулась и упала, сломав несколько ребер и обе ноги. Она умерла через несколько недель от пневмонии, прикованная к постели, в том же госпитале, в котором лечили мои ожоги двадцать лет назад.

К огромному моему стыду и печали, я так никогда и не съездил в Юра, чтобы как следует попрощаться с моей хозяйкой и наставницей, но я просто не мог этого сделать, в Париже происходило слишком много важных событий. Жизнь всегда преподносит нам неожиданные сюрпризы, и после стольких лет везения и размеренного течения, очевидно, опять наставало время для неразберихи и кутерьмы в чисто индийском стиле.

Мир, каким мы его знали, внезапно прекратил свое существование, когда с экранов телевизоров вдруг понеслись шокирующие новости об обрушении фондовых бирж по всему свету.

У экономистов могут быть собственные объяснения случившемуся в то темное время, но мне нравится думать, что это просто была реакция Вселенной на известие о том, что Аббас Хаджи и Гертруда Маллори перестали быть частью этой жизни и призваны Смертью.

Депрессия в общемировом масштабе выглядела единственной адекватной реакцией.

 

Глава четырнадцатая

Как-то, двадцать лет спустя после моего переезда в Париж, в субботу, я стоял на рынке площади Мобер, покупая пару превосходных импортных манго, завернутых в фиолетовую папиросную бумагу и аккуратно, как редкие орхидеи, запакованных в деревянную коробку, – и тут мне на сотовый позвонила сестра и сообщила, что Поль Верден погиб в автомобильной катастрофе.

Мехтаб позвонила мне как раз тогда, когда я передавал деньги кассиру, стоявшему под навесом, и я не мог ответить ей. Моя сестра продолжала тараторить высоким, срывающимся от волнения голосом, как обычно не скрывая страшных подробностей:

– Его нашли под обрывом, прямо рядом с Кургеном. Мертвого. Вот прямо так. Машина – в лепешку. Гассан? Ты меня слушаешь?

Продавщица, стоявшая за прилавком с фруктами, протянула мне сдачу.

– Я не могу говорить сейчас, – сказал я и отрубил связь.

Какое-то время я стоял, отупев от потрясения, гадая, что с нами теперь будет. Похоже, приближался конец света, и бессмысленное и унылое выражение «конец эпохи» назойливо вертелось у меня в голове.

Однако остановить Париж невозможно, и бойкая торговля на рынке площади Мобер шла своим ходом. Наступило начало мая. На меня то и дело налетали молодые парочки с авоськами, набитыми луком и кусками весеннего барашка. Какой-то модный мотороллер раздраженно сигналил мне, а я стоял как вкопанный, и в итоге он аккуратно объехал меня.

В моей памяти странным образом сохранились отдельные фрагменты того дня: полицейские на роликах, евшие слойки с сыром, – хлопья теста падали на их голубые рубашки; золотистые цыплята, вертящиеся в гриле с пожелтевшими от жира стеклянными стенками. Воздух рынка благоухал зрелым сыром конте, а напротив меня на тротуаре стояла большая плетеная корзина с винными бутылками из виноградника Мендоза в Аргентине. Из транса меня не могли вывести даже африканцы, торговавшие вразнос турецким и иранским шафраном (в обычных обстоятельствах шафран был моей слабостью) в стеклянных пузырьках вроде тех, в которых бывает кокаин. Я так и стоял посреди улицы, вросший в мостовую, как чертополох в каменистую почву.

От этой мысли было невозможно отделаться: с Полем Верденом умерла одна из мощных ветвей классической французской кухни. Он был одним из последних ее рыцарей.

Именно в тот момент какая-то вздорная старуха со сморщенным лицом налетела на меня – нарочно, я полагаю, – и я неожиданно вышел из себя. Я сильно оттолкнул ее, и она поспешно ретировалась, крича: «Sale Arabe!»

Ругательство этой женщины – «грязный араб» – резко вернуло меня к реальности улицы Карм, и я словно впервые заметил безразличие окружавших меня на рынке парижан. Они вели себя настолько бесцеремонно и неуважительно, как будто случившееся было совершенно не важно.

Я был глубоко оскорблен. Поль был общенациональным достоянием, и даже я, иностранец, знал, что в этот час колокола Пантеона на холме должны были звонить в ознаменование великого горя, постигшего Францию. И все же его уход из этого мира был отмечен разве что типично французским пожатием плеч. Но возможно, этого следовало ожидать. Всего несколько недель назад кулинарный путеводитель «Го Мийо» выставил Полю вместо его девятнадцати пятнадцать баллов из двадцати, грубо напомнив об увлеченности сегодняшних критиков и клиентов кулинарным кубизмом Шарля Мафитта.

Мне, с учетом моего происхождения, должна была бы нравиться космополитичная кухня Мафитта, которая буквально упивалась сочетаниями наиболее причудливых ингредиентов из самых экзотических уголков света, однако если я и склонялся в сторону какой-то кулинарной школы, то это был французский классицизм Поля. Творения, выходившие из «лаборатории» Шарля Мафитта, были весьма оригинальны, изобретательны, подчас потрясающи, но я ничего не мог с собой поделать. Мне казалось, что его кулинарные затеи являлись в конечном итоге торжеством формы над содержанием. И все же нельзя было отрицать, что в последние годы именно его «лабораторный» стиль приготовления блюд задел чувствительную струну как критиков, так и публики, и, нравилось мне это или нет, классические, вычурные блюда Поля вышли из моды и казались в свете новых веяний безнадежно отсталыми. Но Поль весь был плоть и кровь, и до мозга костей был за содержание, а не за форму, и лично мне, как я тогда понял, будет очень его не хватать.

Но все было кончено. Как я ни отупел от горя в то субботнее утро, я понимал, что мне ничего не остается, кроме как вернуться домой, позвонить вдове Поля и выразить ей свои соболезнования.

С манго под мышкой, не в силах избавиться от ощущения утраты (правда, довольно абстрактного), я направился обратно в «Бешеную собаку» вверх по улице Валетт.

Я брел вверх по холму мимо плоского фасада многоквартирного дома на улице Карм, символизировавшего послевоенный подъем французского социализма. Я прошел мимо веревки, протянутой между двумя балконами, на которой висели детские штанишки. И в этот момент женщина на первом этаже довольно пролетарского здания распахнула окно кухни и оттуда пахнуло рубцом по-кански, стоявшим у нее на плите в чугунной латке.

Этот грубый, земной запах рубца с луком вызвал из глубин моего сознания образ Поля – не удостоенного трех звезд ресторатора, шеф-повара Вердена, а просто моего друга Поля.

Я вспомнил, как несколько лет назад Поль хотел проехаться по Эльзасу, на границе с Германией, чтобы познакомиться с тамошними поставщиками и попробовать местную кухню. Не желая ехать один, он уговорил меня отправиться с ним. Поль вел серебристый «мерседес» по сельской местности на бешеной скорости. То, с какой маниакальной решимостью он требовал от нас следования его плану, было для меня слишком. После бессчетных визитов на отдаленные фермы, куда приходилось добираться по грязным дорогам, то поднимающимся на холмы, то ныряющим в низины, и где мы пробовали очередной гевюрцтраминер, мед с тимьяном или копченую колбасу, – я взбунтовался.

– Хватит! – заорал я и ледяным тоном добавил, что дальше не поеду ни на какую ферму, если Поль не согласится остановиться где-нибудь, чтобы спокойно и не спеша поесть.

Поль, потрясенный нехарактерной для меня твердостью, быстро согласился на мои условия, и мы въехали в сонную деревушку, название которой я забыл.

Но я помню трактир, в котором мы ели. Там было дымно, стены были облицованы темными панелями, а у цинковой барной стойки вокруг бутылей с вином сгрудились несколько местных. Там пахло подгнившим деревом и пролитым пастисом. Мы заняли столик в глубине, под зеркалом в пятнах из-за отслоившейся амальгамы. Скучающий молодой человек с сигаретой «Житан» во рту подошел и принял наш заказ. Какая-то старуха в грязном домашнем платье сновала между обеденным залом и кухней.

Мы с Полем заказали сегодняшнее фирменное блюдо – рубец, – которое нам подали в мисках с обколотыми краями, довольно бесцеремонно поставив их перед нами с громким стуком. Мы ели молча, обмакивая в подливку куски сельского хлеба с толстой коркой и запивая все это местным пино-гри, громко прихлебывая его из стеклянных стаканчиков, стоявших, как коренастые, приземистые крестьяне, у наших локтей.

Поль отодвинул свою опустевшую миску и довольно вздохнул. На подбородке у него была капелька соуса, словно родинка, и я тут же заметил, что заботы, которые прежде так явно читались в складках его лица, мигом испарились, как по волшебству.

– Никогда, ни в одном трехзвездочном ресторане Франции не получишь ничего вкуснее, – сказал он. – Мы бьемся и бьемся до изнеможения, и при этом, если быть честным, ни одно из наших блюд никогда не сравнится с этим – с миской простого рагу из рубца. Прав я, Гассан?

– Вы правы, Поль.

Только тогда, когда я вспомнил эту сцену, я наконец полностью осознал непостижимый факт гибели моего друга и ощутил всю глубину утраты, которую принесла с собой эта немыслимая трагедия.

Поля больше не было.

И вот, на полдороге к своему ресторану, посреди улицы Валетт, мое существо потребовало поднести особую символическую дань шеф-повару Вердену. Я почувствовал насыщенный вкус его блюда из раков, настоящего шедевра из тонких, как бумага, ломтиков зажаренной на гриле гусиной печенки, переложенных розовым, как женские половые губы, мясом пресноводных раков.

На следующее утро меня разбудили скворцы, щебетавшие у моего окна. Однако, спустив ноги с кровати, я почувствовал себя так, будто меня ударили молотком. Все недавние потери, коллапс старого экономического устройства, который мы ежедневно наблюдали в новостях, все эти смерти и разрушения словно проникли в меня до самых костей. Я был в полном изнеможении, едва передвигал ноги и, выйдя из дома, понял, что придется остановиться в местной забегаловке «Контрэскарп» на рю Ласепед и выпить еще одну чашку кофе, прежде чем идти в ресторан.

За моим обычным столиком под зеленым тентом закусочной уже сидел знакомый мне Марк Брессье, распорядитель обеденного зала из трехзвездочного «Арпеж». Он ел омлет и кивнул мне, когда я отодвинул стул для себя.

В это время дня туристов в «Контрэскарп» еще не было; я заказал у проходившего мимо официанта двойной кофе и бриош. Уличный подметальщик объезжал на гудевшем зеленом грузовичке вокруг стоявшего посереди площади фонтана, обдавая мостовую водой под давлением и смывая собачье дерьмо и сигаретные окурки в канаву. Немного дальше под кустом спал клошар, положив косматую седую голову на вытянутую руку, совершенно не ведая, что к нему направляется поливальная машина.

Андре Пико, chef-patron заведения на Монпарнасе, тоже отодвинул для себя стул, когда напротив, в баре, вдруг распахнули ставни. Этот звук спугнул стаю голубей, и они взмыли над домами.

– Привет, Гассан. Как дела, Марк?

– Привет, Андре!

Мы не могли говорить ни о чем, кроме смерти Поля. Андре короткими пальцами ловко тыкал в кнопки сотового, чтобы прочесть нам последние заметки о нем. Не все было ясно с этим несчастным случаем. На шоссе не было следов торможения – это означало, что он не пытался остановиться перед краем обрыва, а машина только что прошла техосмотр, так что потерю управления никак нельзя было объяснить техническими неполадками, тем более на дороге, которую Поль знал как свои пять пальцев. Более того, свидетель – фермер, живущий через дорогу, – сказал, что было похоже, будто машина прибавила газу, а не затормозила перед тем, как направиться к краю утеса и сорваться с обрыва. Расследование продолжалось.

– Все еще не могу поверить. Казалось, он так полон жизни!

– А ты что думаешь, Гассан? Вы с ним были друзьями.

Я, как это принято у французов, пожал плечами.

– Для меня он был такой же загадкой, как для вас.

Мы перешли к обсуждению предстоящей демонстрации против особого налога на добавленную стоимость, предусмотренного для ресторанов, – предмету, весьма занимавшему наш мир в то время.

– Гассан, приди, пожалуйста! – попросил Пико. – Как директор коммерческого синдиката бакалеи и гастрономии, я должен предоставить демонстрантов. Пожалуйста! И приводи своих.

– Мы все должны выступить, – добавил Брессье.

– Хорошо, я буду. Обещаю.

Было пора идти. Я пожал им руки, пересек площадь и отметил, что закрылись еще два заведения – парфюмерный магазин и закусочная, где подавали сэндвичи. Идя по крутой улице Декарта, я вынужден был обойти целый склад из покрытых брезентом картин, которые привезли в галерею на Левом берегу; грузчики и служащие галереи много кричали и размахивали руками, и я вспомнил, как мы с Полем провели как-то целый день в Музее Орсе, как он сказал тогда, «в охоте за вдохновением».

Он был в тот день в великолепной форме, само обаяние, и мы прекрасно провели вместе время, даже несмотря на то, что передвигались по музею с разной скоростью. Обычно я успевал осмотреть только один угол, а серебряная голова Поля уже виднелась в следующем зале.

В какой-то момент я оказался один перед «Трапезой» Гогена, написанной вскоре после прибытия великого художника на Таити. По мнению критиков, это не лучшая его картина, но я хорошо помнил крайнюю ее простоту – три туземца, бананы, миски на столе. Эта картина потрясла меня, она заставила меня понять, что лишь настоящий мастер может отбросить всю показную художественность и эффекты и оставить на тарелке самые простые продукты в их первозданной чистоте.

Поль возвращался за мной, полный энтузиазма, как ребенок, чтобы сказать, что я «должен» посмотреть картину такого-то и такого-то в следующем зале, и уходил только тогда, когда я обещал ему так и сделать. Потом, однако, Поль пропал, и его не было видно, пока я наконец-то не нагнал его на третьем этаже музея.

Он стоял как вкопанный перед какой-то картиной, втиснутой в дальний левый угол величественной гостиной. Не знаю, сколько он стоял там; он даже не пошевелился, когда я встал рядом с ним, но продолжал без всякого выражения на лице глядеть на картину, которая, казалось, совершенно завладела его воображением.

Я тогда подумал, что картина эта не особенно хороша, но теперь, когда вспоминаю, она отчетливо встает у меня перед глазами. На ней были изображены бородатый король на троне и прижавшаяся к нему жена. Оба они были потрясены, и каждый гадал, что с ними будет. Огромная серая стена за ними уходила, казалось, в бесконечность. Перед смятенной четой на полу лежала церемониальная церковная свеча, погашенная и брошенная. Картина принадлежавшая кисти Жана Поля Лорана, называлась просто: «Отлучение от церкви Робера Благочестивого».

Прошло несколько минут, а Верден, казалось, так и не замечал меня, даже когда я кашлянул, переминаясь с ноги на ногу. Пришлось его окликнуть:

– Поль?

Он дважды сморгнул и обернулся.

– Готов? Боже мой, с тобой ходить все равно что со старухой, ты так медленно тащишься! Что, если нам теперь немного выпить? Я знаю неподалеку один маленький бар.

Я проскользнул в парадную дверь «Бешеной собаки». Мой метрдотель Жак стоял у стола в холле, выкладывая пирамиду из белых персиков, только что полученных из Севильи. Освещенный специальной лампой стол был первым, что посетители видели, входя в темный холл ресторана, и каждый день мы заново накрывали его соблазнительными фруктами – свежими фигами, ананасами, манго, яркими мисками с ягодами. Среди гор роскошных фруктов мы часто ставили тарелку с потемневшими от дыма колбасами или нежными и воздушными свежими слойками, сложенными в горку под гладким стеклянным колпаком, – словом, делали все возможное, создавая такой контраст оттенков и текстур, чтобы от него потекли слюнки. Единственными постоянными экспонатами были чучело фазана с двумя блестящими стеклянными глазками и длинным хвостом, который величественно подметал полированное грушевое дерево стола, и две старинные медные кастрюли с крышками кованого серебра, расставленные в стратегически выверенных местах.

Жак, одетый в синий английский костюм, увенчал пирамиду последним персиком и обернулся ко мне как раз тогда, когда я аккуратно закрывал входную дверь.

– Шеф! Вы не поверите. Я их раскусил. Я знаю, кто они.

Меня опять накрыло всепоглощающее ощущение усталости.

– Та молодая парочка. Я уверен.

Жак заставил меня подойти к подиуму и посмотреть в его толстый кожаный альбом, где лежала куча наспех сделанных снимков.

– Видите? Все здесь. Смотрите.

Обычно столь элегантный и сдержанный, Жак терял всякое чувство меры, когда дело касалось ресторанных критиков. Он испытывал к ним омерзение. Целью его жизни было разоблачать анонимных критиков «Мишлен», которые тайком инспектировали рестораны и раздавали столь желанные звезды. Последние несколько лет его метод состоял в том, чтобы фотографировать предполагаемых критиков в холле, когда они выходили из ресторана. Потом он носил свое досье с фотографиями «подозреваемых» в рестораны, которые «Мишлен» отмечал значком «Биб Гурман», недорогие брассерии и бистро, любимые его инспекторами, куда те в выходные водили свои семьи, согласно их собственному признанию, напечатанному в том же справочнике.

Уже несколько лет в свободное время Жак систематически обедал в скромных ресторанах со значком «Биб Гурман», сравнивая сидевших в обеденном зале со снимками из своей коллекции. Это было, разумеется, полным безумием – все равно что искать иголку в стоге сена, и теперь у него в первый раз хоть что-то совпало.

– Посмотрите. Одна и та же молодая пара. Они обедали здесь четвертого числа. И вот они опять, через четыре дня, в «Жеро» в шестнадцатом округе. Я уверен, они инспектора «Мишлен». У него довольно высокомерный вид, как вам кажется?

– Да, возможно, но…

– Ну, я в этом уверен.

– Вообще-то это сын и невестка шеф-повара Дюбоне из Тулузы. Они приехали в Париж на разведку, собираются открыть бистро. Я сам их послал в «Жеро».

Жак сник.

Я попытался сочувственно улыбнуться ему, но искренней улыбки у меня не вышло, и я быстро ушел, не дав ему развить очередные маниакальные идеи.

Цветочные композиции с жасмином для центральной гостиной я заказывал «У Антуана» в шестом округе. Они были расставлены среди моря столиков с таким расчетом, чтобы равномерно наполнять помещение нежным ароматом. Фарфор в «Бешеной собаке» был сделан по моему эскизу у Кристиана Лепажа; тяжелое столовое серебро также было изготовлено согласно моим инструкциям на маленькой семейной фабрике в Англии, в Шеффилде. Бокалы и рюмки из мозерского стекла выдувались вручную на севере Богемии. Скатерти и салфетки, плотные, белоснежные, не фабричного производства откуда-нибудь из Нормандии, а прибыли с Мадагаскара и были вышиты вручную женщинами Антананариво. Все, что видели гости, – от бокалов для вина до ручек фирмы «Каран д’Аш», которыми они подписывали счет, было украшено эмблемой «Бешеной собаки» – крохотным лающим бульдогом. Мадам Маллори научила меня тому, что ресторан создают именно подобные детали, и никто не упрекнет меня в том, что я не усвоил урока, потому что я даже приставил к каждому столу по низенькой табуреточке красного дерева, куда женщины могли бы ставить свои бесценные сумочки.

Официанты расправляли скатерти, энергично встряхивая их, а потом застилали столы. Из скрытых динамиков еле слышно доносилось фортепьяно – «What Am I Here f or?» Дюка Эллингтона. Комми около буфета протирал хрусталь. Он увидел, как я осматриваю обеденный зал, стоя в затемненном крыле ресторана, и почтительно кивнул мне. Граненый бокал сверкнул в его руках.

– Здравствуйте, шеф! – крикнули мне несколько официантов, пока я шел через обеденный зал.

Я помахал им в ответ и направился в кухню.

Шеф-повар Серж стоял у газовой плиты, держа через полотенце обеими руками ручку тяжелой чугунной сковороды, и выливал из нее в керамическую миску гусиный жир. На кухне резко пахло свеженарезанным луком-шалотом и кипящим рыбным бульоном. Жан Люк, шестнадцатилетний подмастерье с какой-то фермы в Нормандии, стоял рядом, пока Серж не рявкнул:

– Надень рукавицу и помоги!

Подмастерье опешил от такой неожиданной команды, завертелся в панике, но Люка, мой комми, уже стоял рядом с ним наготове и выручил его, подав прихватку-рукавицу.

Честный парень сунул руку в рукавицу, но вдруг заорал и затряс рукой, так что прихватка слетела у него с руки. Из нее вывалились овечьи кишки. Все работавшие на кухне тут же расхохотались, а громче всех – краснорожий Серж, который смеялся так, что все тело его тряслось и ему даже пришлось ухватиться за край кухонного стола, чтобы удержать равновесие. Подмастерье постарался улыбнуться и сделать вид, что оценил шутку, но выглядел при этом болезненно бледным – кроме оттопыренных ушей пурпурно-красного цвета. Так Серж и объезжал новичков – разыгрывая их и надирая им уши.

У меня не было настроения для шуточек Сержа, и я ушел из кухни, поднялся по винтовой лестнице к своему кабинету и кабинетам бухгалтеров на втором этаже.

Одна из моих бухгалтеров, Максин, с волосами, уложенными в узел на макушке, радостно улыбнулась мне, пока я топал по ступеням, и только собиралась, похоже, сказать мне что-нибудь милое и кокетливое, но в этот момент Мехтаб, сидевшая за столом в глубине комнаты, спросила:

– Разве вы не закончили баланс за предыдущий месяц? Господи, Максин, поторопитесь.

Максин обернулась к моей сестре и резко воскликнула:

– Вы мне дали его два дня назад, Мехтаб. Сначала передаете мне документы с опозданием, а потом напускаетесь на меня. Это нечестно. Закончу так быстро, как только смогу.

Я втянул голову в плечи и помахал им обеим рукой, потом быстро зашел к себе в кабинет и захлопнул дверь.

Наконец-то оставшись в одиночестве, я рухнул на вращающееся кресло за письменным столом.

Несколько минут я смотрел на коллекцию старинных кулинарных книг, принадлежавшую мадам Маллори. Этот бесценный архив она завещала мне, и теперь он занимал у меня половину кабинета, от пола до потолка. Потом смотрел на заметки Огюста Эскофье, наброски великого повара к обеду в ресторане «Савой» 1893 года, которые я купил на аукционе «Кристи», – они в аккуратной рамке стояли на моем столе. Я посмотрел на забавную благодарственную записку, начертанную рукой президента Саркози; она висела у двери рядом с почетным дипломом «Эколь отельер де Лозанн». Я смотрел на все эти дорогие моему сердцу предметы, всегда доставлявшие мне такую радость, и все равно не мог укрыться от действительности.

Руки у меня дрожали.

Мне было нехорошо.

 

Глава пятнадцатая

– Я в ярости. Просто в ярости.

Мадам Верден, шокированная собственной горячностью, быстро переключила свое внимание на кофейный столик и налила нам дымящегося чаю из фарфорового чайника, некогда принадлежавшего ее бабке. Она сидела на краешке белого шелкового дивана, украшенного изысканно вышитыми райскими птицами. Разгневанная женщина в облаке черного шифона сидела так, будто проглотила аршин; ее волосы были убраны в замысловатый кокон из скрученных тонких прядей, как если бы повар поднес паяльную лампу к сахарной голове и вплел в ее волосы тончайшие карамельные нити.

Через застекленные двери за спиной вдовы мне был виден пышный сад – камелии, дубравник и голубика, – и я прилагал все усилия к тому, чтобы очаровательный вид за ее плечом не отвлекал меня. Однако я должен сознаться, что не преуспел – зяблики и белки сновали вокруг птичьей кормушки, а стайка монархов порхала вокруг лиловой дымки буддлеи. Все это было гораздо притягательнее унылой гостиной мадам Верден, где так остро ощущалась смерть Поля, где был такой холодный каменный пол и приглушенное из-за траура освещение.

– Я никогда не прощу его и, когда Господь призовет меня, на небесах заставлю Поля заплатить за то, что он сделал. Обещаю вам, мой невозможный муж получит от меня хороший выговор. Или еще что похуже.

Костлявыми белыми пальцами она старалась удержать ручку чайника.

– Один кусочек или два?

– Два, и молока, пожалуйста.

Вдова подала мне чашку, налила себе, и в течение нескольких неловких минут мы сидели молча. Единственным звуком в комнате было позвякивание серебряных ложечек, которыми мы оба молча помешивали чай.

– Они все еще не уверены в том, как все случилось? Он не оставил записки? Она потом не нашлась?

– Нет! – горько сказала мадам Верден. – Завещание составлено несколько лет назад, а предсмертной записки не было. Может быть, он покончил с собой. А может быть, и нет. Мы, видимо, никогда не узнаем об этом точно.

Я сжал губы. Старомодная манера изъясняться, которой придерживалась мадам Верден, всегда казалась мне нарочитой попыткой дать друзьям Поля понять, что она была более «высокого» происхождения, нежели ее муж, самостоятельно выбившийся из низов.

– Но мне кажется, я знаю, почему Поль умер.

– Знаете?

– Да. Его убили инспектора «Го Мийо» и мишленовского справочника. Его кровь на их руках… Если полиция установит, что Поль покончил с собой и мне откажут в выплате страховки, я подам на них в суд и отсужу все до последнего сантима. Я уже консультируюсь со своими адвокатами.

– Простите, я не понимаю.

Мадам Верден какое-то время смотрела на меня без всякого выражения, потом поставила чашку с блюдцем на салфеточку рядом с подарочным изданием о садах этрусков. Она наклонилась вперед и потерла ладонью столик, как если бы нашла на нем влажное пятно.

– Ну, мсье, – наконец сказала она, – вы, похоже, единственный из друзей Поля, который не знал, что в следующем выпуске справочника Полю собирались оставить только две звезды. За день до смерти ему позвонил репортер из «Фигаро» и попросил прокомментировать эту новость. И до того, конечно, ходили слухи, но репортер подтвердил наши худшие ожидания: мсье Барто, генеральный директор «Справочника Мишлен», лично одобрил решение его инспекторов. Таким образом, прямо или косвенно, но именно это совершенно неоправданное и вздорное решение Барто и его комитета и привело к смерти Поля. В этом я уверена. Он был бессилен против их оценки. Видели бы вы его в эти последние недели, после того как «Го Мийо» отобрал у него четыре балла. Он был просто уничтожен. Совершенно потерял надежду. И знаете, как только опубликовали новый рейтинг «Го Мийо», посещаемость ресторана сразу же упала. Как подумаю об этом, так прихожу в ярость. Но вы увидите. Я преподам «Го Мийо» и этому типу Барто пару уроков. Я считаю, что они лично виновны в смерти Поля.

– Я не знал. Мне так жаль.

В комнате опять воцарилось молчание.

Однако изогнутые брови мадам Верден, тонко подрисованные карандашом, и просительное выражение ее лица показывали, что она хочет, чтобы я сказал еще что-нибудь, и я, волнуясь, добавил:

– Конечно, критики были абсолютно не правы. Без сомнения. Если я могу чем-то помочь, пожалуйста, скажите. Вы знаете, как я восхищался Полем…

– О, вы так добры. Да. Дайте подумать… Мы собираем мнения его коллег. Часть подготовительной работы перед подачей жалобы.

Но ее поджатые губы явственно давали понять, что мои две звезды еще не делали меня достаточно влиятельным лицом для выполнения такой важной задачи и что у нее была относительно меня какая-то другая мысль.

– Но я не думаю, что это будет наилучшим применением вашим талантам, – наконец сказала она.

Я взглянул на часы. Если я уйду в течение десяти минут, то попаду в час пик, но все равно успею в ресторан к вечерней смене.

– Мадам Верден, я полагаю, что вы пригласили меня сюда по какой-то конкретной причине, правда? Говорите свободно. Мы друзья, и вы должны знать, что я хочу оказать услугу Полю. Что бы это ни было, если, конечно, это в моих силах…

– Я действительно пригласила вас не просто так. Вы очень проницательны.

– Говорите.

– Мы будем проводить панихиду по моему покойному мужу.

– Конечно.

– Таково было желание Поля. В своем завещании он оставил четкие инструкции, в которых говорится, что он хочет пригласить на обед после своей смерти сто друзей. Он даже выделил деньги на специальном счету, предназначенные для проведения этого обеда. Вы, должно быть, знаете, что Поль всегда был немного странным человеком, и мы должны интерпретировать слово «друзья» свободно. Список гостей, приложенный к его завещанию, – это в действительности просто справочник французской высокой кухни, там все лучшие повара, гурманы и критики. Все они приглашены проводить его в последний путь, несмотря на то что большинство из них он терпеть не мог… Честно говоря, довольно странная идея.

Маска слетела с ее лица, и горе, вызванное трагической смертью ее мужа, вдруг захлестнуло Анну Верден. Несколько мгновений она молчала.

– Скажите мне, разве приглашают всех своих врагов на собственные похороны? Я просто не понимаю этого. Это какое-то стремление порисоваться, уже находясь на том свете. Но я не знаю. Просто не знаю. По правде говоря, я никогда по-настоящему не понимала мужа, ни при жизни, ни после смерти.

Тогда, в первый и единственный раз, я увидел то, что скрывалось под внешней холодностью этой женщины. Растерянное выражение ее лица, боль, которую она испытывала от своего непонимания, – все это глубоко тронуло меня, и я инстинктивно потянулся к ней через столик, чтобы пожать ее руку.

Ей это не понравилось совсем, потому что она тут же отдернула руку, испуганная этим телесным контактом, и стала искать у себя в рукаве носовой платок, чтобы скрыть смущение.

– Однако это последнее желание Поля, и я его исполню.

Она промокнула уголки глаз, высморкалась и сунула платок обратно в шифоновый рукав.

– Итак, в своей инструкции по проведению панихиды Поль хочет, цитирую: «…чтобы моими проводами занимался самый талантливый шеф-повар Франции».

Она взглянула на меня. Я посмотрел на нее.

– И?

– Ну, очевидно, он имел в виду вас. Я, если позволите мне быть откровенной, не совсем понимаю, чем вы его так привлекли, – у вас ведь только две звезды, так? Но он как-то сказал мне, что вы с ним были единственными подлинными мастерами во всей Франции. Когда я спросила, что он имеет в виду, он сказал что-то о том, что вы двое единственные, кто по-настоящему понимает кулинарию, и что только вы двое, возможно, можете «спасти французскую кухню от себя самой».

Такая напыщенная, нелепая фраза. Это было так похоже на Поля. Однако его вдова робко улыбнулась и на этот раз, несмотря на то что произошло пару минут назад, сама коснулась моей руки.

– Гассан (можно я буду называть вас так?), вы не могли бы заняться обедом в память Поля? Не могли бы вы сделать это для меня? Будет таким облегчением знать, что организация этого обеда будет в ваших умелых руках. Конечно, вы не должны сами готовить, вы должны быть в обеденном зале вместе со всеми нами, но было бы чудесно, если бы вы смогли проконтролировать составление меню, как хотел Поль. Я не слишком многого прошу?

– Конечно, нет. Это честь для меня, Анна. Считайте, что дело уже сделано.

– Вы так добры. Это такое облегчение. Представьте себе, обед для сотни гурманов. Как можно было взвалить такой груз на вдову! Я просто не в том состоянии, чтобы организовывать подобные вещи.

Мы встали и сдержанно обнялись, и я вновь выразил свои соболезнования, а потом пошел к парадной двери так быстро, как мог, чтобы не показаться при этом грубым.

– Я дам вам знать о дате проведения панихиды, – сказала она мне вслед.

Я поспешил по гравийной дорожке к своему потрепанному «пежо», а она продолжала говорить с порога, пока я искал ключи:

– Поль любил вас, Гассан. Он как-то сказал мне, что вы с ним сделаны из одного теста. Мне показалось, что с учетом вашей профессии это звучит особенно остроумно. Думаю, глядя на вас, он видел самого себя в молодости…

Я сел, захлопнул дверь машины, неловко поднял руку на прощание и рванул с места так резко, что, думаю, попал в мадам Верден гравием, вылетевшим из-под колес. По пути в Париж – по проселочным дорогам Нормандии, через парижские предместья, потом через окраины, потом через череду светофоров к центру города – я мог думать только о гибели Поля, случайной или намеренной.

Я совсем не похож на вас, Поль. Совсем не похож.

В тот роковой день в столицу прибыли рестораторы со всей Франции (по оценкам газетчиков – двадцать пять тысяч человек). Вначале мы собрались у Триумфальной арки. Атмосфера была праздничная, даже несмотря на то, что над головами у нас, как сгущающиеся грозовые тучи, висели вертолеты прессы и полиции. Молодые и красивые повара в белоснежных накрахмаленных колпаках возвышались над нами, стоя на ходулях, – они были в авангарде демонстрации, а мы все выстроились за ними ровными рядами. Тут и там над быстро собиравшейся толпой поднимали яркие плакаты – карикатуры, изображающие похожих на свиней политиков и тощих поваров, перечеркнутые красным цифры 19,6, обозначавшие новый налог на добавленную стоимость, надписи «Нет НДС!». Организаторы в красных фартуках с мегафонами в руках отдавали приказы, стоя по краям шеренг.

У нас были причины выйти на улицы. «Макдоналдс», по каким-то извращенным политическим соображениям, был полностью освобожден от налогов, а достойные французские рестораны вроде «Бешеной собаки» должны были добавлять к каждому счету 19,6 % НДС. Таким образом, обед в моем двухзвездочном ресторане, без вина, но с учетом трудоемкого обслуживания, которым по праву славится высокая кухня, стоил в среднем 350 евро на человека. Как вы можете себе представить, общее число клиентов, готовых заплатить столько за обед, было весьма ограниченно и быстро сокращалось. В последние годы этот налог отменили, но теперь ввели снова. Введение НДС в сочетании с кризисом вело к разорению, и уже несколько широко известных рес торанов, например знаменитая «Мирабель» в восьмом округе, обанкротились из-за него.

Это было уже слишком. Мы должны были нанести ответный удар.

Персонал «Бешеной собаки» был представлен в этой двадцатипятитысячной толпе довольно полно. Серж и Жак, моя правая рука и моя левая рука, оба стояли почти в голове колонны, держась за руки, готовые пройти по Елисейским Полям, как живой таран. Я был тронут, когда увидел рядом с ними моего кондитера Сюзанну, двух помощников шеф-повара и четырех официантов, готовых принять участие в протесте. Мехтаб прийти отказалась. Для нее мы все были большевиками, но наш бухгалтер Максин, под руку с нашим официантом Абдулом, тоже пришла и то и дело высматривала меня в толпе. Пришел даже подмастерье Жан Люк, несмотря на то что у него был выходной. Я был растроган серьезным выражением его лица и подошел пожать юноше руку и поблагодарить его.

– Шеф! – крикнула мне Сюзанна, помахав рукой над головами демонстрантов. – А тут весело!

Я был в этом не совсем уверен. Мы, иммигранты, инстинктивно предпочитаем не высовываться. Не нагнетать обстановку. Более того, мое беспокойство только увеличилось утром, когда я встретил графа де Нанси Сельера. Граф со своим белым уэст-хайленд-терьером направлялся на ежедневную прогулку в Ботанический сад. Я налетел на них на углу улицы Эколь, как раз тогда, когда собачка сделала свои дела в канаве и с видом победителя засыпала свои испражнения воображаемой землей, аристократично подрыгивая задними лапками.

Пожилой граф наклонился к ней и заворковал:

– Прекрасно, Альфи!

Потом достал из нагрудного кармана платок, чтобы промокнуть собачке попу. Это был, конечно, довольно неловкий момент для того, чтобы обратиться к гурману-банкиру, но я подумал, что еще более грубым будет сделать вид, что я его не заметил, поэтому откашлялся и сказал:

– Bonjour, Monsieur Le Comte! Добрый день, господин граф!

Аристократ выпрямился и оглянулся по сторонам.

– А-а, это вы… Идете маршировать по улицам вместе с пролетариатом?

– Прошу вас, не говорите об этом так, господин граф. Мы хотим, чтобы понизили налоги.

– Ну, я вас не виню, – сказал граф, хлопая по карманам и притворяясь, что ищет полиэтиленовый пакет. – Возможно, все мы должны делать то же самое. Мой предок, Жан Батист Кольбер, министр финансов Людовика Четырнадцатого, однажды заметил – и очень разумно, должен я сказать, – что налогообложение есть искусство «выщипывать как можно больше перьев, вызывая при этом как можно меньше шипения». Современные политики в этом ничего не понимают. Они себя показали грубыми и жадными, как провинциальные мясники.

Граф оставил без внимания экскременты своей собаки, несмотря на то что знак, предписывавший парижанам убирать за своими животными, стоял прямо перед нами, и добавил задумчиво, когда мы пошли дальше:

– Будьте очень осторожны. Правительство разгонит эту демонстрацию. Будьте уверены. Не умеют они изящно решать такие проблемы.

В половине одиннадцатого утра толпа демонстрантов у Триумфальной арки как будто собралась окончательно, и мы двинулись вперед, держась за руки и скандируя по команде из мегафона, под звуки африканских барабанов и свист. Пока мы шли по Елисейским Полям, я оглядел все это людское море, украшенное транспарантами и плакатами, и увидел, что в соседних рядах шли и Ален Дюкасс, и Жоэль Робюшон. Я был в буквальном смысле слова окружен цветом французской гастрономии. Настроение в толпе было самое добродушное.

Предостережение графа де Нанси вдруг показалась слишком мрачным, драматичным и неуместным. Сияло солнце. Полицейские скучали. Рядом с французскими зеваками стояли богатые семьи из Саудовской Аравии и Кувейта, женщины в парандже, стайки детишек у их ног – все стояли вдоль Елисейских Полей и махали нам.

Меньше чем через час первые ряды демонстрантов дошли до противоположного берега Сены и оказались перед зданием Национального собрания. Там, как мы и ожидали, нас остановила фаланга полицейских в касках и со щитами, стоявшая за импровизированной полукруглой загородкой из стальных решеток – эта загородка не давала протестующим подняться на ступени Национального собрания и помешать работе парламента. Однако перед загородкой была установлена сцена с трибуной и микрофоном, и следующим запланированным этапом демонстрации должны были стать речи.

Мы, находившиеся в средней части колонны, намеревались продвинуться вперед, однако когда мы проходили площадь Согласия и уже собирались перейти через мост, из сада Тюильри позади нас выбежала целая толпа анархистов с повязками на лицах. Они замешались в наши ряды.

Не могу сказать точно, что произошло дальше, но в полицию вдруг полетели камни, бутылки с коктейлем Молотова и петарды. Полиция, вооруженная дубинками и щитами, тут же бросилась вперед и начала теснить нас обратно через мост.

В толпе закричали, мост заволокло дымом слезоточивого газа, подожженные машины взрывались, с ужасным треском опускались дубинки полицейских на головы демонстрантов.

Мы оказались в ловушке, с одной стороны поджимаемые полицией, с другой – анархистами.

Бой продлился недолго, и никто из моих людей не пострадал, как, впрочем, и никто из тех, кого я знал лично. В прессе сообщили, что девяносто демонстрантов из двадцати пяти тысяч и восемь полицейских были доставлены в больницы и что было подожжено и уничтожено одиннадцать машин.

Однако испытанный нами ужас: окровавленные головы, слепящий дым и пронзительные крики, – все это потрясало до глубины души, поражало и отрезвляло. Этот ужас пробудил во мне первобытный страх из прошлого, страх перед озаряемой светом факелов толпой, шедшей по Нипиан-Си-роуд. Когда я увидел конных полицейских, которые врезались в толпу, размахивая дубинками, меня охватил животный ужас. Я схватил за руку стоявшего рядом Жана Люка и заставил его повернуть вместе со мной и побежать против хода движения толпы к площади Согласия, навстречу наступавшим анархистам.

Последние в итоге оттеснили нас в сторону, на ступени, ведущие к реке, где, по счастливой случайности, под мостом была пришвартована баржа. Находившаяся на борту чета пожилых хиппи уже разматывала веревки, чтобы отчалить как можно быстрее и уплыть от горящих обломков, падавших с моста в воду и к ним на палубу. Они заметили нас и крикнули:

– Сюда, быстрее!

Нам с Жаном Люком каким-то образом удалось запрыгнуть на баржу вместе с двумя-тремя другими. Мы с грохотом приземлились на палубу, и баржа отчалила.

– Вот ведь дерьмо! Дерьмо! – твердил с перепугу бедный парнишка, его трясло.

Драка на мосту медленно удалялась. Я помню ощущение движения, путешествия, легкого ветра. Приютившие нас люди были милыми, с длинными вьющимися седыми волосами и тихими голосами, они усадили нас на палубу лицом к солнцу, укрыли тяжелыми покрывалами и подали по рюмочке коньяку, от шока, как они сказали.

Мы мягко скользили по глянцевой Сене, мимо Эйфелевой башни, мимо Дома французского радио, под мостом д’Исси, пока наконец не доплыли до острова Бийнкур в предместьях. Там пожилая пара пришвартовала баржу и высадила нас на пристани. Мы от души поблагодарили их, записали имена своих спасителей, и я позвонил Мехтаб, чтобы она приехала забрать нас.

Поджидая мою сестру, мы с Жаном Люком сидели свесив ноги на невысокой стене над возвышением, шедшим вдоль пыльного парка. Парковка была засыпана осколками битых бутылок. Слева под выступом, на котором мы сидели, семья эмигрантов из Алжира жарила на шампурах барашка на парковом гриле, переделанном из старой нефтяной бочки. Отец молился на коврике в тени липы, женщины готовили, дети играли в футбол.

Ветер доносил до нас запах жарившейся баранины, кумина, пузырящегося жира, и у меня захватило дух от простоты этой сцены – жарящееся мясо, мятный чай, жизнерадостно болтавшая семья.

Посмотрев на другую сторону светлой, как ртуть, Сены, я увидел прогуливавшуюся по берегу пожилую женщину. На плечах у нее была шаль, и она словно бы звала меня, махала мне рукой, убеждала меня идти дальше.

Она была вылитая мадам Маллори.

А может, мне это только показалось.

 

Глава шестнадцатая

– Шеф?

– Да, Жан Люк?

Подмастерье нервно облизал губы.

– Мсье Серж просил сказать вам, что привезли белых куропаток.

Я взглянул на настенные часы, висевшие рядом с гобеленом в технике эндебеле, который я привез из Зимбабве и на котором были изображены крестьянки, жарившие разрубленную на четыре части тушу буйвола. До открытия ресторана оставалось всего час сорок минут.

Я читал одну из любимых кулинарных книг мадам Маллори – «Маргариду: дневник овернской кухарки», но теперь я аккуратно закрыл старую книгу с простыми рецептами давно ушедшей в прошлое эпохи и встал, чтобы поставить ее на полку.

Когда я обернулся, взгляд мой упал на плексигласовый «надгробный камень» банка «Кредит сюисс», рекламное объявление, сообщающее о первом открытом размещении акций Recipe.com, недавно созданного сайта, на котором продавались рецепты, где я был приглашенным директором. Все это внезапно заставило меня замереть на месте. Мой кабинет, залитый солнечным светом, в котором плясали пылинки, вдруг показался мне страшно нелепым. Все горизонтальные поверхности в нем были заставлены латунными табличками на деревянных дощечках и всевозможными наградами, самой странной из которых была позолоченная поварешка от международного супного общества со штаб-квартирой в Брюсселе. Сокровища, которые я столько времени холил и лелеял, вдруг показались мне ничего не стоившими безделушками.

Со времени смерти Поля произошло нечто, что невозможно было отрицать. Казалось, будто бы душевная болезнь перешла из его тела в мое, подобно какому-то плотоядному паразиту из голливудского фильма ужасов. Я не находил себе места, постоянно раздражался, плохо спал. Я не понимал, что происходит, только ощущал, как на меня давит эта зловещая тень. Это незнакомое мне ощущение выводило меня из себя. Оно было мне чуждым, ведь я всегда так радовался жизни.

Жан Люк все еще смотрел на меня с порога кабинета, неуверенный, не розыгрыш ли все это. В итоге выражение лица юноши, его мучительная неуверенность вывели меня из состояния моей собственной неуверенности.

Я встал и сказал:

– Хорошо, тогда – за работу.

Жан Люк первым спустился по винтовой лестнице, и мы вернулись на кухню, где механизм «Бешеной собаки» со звоном, шарканьем и свистом набирал обороты. Официанты, сняв кители, сновали между кухней и обеденным залом, протирали столовое серебро, наполняли коробки с сигарами, складывали салфетки в виде розеток.

Шеф-повар Серж стоял у открытого огня в дальнем углу кухни вместе с двумя помощниками. Сюзанна, кондитер, склонилась над подносом с тартинками. В кухне оживленно говорили о футболе, но мы с Жаном Люком решительно прошли к деревянному ящику, стоявшему в холодной части кухни. Такой ящик приходил с конца сентября до декабря каждый день от московских оптовиков, торговавших дичью.

Парень нашел ломик, поднажал и вскрыл ящик. Вместе мы аккуратно достали из него куропаток, завернутых в папиросную бумагу. Двое других подмастерьев трудились тут же, и я украдкой следил за ними, пока мы распаковывали птицу. Девушка, стоявшая у дальнего края раковины, аккуратно промакивала красную кефаль влажной тряпочкой. Я настаиваю на этом способе; промой кефаль под краном, и ее нежный вкус и цвет утекут в канализацию. Старший подмастерье орудовал острым ножом за мясным столом, удаляя нервы из хребта бычка шароле, французской породы, которую я предпочитаю шотландскому ангусу. Теперь, когда у нас появился Жан Люк, старшему предстояло вскоре надеть собственный поварской колпак и стать комми.

Я взял в руку пухлую куропатку. Ее белая головка с черными глазами безжизненно откинулась назад. Покрытое пухом тельце покоилось у меня на ладони. Ловким ударом тесака я отрубил ее несоразмерно большие когти, и птичьи лапки исчезли в котле с бульоном, кипевшим на ближайшей ко мне конфорке, а потом знаком велел Жану Люку очистить и ощипать остальных.

Когда я начинал в «Плакучей иве», мне приходилось ощипывать по сорок птиц за день, но, к счастью для современных подмастерьев, сегодня эту работу прекрасно выполняют автоматические машины. Я подсунул Жану Люку свою птицу, и он прогнал ее через машину. Белые перышки куропатки, все еще взъерошенные и запятнанные кровью от выстрела охотника, были выщипаны вращающимися валиками, а потом затянуты струей воздуха в сменный мешок, висевший сбоку.

Ощипанную тушку я подержал над огнем, чтобы опалить оставшиеся волоски, потом вскрыл зоб и вынул оттуда несколько щедрых щепоток горькой тундровой травы и ягод. Я промыл в раковине эти травы, так похожие на тимьян, и отложил в керамическую миску.

Это было мое фирменное блюдо поздней осени: сибирская белая куропатка, зажаренная с тундровыми травами, вынутыми из ее зоба, с гарниром из карамелизованных груш в соусе арманьяк.

– Говорить я не умею, Жан Люк. Руками лучше получается. Просто смотри, как я делаю.

Парнишка кивнул. Я выпотрошил птицу, вымыл ее и осторожно осушил бумажными полотенцами. В кухне было слышно только шарканье ног; все либо сосредоточились на своей работе, либо следили за тем, что делаю я. Только побрякивали медные кастрюли на плите и тихо гудели посудомоечные машины, холодильники и вентиляция.

Отделив мясистую грудку двумя ловкими взмахами ножа, я обжарил алые кусочки филе на горячей сковородке.

Через несколько минут я выключил огонь и взглянул на часы.

Осталось тридцать минут до открытия. Весь персонал наблюдал за мной, ожидая традиционных инструкций на следующую смену.

Я открыл рот, но обычные в данном случае избитые фразы застряли у меня в горле.

Просто не шли.

Мое воображение было во власти безумных картин. Поль, изуродованный своей ужасной смертью, в окружении его вычурных блюд, обложенных фуагра и пропитанных гусиным жиром и его собственной, уже сворачивающейся кровью. Я видел закрытые ставнями витрины магазинов на парижских улицах, мятеж, окровавленные головы и слышал крики на мосту Согласия. Сквозь эти тревожные образы проглядывало неестественно загорелое лицо шеф-повара Мафитта, его извращенно асептическая кухня-лаборатория, все выдававшая и выдававшая свои в высшей степени экстравагантные и упаднически деконструированные блюда.

И вот, когда я уже не мог всего этого выносить и калейдоскоп кошмарных образов, казалось, поглотил меня, в моей голове возникла вдруг пустота. У меня не было сил бороться, и я подумал, что упаду в обморок. Картины исчезли так же мгновенно, как появились, и в образовавшейся пустоте их сменила яркая фигура старой Маргариду, овернской кухарки, сидящей у окна фермерского домика и в сельской тишине записывающей свои простые рецепты в дневник. Потом она внезапно обернулась и посмотрела прямо на меня, и я вдруг понял, что эта старуха была на самом деле моя бабушка, а сидит она в своей комнате наверху в нашем доме на Нипиан-Си-роуд в старом Бомбее. И она вовсе не пишет, а рисует, и, всмотревшись в холст, я узнал обманчиво простую картину Гогена «Трапеза».

– Вы, в кухне, и вы, в обеденном зале, – все, слушайте! Завтра мы выбросим наше меню, все, что мы делали за последние девять лет. Все тяжелые соусы, все эти прихотливые блюда – с ними будет покончено. Завтра мы начинаем с чистого листа. Отныне в «Бешеной собаке» мы будем подавать только самую простую еду, ту, в которой самые лучшие и самые свежие ингредиенты будут говорить сами за себя. Это значит – никаких фокусов, никаких фантазий, никаких фейерверков. Отныне нашей миссией будет делать так, чтобы простая отварная морковь или прозрачный рыбный бульон стали произведениями искусства. Нашей миссией будет удалить все наносное и обнажить самую суть каждого ингредиента. Да, мы будем обращаться к старым рецептам за вдохновением, но мы обновим их, удалив все лишнее, все украшательства и завитушки, которые наросли на них за это время. Я хочу, чтобы каждый из вас обратился к своим корням, съездил в свой родной город и привез мне самые лучшие и простые тамошние блюда, основанные исключительно на местных продуктах. Мы объединим их все, поиграем с ними и вместе составим меню, которое будет прекрасным и освежающе простым. Не стоит копировать старые тяжелые рецепты блюд из брассери, не надо подражать минималистам, занимающимся деконструкцией, пора построить собственную кухню, основанную на истинной французской простоте. Запомните этот день, ибо отныне мы будем готовить мясо, рыбу и овощи в их собственных соках и превратим высокую кухню в натуральную, в собственном соку – cuisine de jus naturel.

Всего через несколько недель после этого радикального разворота на сто восемьдесят градусов состоялся обед в память Поля Вердена. В тот ноябрьский вечер шафрановое солнце садилось в дымке над Сеной, а весь цвет французской кулинарии, тучные мужчины в строгих вечерних костюмах и тонкие, как тростинки, женщины в сверкающих платьях поднимались по ступеням Музея д’Орсе, а папарацци за веревочным ограждением щелкали фотоаппаратами.

Все было очень помпезно. Все, кто хоть что-то представлял собой во французской высокой кухне, присутствовали в тот прозрачный холодный вечер на этом обеде, как сообщили на следующий день в газетах. Прибывших отмечали птичками в списке, они оставляли швейцару норковые шубки и палантины и проходили в своей жесткой тафте и мягких шелках на второй этаж музея, чтобы выпить шампанского под «Вокзалом Сен-Лазар» Моне и «Цирком» Сера. Несмотря на печальный повод, в воздухе витало радостное возбуждение, как на Каннском кинофестивале, а разговоры за бокалом вина, многократно отраженные от музейных стен, гудели, как в зале ожидания в аэропорту. Наконец, когда шум стал почти нестерпимым, зазвучал гонг, и торжественный баритон объявил, что обед подан. Гости потянулись в большой зал, здесь целое море столиков украшали вазы с изящными ирисами на тонких стеблях, их окружали барочные настенные росписи и зеркала в стиле рококо, а высокие окна открывали панораму Парижа в дорогих жемчужных ожерельях ночной иллюминации.

Анна Верден, с пышной прической, увешанная бриллиантами, с царственным видом сидела у главного столика, возвышаясь, как колонна из зеленовато-синего шелка.

Видимо, многое изменилось со времени моего последнего визита к ней, потому что теперь по правую руку от нее сидел седовласый генеральный директор «Справочника Мишлен» мсье Барто и развлекал гостей занятными историями из жизни великих поваров.

Адвокат Поля – также присутствовавший тем вечером за столиком мадам Верден – за прошедшие со времени гибели ее мужа месяцы сумел убедить вдову, что судебный процесс совершенно неизбежно истощит ее средства, станет источником постоянной нервотрепки и при этом не приведет к желаемым результатам. Вместо этого он предложил войти в соглашение непосредственно с мсье Барто и таким образом спасти репутацию Вердена.

Результат сделки мы могли наблюдать за неделю до этого обеда, когда мишленовский справочник выступил в главных газетах страны со статьей на целую страницу, воздавая должное достижениям «нашего дорогого покойного друга, шеф-повара Вердена». Сделка состоялась – как передала мне моя сестра, обладавшая талантом собирать сплетни, – благодаря обещанию мсье Барто подключить к делу Мафитта, который не только воспевал Вердена в упомянутых статьях от имени «Справочника Мишлен», но и присутствовал теперь на обеде, сидя слева от вдовы Поля и тиская ее руку.

Поль был бы в ярости.

Меня Анна Верден задвинула за семнадцатый столик в глубине комнаты. Но оказалось, что он стоял под одной из моих любимых картин – натюрмортом Шардена «Серая куропатка, груша и силок на каменном столе», и я воспринял это как доброе предзнаменование. Кроме того, сидеть рядом со служебным входом оказалось очень удобно: я мог внимательно следить за тем, как официанты разносят блюда, а общество за семнадцатым столиком, как мне показалось, собралось гораздо более веселое и приятное, чем на «элитных» местах.

Здесь был, например, мой старый друг с Монпарнаса, шеф-повар Андре Пико, совершенно шарообразный, похожий на херувима и безобидный, как шарик мороженого. За нашим столиком сидела мадам Элизабет из семьи, три поколения которой торговали рыбой. Бедная женщина, правда, страдала в легкой форме синдромом Туретта, из-за чего иногда происходили довольно неловкие сцены, но в остальном была очень мила. Ныне она владела прекрасной оптовой фирмой, которая поставляла рыбу во многие высококлассные рестораны севера Франции. Я чрезвычайно обрадовался, увидев ее за нашим столиком.

А слева от нее сидел граф де Нанси Сельер, мой арендодатель с улицы Валетт, чисто по-аристократически исполненный достоинства настолько, что ему не было дела до классов, каст и до того, куда его посадили. Стоит добавить, что такого злоязыкого старого ворчуна не потерпели бы за «приличными» столиками. Наконец, слева от меня сидел американский экспат, писатель Джеймс Харрисон Хьюитт, ресторанный критик издания «Вин и пестл». Несмотря на то что он не один десяток лет жил в Париже со своим другом-египтянином, французский кулинарный истеблишмент относился к нему с опаской из-за его проницательных и демонстрировавших превосходное знание предмета статей об их узком мирке.

Наконец все расселись. На экранах появились фотографии улыбающегося Поля Вердена. Из кухни поспешили белые кители. Подали amuse-bouche: стопочку с крохотным осьминогом на один укус, приготовленным в собственном соку, с первоклассным оливковым маслом из Апулии и единственным каперсом на длинном черенке. Поданное к нему вино, к которому во французской высокой кухне относились в высшей степени пристрастно и о котором без конца писали в газетах на следующий день, было воспринято, как сделанный мною предупредительный выстрел: редкое «Шато-Мюзар» 1959 года из Ливана.

Джеймс Хьюитт оказался первоклассным рассказчиком. Как и я, американец украдкой изучал странную компанию, собравшуюся за столом мадам Верден.

– Вы знаете, она решила отказаться от обращения в суд, – сказал он тихо. – Если бы она продолжала упорствовать, на свет вышли бы самые разные пикантные подробности.

– Пикантные подробности? – переспросил я. – Какие, например?

– Поль не рассчитал свои силы. Бедняга. Его империя уже была готова рухнуть.

Это предположение звучало невероятно. Поль был гением предпринимательства. Он первым из шеф-поваров, удостоенных трех звезд, вышел со своим холдингом «Верден э Си» на Парижскую биржу. На одиннадцать миллионов евро, вырученные им на открытом размещении ценных бумаг, он полностью обновил свою деревенскую гостиницу и создал сеть модных бистро под названием «Верденьер». Все знали о его десятилетнем контракте с «Нестле» – он создавал серию супов и обедов для их линии «Финдус». Один лишь этот контракт был заключен на сумму пять миллионов евро в год; в итоге улыбающееся лицо Поля сияло с рекламных щитов и экранов телевизоров по всей Европе. Он приобрел небольшое состояние, консультируя «Эр Франс». Кроме того, имелись еще стабильные денежные поступления от изготовителей столового белья, джемов, кастрюль и сковородок, ножей, хрусталя, пряностей, вина, масел, уксуса, кухонной мебели и шоколада – все они с радостью готовы были платить знаменитому повару большие суммы за право использовать его имя.

Поэтому, когда Хьюитт высказал смехотворное предположение относительно того, что империя Поля оказалась на краю гибели, я сказал:

– Чепуха. Поль был великим бизнесменом и вел дела с большой выгодой для себя.

Хьюитт горько улыбнулся над бокалом «Шато-Мюзар».

– Извините, Гассан, но это миф. У него не осталось ни су. Я из достоверных источников знаю, что Поль был в долгах по самую лысину. Он брал кредиты годами, но проводил их мимо бухгалтерии, поэтому никто из акционеров не знал, что происходит. Падение его рейтинга в справочнике «Го Мийо» повредило делу; посетителей в «Золотом петухе» становилось все меньше и меньше. Компания «Эр Франс» собиралась отказаться от его услуг консультанта. Он попал в обычную переделку; пытался найти деньги на выплату долгов, но его империя начала тем временем клониться к закату. Никаких сомнений. С утратой мишленовской звезды рухнуло бы все. Не могу без содрогания даже думать об этом.

Известие повергло меня в шок. Я не мог произнести ни слова. Однако тут из кухни начали выплывать официанты, и мне пришлось сосредоточиться. Они подали простую устрицу в прозрачном бульоне, а потом салат из бельгийского цикория-эндивия, украшенный норвежской копченой ягнятиной и перепелиными яйцами.

Краем глаза я видел, как Мафитт наклоняется к Анне Верден, чтобы что-то прошептать ей на ухо. Она по-девичьи повернулась к нему и, смеясь, подняла руку, поправляя залитую лаком прическу.

Я вспомнил, как мы с моей бывшей девушкой ездили в «Мезон Дада» в Провансе. К концу обеда красавец Мафитт подошел к нашему столику поздороваться. Он был в белом халате, загорелый – ослепительное воплощение кулинарной звезды, безумно обаятельный; я на его фоне тут же потерялся. Возможно, именно мое мальчишеское смущение воодушевило его, и все время, пока мы говорили о ресторане, Мафитт держал руку под столом, пытаясь пощупать коленки Мари, а она героически отбивалась от его неуместных приставаний.

Когда Мафитт наконец ушел, Мари с парижской прямотой заявила, что знаменитый шеф-повар был просто «chaud lapin» – «пылкий кролик». Это звучало довольно мило, но в действительности означало, что она считает его опасным сексуальным маньяком. Впоследствии я узнал, что ненасытные аппетиты Мафитта распространялись на любой возраст и на любой вид плоти.

Анна Верден стала мне отвратительна. Было что-то подлое и извращенное в том, что идейный противник Поля сидел с ней за одним столом именно в этот вечер. Куда подевалась ее верность? Однако Хьюитт, похоже, понял, что означало выражение моего лица, потому что опять наклонился ко мне и сказал:

– Пожалейте бедную женщину. Ей придется разбираться со всей этой финансовой путаницей, которую оставил после себя Поль. Я слышал, Мафитт подумывает, не купить ли ему «Золотого петуха» со всеми потрохами: собирается расширять свою сеть, открыть новое заведение на севере Франции. Сделка с Мафиттом определенно может спасти то, что осталось.

Официант подошел забрать у меня салатную тарелку, и я воспользовался возникшей паузой, чтобы подозвать знаком главного официанта и шепнуть ему на ухо, чтобы Серж на кухне немного притормозил: он слишком быстро подавал одну перемену блюд за другой. Когда я опять включился в разговор за столом, Хьюитт как раз наклонился и, подняв бокал «Тестю Дезалэ Д’Арбалет» 1989 года, спросил:

– Это ведь правда, Эрик? У Вердена были неприятности. Гассан не хочет мне верить.

Американцы обладают замечательным даром совершенно игнорировать кастовое разделение, существующее в других странах, и граф де Нанси Сельер, обычно ничуть не расположенный к библейскому призыву «охотно терпеть неразумных», просто поднял бокал в ответном жесте и сухо сказал:

– За нашего дорогого покойного друга Вердена. Катастрофа вот-вот должна была случиться.

Припущенный палтус в соусе из шампанского подавали с «Монтраше Гран Крю» 1976 года из Романе-Конти. Мы с Андре Пико обсуждали проблемы с персоналом; ему все не удавалось найти для «холодной кухни» помощника шеф-повара, на которого он мог бы положиться, а у меня были неприятности с официантом, который, похоже, нарочно выполнял поручения медленно, чтобы, как мы подозревали, создать видимость работы сверхурочно – бывшей проклятием рестораторов, и проклятием весьма дорогим с тех пор, как во Франции установили тридцатипятичасовую рабочую неделю.

Затем Хьюитт повеселил весь столик историей о том, как он с графом де Нанси как-то ел обед из двенадцати блюд в «Ля паж», «гастрономическом храме» Женевы. Правила в знаменитом ресторане с видом на Женевское озеро были так же суровы, как и «в кальвинистской церкви по воскресеньям», там было полно надутых официантов и пожилых парочек, которые не смели и пикнуть.

– Кроме как за нашим столиком, никто в зале не смеялся, – вспоминал Хьюитт. – Правда, Эрик?

Граф что-то проворчал.

Где-то примерно между шестым и седьмым блюдом в «Ля паж» Хьюитт возжелал кальвадоса, яблочного бренди из Нормандии, которым любил перемежать блюда для того, чтобы лучше ощутить вкус следующего, однако официант «Ля пажа» напыщенно заявил, что это невозможно. Американцу пришлось бы подождать час или два до того времени, когда уже унесут сыр. Тогда настанет подходящее время для сладкого бренди. Тогда официант будет счастлив принести им этот напиток. «Принесите ему кальвадос немедленно, или я вам пощечину влеплю!» – вспылил граф де Нанси. Официант убежал с посеревшим лицом и вернулся, поставив рекорд скорости, с требуемым бренди.

Все мы хохотали над этой историей, кроме графа, который, когда ему напомнили о том вечере в Женеве, похоже, опять разозлился и все бормотал:

– Такая наглость. Такая невообразимая наглость.

Но даже когда я смеялся, тревога не оставляла меня, я продолжал думать о том, что сообщил мне Хьюитт о финансах Поля, и о том, в каком тяжелом положении находился мой друг перед тем, как броситься с обрыва. Было грустно думать о том, что даже самый лучший бизнесмен в области гастрономии с его трехзвездочным рестораном не смог добиться финансового успеха.

– Как вы? – участливо спросила меня внимательная мадам Элизабет, но тут же заставила нас всех подскочить от неожиданности, выкрикнув очередное грязное ругательство.

– Я думал о Поле, – ответил я, поправляя лежавшие у моей тарелки десертную ложечку и вилку. – Все не могу поверить, что его дела были настолько расстроены. Если такое случилось с ним, это может случиться с любым из нас.

– Послушай, не хандри, – сказал граф де Нанси. – Верден сбился с пути. Во всем этом заключен важный урок. Он перестал развиваться творчески. Вот и все. Я был в «Золотом петухе» полгода назад, и, скажу тебе, еда была в лучшем случае посредственная. Меню – такое же, как десять лет назад. Не изменилось ни на йоту. Увлекшись своими амбициями бизнесмена, Верден выпустил из поля зрения кухню – источник своего богатства, а потом, когда увлекся шумихой всего этого цирка, выпустил из поля зрения и основы своего бизнеса. Так что, да, он занимался одновременно и творческой, и деловой стороной, но и тем, и тем он занимался поверхностно. Все бегал, бегал, ни на чем не сосредоточиваясь. Любой деловой человек скажет вам, что это рецепт провала. И, как и следовало ожидать, он за это поплатился.

– Полагаю, вы правы.

– Друзья мои, это самое трудное – дойдя до определенного уровня, не терять свежести, день за днем. Мир вокруг нас меняется так быстро, правда? Поэтому, как бы это ни было трудно, ключ к успеху в том, чтобы меняться вместе с ним и идти в ногу со временем, – сказал Пико.

– Это все болтовня! Клише, – резко бросил граф де Нанси.

Бедный Андре выглядел так, будто ему только что надрали уши. А тут еще, к несчастью, мадам Элизабет некстати разразилась очередной порцией ругательств.

Однако Хьюитт, видя, как обижен Пико этим двойным нападением, добавил:

– Вы, конечно, правы, Андре, но я думаю, что меняться вместе с окружающим миром надо, только обновляясь, но не отказываясь от своей сути. Перемены ради самих перемен – это просто дань моде. Они только собьют вас с пути.

– Именно! – воскликнул граф де Нанси.

Обычно, оказываясь за столиком, занятым французами, я вел себя как аутсайдер и держал свое мнение при себе; но в тот вечер, возможно из-за ответственности, которую налагала на меня моя роль в этом обеде, а может быть, из-за смятения, в котором я тогда находился, я выпалил:

– Мне надоела вся эта идеология. Та школа и эта школа, та теория и эта теория. С меня хватит. У меня в ресторане мы готовим только из местных ингредиентов и только натуральным образом, в собственном соку, очень просто. И судим о блюде только по одному параметру: вкусно оно или нет? Свежее ли оно? Приносит ли оно удовольствие? Все остальное неважно.

Хьюитт бросил на меня странный взгляд, как будто увидел меня впервые, однако мое выступление, казалось, придало смелости и мадам Элизабет, потому что она сказала приятным голосом, совсем не гармонировавшим с ее святотатственными словоизвержениями:

– Вы совершенно правы, Гассан. Я всегда напоминаю себе, почему я вообще ввязалась в это дело. – Она указала на собравшуюся в зале публику, взмахнув обеими руками. – Посмотрите на все это. Так легко оказаться одурманенным всей этой мишурой. Поля соблазнила парижская фондовая биржа и газетные вырезки, прославлявшие его как «провидца от кулинарии». Вот тот урок, который он нам преподал в конце концов – всем нам. Никогда не упускай из виду главного.

В этот момент, однако, огни погасли, и разговоры за столиками, как и следовало ожидать, притихли. Затем из кухни вышла простая процессия со свечами, а за ней – дюжина молодых официантов, высоко державших серебряные подносы, нагруженные жареными куропатками. В зале зашептались, кое-кто зааплодировал.

Как сообщили на следующий день газеты, «куропатка Поля в трауре» (так я назвал это блюдо) была кульминацией всего вечера. До того я, должен сознаться, пытался скрыть свой ужас перед такой требовательной аудиторией, но щедрые похвалы моих товарищей по столику подсказывали, что мое рискованное меню оправдало возложенные на него ожидания. Я был ужасно рад видеть, как граф де Нанси, который всегда называл вещи своими именами и был фактически не способен на неискреннюю похвалу, с удовольствием разломил булочку, чтобы подобрать последние капли соуса.

– Эта куропатка восхитительна, – сказал он, погрозив мне остатком булочки. – Я хочу, чтобы ее внесли в меню «Бешеной собаки».

– Да, господин граф.

Блюдом, которое заслуженно обратило внимание мира гурманов на Поля Вердена тридцать лет назад, была его пулярка «Александр Дюма». Поль наполнял ее брюшко нарезанными соломкой луком-пореем и морковью, затем с хирургической точностью протыкал кожу, чтобы аккуратно вставить в прорези ломтики трюфеля. Пока птица запекалась в духовке, трюфели и куриный жир сплавлялись воедино, пропитывали мясо и придавали ему уникальный вкус. Это было фирменное блюдо Поля, всегда предлагавшееся в меню «Золотого петуха» за немаленькую сумму в 170 евро.

В вечер, посвященный его памяти, желая отдать Полю дань уважения, я применил ту же технологию к куропатке, которая, как известно, была его любимой птицей. В результате получилось блюдо настолько пикантное, что еще немного – и было бы чересчур. Я начинил тушки глазированными абрикосами – вместо нарезанных соломкой овощей, – а затем так густо нашпиговал их ломтиками черного трюфеля, что птички стали выглядеть так, будто нарядились на похороны Викторианской эпохи, – отсюда название «куропатка Поля в трауре». Моему сомелье пришла блестящая идея подать к этой куропатке «Кот дю Рон Кювье Ромэн» 1996 года, крепкое красное вино, вызывающее воспоминания о летней охоте и собаках, шумно дышащих с высунутыми языками.

Несколько высокопоставленных критиков и рестораторов – в том числе один из моих кумиров, Руэ, – лично подошли к нашему столику вечером, чтобы поздравить меня с отличным меню и, в частности, с моей интерпретацией фирменного блюда Поля. Даже мсье Барто, генеральный директор «Справочника Мишлен», спустился с олимпийских высот лучшего столика, чтобы пожать мне руку и сказать довольно высокомерно:

– Превосходно, превосходно!

Затем он отправился разговаривать с какой-то более важной персоной. И в этот момент я наконец понял, почему Поль решил устроить этот посмертный обед.

Я посмотрел в сторону первого столика, чтобы поблагодарить взглядом Анну Верден, но вдова Поля в этот момент отсутствующе смотрела в противоположный угол зала с застывшей улыбкой на лице. Слева к ней наклонялся Мафитт. Одна из его рук была под столом.

«Нет, ей я этого не скажу, – подумал я. – У нее достаточно и своих забот».

Кроме того, мне было достаточно просто знать, почему Поль запланировал этот вечер.

Этот обед в память Поля был не для него, а для меня. Этим обедом мой друг давал знать кулинарной элите Франции, что на сцену вышел новый заступник классической французской кухни. Я был его миропомазанным наследником. До того вечера я был безликой фигурой среди сотен умелых и талантливых двухзвездочных шеф-поваров по всей Франции. Но после – я оказался вознесен в самые высшие сферы. Мой добрый друг – из могилы – сделал так, чтобы гастрономическая элита потеснилась и освободила место приезжему сорокадвухлетнему шеф-повару, которого он лично выбрал для защиты классических принципов французской сельской кухни – cuisine de campagne, защищая которую так отважно бились он и мадам Маллори.

 

Глава семнадцатая

Зима загнала нас в угол. Экономический спад пришелся как раз на самые холодные месяцы, и даже такие знаменитые рестораны, как «Максим» и «Ля Тур д’Аржан», в итоге пали жертвой кризиса. Проходя по улице Рояль и видя заколоченные окна «Максима», я испытывал настоящий шок. Такого во Франции не видели со времен войны. Правительство снова отменило НДС в 19,6 %, но эта мера помогла мало и была принята слишком поздно. Новая экономическая обстановка повлияла на всех, и мои собственные финансовые проблемы в конце февраля встали передо мной в полный рост.

Главной моей головной болью была проблема с одним из сотрудников, которую я никак не мог решить. Официант Клод был опрятен, на него приятно было смотреть. Он прибыл к нам из Лиона с прекрасными рекомендациями. Мы обнаружили, что он быстро учится, энергичен и так неизменно вежлив и внимателен к клиентам, что Жак, мой метрдотель, написал в его первой характеристике, что этот молодой человек демонстрирует «высочайший профессионализм».

Но надо было знать французское трудовое законодательство. Во время испытательного срока мы могли уволить Клода без особых хлопот; после шести месяцев работы, однако, считалось, что официант уже является полноправным сотрудником, обладающим по закону длинным перечнем нерушимых прав. В этом случае избавиться от него уже было в высшей степени трудно, и стоило это дорого.

Наш с Клодом медовый месяц продолжался ровно до того дня, когда был окончен полугодовой испытательный срок. То, на что раньше Клоду требовалось полчаса – например, полировка серебряных подсвечников, – теперь вдруг стало занимать у него часа полтора. Или больше. Жак, ярый приверженец хороших манер, холодно порекомендовал Клоду поторапливаться, но этот противный тип только пожал плечами и сказал, что он работает так быстро, как может. Когда Клод в первый раз подал свой рабочий лист с указанием сверхурочной работы, Жак, которого обычно отличали сдержанность и холодная элегантность, вышел из себя и швырнул эти бумаги ему в лицо, обозвав мальчишку болваном. Однако у паренька были стальные нервы. Он и глазом не моргнул. Он просто подобрал бумаги с пола и аккуратно положил их на стол Жака, отлично зная, что закон защитит его от «капиталистов-эксплуататоров».

Клод не только с точностью до минуты указал в этих бумагах свою сверхурочную работу, но и потребовал дополнительно 6,6 дня оплачиваемого отпуска в виде компенсации за то, что мы нарушили его право работать только тридцать пять часов в неделю. Такова уж природа ресторанного бизнеса – работа сверхурочно, разумеется, неизбежна; неудивительно, что другие наши сотрудники скоро стали жаловаться на Клода, который не выполнял свои обязанности и заставлял таким образом более сознательных членов команды доделывать за собой.

Кульминации вся эта история достигла тогда, когда Мехтаб подала мне ведомости о зарплате Клода. За тот год, что он работал у нас, «Бешеная собака» выплатила ему семнадцать тысяч евро одной зарплаты плюс еще три раза по столько же в виде всяких социальных и пенсионных налогов. «Бешеная собака» оставалась должна ему еще десять недель оплачиваемого отпуска.

Клод был аферистом, а не официантом.

Я позвонил в лионский ресторан, поговорил с его владельцами, и они в итоге признались, что Клод проделал с ними тот же фокус, и в конце концов им пришлось составить для него отличные рекомендации просто для того, чтобы избавиться от этого мошенника. Я велел Жаку уволить его. Что тот и сделал.

Но мальчишка вернулся – с представителем профсоюза.

– Все очень просто, мсье Хаджи. Увольнение этого молодого человека незаконно.

Мехтаб использовала всю поэтическую изощренность урду, чтобы проклясть семью этого профсоюзного деятеля до такого-то колена. Жак рвал и метал.

Я поднял руку и попросил их обоих помолчать.

– Объяснитесь, мсье Леклер. Этот человек – жулик. Мошенник. Как этого может быть недостаточно для увольнения?

Клод выглядел таким же безмятежным, как и всегда, и весьма мудро не говорил ни слова, предоставляя вести переговоры профсоюзному деятелю.

– Ваши обвинения несправедливы и голословны, – мягко заговорил Леклер, складывая пальцы домиком и задумчиво поджимая губы. – И, что, возможно, самое существенное, совершенно бездоказательны.

– Это неправда, – вмешался Жак. – Я весьма тщательно задокументировал, как Клод намеренно тянет время, выполняя свою работу, даже самые простые задания вроде того, чтобы накрыть на стол. У него это занимает в четыре раза больше времени, чем у остальных.

– Мы согласны, Клод – не самый расторопный работник, но это еще не достаточная причина для того, чтобы уволить его, тем более что ваши же собственные записи хвалят его за «высочайший профессионализм». Нет-нет, мсье Жак, вы поступили неправильно. Ему требуется столько времени на выполнение ваших заданий как раз из-за профессионализма, который вы так высоко оценили ранее. Скажите мне, вы когда-нибудь были не удовлетворены его работой после того, как она была закончена? Она была выполнена небрежно? Я не смог найти в его деле никаких жалоб на качество работы, только на время, которое ему требовалось, чтобы завершить ее.

– Ну да, это правда…

– Таким образом, в суде мы сможем весьма убедительно доказать, что работа занимала у него больше времени именно потому, что он так заботился о качестве ее выполнения…

– Это возмутительно, – заявил Жак. Лицо его приобрело опасный свекольный оттенок. – Все мы прекрасно понимаем, чем занимается Клод и в чем тут вообще дело. Он вымогатель. Он нарочно раздул цифры в своих рабочих листах. Мсье Леклер, вы сговорились с мошенником. Поверить не могу, что вы приняли его сторону.

Дородный Леклер ударил кулаком по столу:

– Возьмите свои слова обратно, мсье Жак! Вы уволили Клода незаконно, а теперь подвергаете сомнению мою профессиональную порядочность, чтобы замести следы. Ну, вам это не удастся. В отношении подобных дел законы весьма однозначны. Вы должны немедленно восстановить Клода в должности. Или, если вы желаете с ним расстаться, вам следует предложить должного размера выходное пособие, как полагается по закону, а не ту жалкую сумму, которую вы выдали ему вчера.

Я посмотрел на Мехтаб, которая яростно подсчитывала что-то в блокноте.

– А если мы откажемся?

– Тогда профсоюзу придется вызвать вас в арбитражную комиссию с обвинением в неправомерном увольнении, и это будет ужасно. Это я вам обещаю. Мы непременно сделаем так, чтобы на заседании присутствовала пресса и чтобы вы были справедливо обличены как эксплуататоры трудящихся.

– Это шантаж.

– Называйте как хотите. Мы просто следим за тем, чтобы члены профсоюза не становились жертвой злоупотреблений со стороны собственников и чтобы вы платили им, как положено по закону.

Я встал.

– Довольно. Мехтаб, дай им то, чего они хотят.

– Гассан! Это зарплата за два года и еще отпускные. Чтобы избавиться от этой свиньи, нам придется потратить сто девяносто тысяч евро!

– Мне все равно. С меня довольно. Клод мутит воду, и, если мы его оставим, нам в итоге это будет стоить дороже. Заплати ему. Он все предусмотрел.

Клод мило улыбался и даже, я думаю, собирался поблагодарить меня за щедрость, хотя я говорил тихо и подчеркнуто обращался к мсье Леклеру.

– А теперь выведите эту дрянь из моего ресторана.

Поль Верден был одним из первых высококлассных шеф-поваров Франции, который понял, что ресторанный бизнес в наше время полностью изменился и что великие французские рестораны, как раковые больные, чудом доживали последние дни. Французское правительство сделало для нас выживание в условиях экономического спада совершенно невозможным. Тридцатипятичасовая рабочая неделя; пенсионные выплаты и десятки «социальных» налогов; эта малопонятная бюрократия, требовавшая полдюжины бухгалтеров и адвокатов. В ту зиму правила, ограничения и дополнительные расходы толкали нас все ближе и ближе к краю пропасти.

Поль, конечно, обнаружил эти финансовые проблемы на горизонте раньше остальных и вполне успешно справлялся с ними, пока они не достигли своего апогея. В частности, он изучил историю французских модных домов, переживших пятьдесят лет назад подобную встряску. Он хорошо усвоил их уроки. Он заметил, например, что трудоемкая высокая мода, находившаяся на вершине пирамиды, создала модным домам репутацию во всем мире благодаря смелым новым решениям, но лишь немногие современные женщины могли себе позволить покупать их продукцию. В результате ателье высокой моды теряли деньги.

А вот более низкие этажи той же пирамиды – линии по производству готовой одежды и лицензии на производство парфюмерии, наоборот, приносили деньги. Дальновидные импресарио мира моды, такие как Бернар Арно в «LVMH», эффективно использовали эти линии для того, чтобы обратить в деньги прекрасную репутацию, созданную нерентабельной высокой модой, находящейся на верхушке их империй.

Интуитивно Поль понял, что его «Золотой петух» был кулинарным эквивалентом высокой моды от Кристиана Диора, и потому он спустился на нижестоящие уровни гастрономической пирамиды, чтобы заработать денег. Он давал свое имя всему: от столового белья до оливкового масла. Поль продемонстрировал нам, как это делается, и явился вдохновителем и образцом для подражания всем, целому поколению менее значительных шеф-поваров, пытающихся создать свой гастрономический бизнес в это трудное время.

Так что можете себе представить, насколько я был потрясен, когда наконец понял, что успех Поля оказался мнимым. Он обанкротился и погиб. Словно в подтверждение, что на французской земле больше не стало места для той высокой кухни, какой мы ее знали, – даже если никто до сих пор и не признавал этого факта.

Если я и тешил себя какими-то иллюзиями относительно моего собственного ресторана, то выходное пособие, которое мы выплатили Клоду, тут же сорвало пелену. Чистая прибыль ресторана за прошлый год составила 87 евро при обороте в 4,2 миллиона евро. За год до того «Бешеная собака» потерпела 2200 евро убытка. После вынужденной выплаты 190 000 евро Клоду (это были траты, не запланированные в бюджете) мы должны были прийти к новому году с большим дефицитом. Все сводилось к следующему: чтобы не понести убытков, заполняемость ресторана должна была держаться на уровне 93 %. На данный момент среднегодовая заполняемость зала «Бешеной собаки» составляла 82 %.

Внезапно я понял, как Поль начал скатываться по этому скользкому склону, потихоньку занимая деньги, чтобы покрыть убытки, – немного в одном месте, немного в другом каждый раз надеясь, что следующий год непременно будет лучше. Даже если бы я не отдавал себе полного отчета в том, что это все означает и куда скатывается «Бешеная собака», мне об этом постоянно напоминала моя сестра, в ресторане, где она занималась бухгалтерией, и дома, в моей квартире, где жила в одной из комнат.

В тот вечер после работы я вернулся домой (я жил в многоквартирном доме за мечетью Мусульманского института), бросил ключи и телефон на столик в коридоре и прошел на кухню. Тарелка с едой, которую Мехтаб всегда готовила для меня на ночь, уже ждала меня на столе: по ложке пюре из баклажана и картофеля в йогурте. Но Мехтаб не спала, как обычно в столь поздний час, а сидела в ночной рубашке у кухонного стола перед чайником чая с пряностями. Глаза у нее были красные и припухшие.

Она встала, налила мне стакан газированной воды из холодильника и подала салфетку.

– Плохи дела, – сказала она. – Теперь я это поняла. Скоро пойдем на улицу торговать бхелпури.

– Мехтаб, прошу тебя. Я очень устал. Не изводи меня на ночь глядя.

Несколько минут она задумчиво посасывала свою нижнюю губу. Я видел, что настроение у нее боевое. Она сказала:

– А что с этой Изабель? Почему она больше не звонит?

– Мы расстались.

– Ай-и-и, ты ее бросил. Ты как подросток, Гассан.

– Я иду спать, Мехтаб. Спокойной ночи.

Конечно, Мехтаб сумела задеть меня за живое – меня совершенно доконали ее слова о том, что нам придется торговать на улицах бхелпури, – и я всю ночь ворочался с боку на бок. Глубокой ночью я вдруг вспомнил о поездке, которую совершил всего за месяц до того, в зеленое местечко под Парижем. Один из моих поставщиков птицы только что открыл новую фабрику и, очень гордый своим предприятием, оснащенным по последнему слову техники, пригласил меня на экскурсию. Фабрика была размером с ангар на аэродроме, там пахло палеными перьями и куриным пометом. Внутри меня встретили цыплята, падающие по трубе в загон, где ждали северо-африканцы в шапочках, белых халатах и резиновых сапогах. Мужчины, тучные, но неожиданно грациозные, хватали кудахтающих птиц одну за другой за их чешуйчатые лапки и в едином ритме засовывали эти лапки в зажимы, закрепленные на транспортере, так что цыплята повисали вниз головой, болтаясь под конвеерной лентой, этим ковром-самолетом, направлявшимся прямо к черной заслонке, закрывавшей отверстие в стене.

Миновав это отверстие, цыплята, свисавшие вниз головой, с трепещущими сердечками и дрожащими гребешками, попадали в темное, теплое и тесное помещение. Их путь освещали неяркие успокаивающие сиреневые люминесцентные лампы наверху. Птицы, мгновенно угомонившись, переставали пищать и бешено хлопать крыльями и только изредка кудахтали. Конвеер плыл дальше, мягко и неумолимо, к очередной заслонке. Когда молчавшие уже птицы заворачивали за угол, их голова легко касалась невинной на вид проволоки. Электрический разряд, поражавший в голову, мгновенно оглушал их. Потом их ждала еще одна проволока – как раз тогда, когда они проходили последнюю заслонку.

Они не видели вращающегося лезвия, похожего на электрическую открывашку для консервов и готового перерезать им горло, не слышали, как их кровь брызжет на стальные стенки. Они не видели, как над ними наклоняется мясник в кольчужной перчатке с ножом наготове, чтобы дорезать недорезанные шеи, и как стоящие внизу лотки наполняются кровавой жижей. А я видел. Я видел, как мертвые птицы продолжали свой путь по автоматизированной линии, попадая в металлическую коробку, где их обдавали кипятком, чтобы легче выщипывались перья, и где валики сдирали их белую одежку, так что они появлялись из нее уже розовыми и голыми, готовыми для того, чтобы мужчины и женщины, сидевшие на своих постах, могли разрезать их на куски, упаковать и увезти.

Вот какое видение посетило меня в беспокойной грезе между сном и явью, и оно вернуло мне равновесие. Это воспоминание о цыплятах, влекомых на убой, напомнило мне, что в жизни бывают моменты, когда мы не видим, что ждет нас за поворотом, но именно в такие моменты, когда нам не ясен путь, лежащий впереди, мы должны отважно держать себя в руках и просто переставлять ноги одну за другой, делая во тьме вслепую шаг за шагом.

Как раз перед тем как заснуть, я вспомнил одно из любимых высказываний дяди Майюра, которое он часто повторял мне, тогда еще маленькому мальчику, когда мы, рука в руке, шли по трущобам Мумбая. «Гассан, Аллах дает и Аллах забирает, – говаривал он, энергично качая головой. – Запомни навсегда вот что: его воля делается явной, только когда приходит пора».

И вот я приступаю к рассказу о последнем важном событии тех странных дней. После увольнения Клода мы с Жаком искали официанта ему на замену. Мы проинтервьюировали уж не знаю сколько кандидатов – женщину из Уэльса с кольцом в носу; серьезного турка, который выглядел многообещающе, но очень плохо говорил по-французски; француза из Тулузы, резюме которого выглядело прекрасно, но который, как оказалось, был трижды арестован за поджог машин во время студенческих волнений. В итоге мы наняли сводного брата Абдула, одного из наших лучших официантов, который обещал, что будет лично отвечать за него.

И вот, когда наши утомительные поиски подходили к концу, однажды под вечер Жак заглянул ко мне в кабинет и объявил, что внизу какой-то повар хочет увидеть меня лично.

Я оторвался от инвентаризационной описи, которую изучал.

– Это еще что? Вы прекрасно знаете, что нам не нужен еще один повар.

– Она говорит, что работала с вами раньше.

– Где?

– В «Плакучей иве».

Я давно не слышал этих слов. В устах Жака они оказались для меня как удар молнии. Сердце мое бешено забилось.

– Пришлите ее сюда.

Не могу не признать, что в том душевном состоянии, в котором тогда пребывал, я так разволновался, что почти ожидал, что в дверь войдет мадам Маллори.

Но конечно, это была не она.

– Маргарита! Какой чудесный сюрприз!

Она нерешительно стояла в дверях моего кабинета, застенчивая и робкая, какой и была всегда, и ждала, когда я приглашу ее зайти. Я тут же вышел из-за стола, мы обнялись и поцеловались, и я нежно провел мою давнюю любовницу и коллегу по кухне к себе в кабинет.

– Прости, что я так, без предупреждения, Гассан. Надо было бы позвонить.

– Чепуха. Мы же старые друзья. Так. Садись… Что делаешь в Париже?

Маргарита Боннье, в платье с рисунком из лилий и кардигане, с сумочкой из телячьей кожи на плече, нервно теребила крестик, висевший у нее на шее, поднося его к губам, совсем как много лет назад, когда нас терроризировала мадам Маллори. Она, конечно, несколько отяжелела; из натуральной блондинки превратилась в крашеную. Но сквозь все наносное проступала былая мягкость, которую ей удалось сохранить, и хотя неумолимые годы оставили свой след, я видел свою подругу давно минувших лет такой, какой помнил.

– Я ищу работу.

– В Париже?

– Я вышла замуж. За того механика, Эрнеста Боршо. Помнишь его?

– Помню. Мой брат Умар обожал машины. Они с Умаром вместе возились с моторами. Уж не знаю, что они с ними делали.

Она улыбнулась.

– Теперь Эрнест дилер по продаже «мерседесов» и «фиатов». У нас двое детей. Мальчик и девочка. Девочке, Шанталь, восемь. Алену всего шесть.

– Чудесно. Поздравляю.

– Мы с Эрнестом развелись. Два месяца назад оформили все документы.

– О, – сказал я. – Прости.

– Я с детьми переехала в Париж. У меня тут сестра. Нам всем нужна была перемена обстановки.

– Да, понимаю.

Она посмотрела на меня.

– Возможно, мне следовало это сделать много раньше. Переехать в Париж.

Я ничего не сказал.

– Конечно, жизнь в городе такая дорогая.

– Да.

Маргарита минуту смотрела в окно, собираясь с духом, потом опять посмотрела на меня.

– Прости меня за такую наглость, но… – Она старалась говорить уверенным тоном, однако у нее получился только шепот. – Тебе не нужен помощник су-шеф? Я согласна на любую должность. Горячая кухня. Холодная кухня. Десерты.

– Боюсь, что нет. Мне так жаль. Я не могу себе позволить взять на работу еще одного человека.

– О! – вздохнула она.

Маргарита в панике оглядела мой кабинет, пытаясь понять, что ей делать дальше. Я заметил, что ее плечи были страшно напряжены, а потом вдруг опали от этой неудачи. Она встала, чтобы попрощаться, цепляясь за свою сумочку, словно для того, чтобы удержать равновесие. Она улыбалась, но ее губы немного дрожали.

– Прости, что потревожила тебя, Гассан. Надеюсь, ты не обиделся. Понимаешь, ты единственный ресторатор в Париже, с которым я знакома, и я не знала, к кому я еще могу…

– Сядь.

Она посмотрела на меня, как испуганная девочка, зажав губами крестик.

Я указал на стул.

– Садись.

Маргарита послушно села.

Я взял трубку и позвонил Пико.

– Добрый день, Андре. Это Гассан. Скажите, вы уже нашли человека на место в холодной кухне?.. А, не вышло. Да. Да. Я знаю. Они себя ужасно держат сейчас. Примадонны. Но знаете, это прекрасно, что с тем парнем ничего не вышло, потому что у меня есть для вас идеальный кандидат… Да. Да. Не беспокойтесь. Я с ней работал в «Плакучей иве». Первоклассный су-шеф. Трудолюбивая. Огромный опыт. Говорю вам, друг мой, вы мне спасибо скажете… Нет, не думаю. Она только что переехала в Париж… Я скажу ей прийти немедленно.

Когда я положил трубку, я, к своему ужасу, увидел, что Маргарита не рада тому, что я нашел для нее место на Монпарнасе. Она всхлипывала, уткнувшись в платок, и не могла говорить. Она все плакала, а я не знал, что делать, куда смотреть. Потом, дрожа от волнения, все еще опустив голову, она протянула через стол руку, ища ответного прикосновения.

Я понял, насколько тяжело ей было все это время.

Я понял, что это единственное, что она может сделать.

И я протянул ей свою руку, и оба мы молчали, когда наши пальцы встретились.

 

Глава восемнадцатая

Неяркое мартовское солнце скрылось за крышами Парижа. В этот час ресторан погружается в мрачное состояние, которое овладевает им в странное время между утренним действом и вечерним спектаклем. Работники, возвращавшиеся после двухчасового перерыва, усталые и недовольные, не были уверены в том, что смогут еще раз собраться с духом перед поздним выступлением. Сам обеденный зал, такой жизнерадостный в ярких вечерних огнях, которые должны были зажечься через несколько часов, но окутанный сейчас какой-то несвежей дымкой, оставшейся от утренней смены, выглядел запущенным. Тяжело было не прийти в уныние. Конец зимы трепетал в складках бархатных портьер; перевернутая булочка, как дохлый таракан, лежала под стулом, нижней корочкой кверху.

Я был, как всегда, на кухне, тушил в сковородке лук и чеснок, постепенно погружаясь в тот транс, который всегда завладевает мной, когда я готовлю. Однако почему-то в тот сумрачный мартовский вечер я не погрузился в него полностью, а словно завис на краю, на границе между двумя мирами, как будто знал, что должно случиться нечто очень важное.

Потряхивая плюющуюся сковородку, я слышал сквозь кухонную дверь, как топают в холле возвращающиеся официанты. Я слышал, как гудит пылесос и как подмастерье выбивает из кофеварки кофейную гущу. Потихоньку холодную пустоту, которая заполняла ресторан всего несколько минут назад, сменил обычный гул и работа. Точили ножи, с хлопками расправляли свежие скатерти, было слышно, как наверху ездит туда-сюда каретка принтера у бухгалтеров. И вскоре атмосфера уныния рассеялась.

Разносчик грубо просунул «Франс суар» в окошечко для почты, и она шлепнулась на коврик. Эта газета была старой привычкой Жака, с которой он упрямо не желал расстаться даже в наш цифровой век. Он подобрал газету, унес ее за столик в глубине, где его официанты усаживались наскоро пообедать перед вечерней сменой жаренными на гриле колбасками андуйет.

С газетой под мышкой Жак сел сзади вместе с остальными. Он положил себе порцию потрошков с рисом, салат из помидоров и принялся за еду, читая газету. Вдруг он издал какое-то странное бульканье и бросил вилку. Прежде чем остальные могли спросить у него, что случилось, он уже вскочил на ноги и бросился через обеденный зал. Эти мерзавцы, которые больше всего на свете любили хороший скандальчик, повскакали с мест и бросились за ним, надеясь оказаться свидетелями того, что обещало быть первоклассной потасовкой.

Так они и примчались на кухню. Они вломились в двери, запыхавшиеся и возбужденные. Мы на кухне спокойно лущили горох, шинковали лук-шалот и срезали с мяса лишний жир, но замерли, не зачистив очередной отбивной. Все обернулись, чтобы посмотреть на Жака, который тряс в воздухе вечерней газетой и что-то мычал.

Я подумал: о нет, только не это. Опять? Прошлым вечером у Жака с Сержем чуть не дошло до мордобоя, каждый из них обвинял другого в испорченном заказе. Краем глаза я увидел, что Серж перехватил баранью ножку за косточку и держал ее теперь как дубинку, готовый задать трепку и Жаку, и любому другому официанту, у которого хватит ума спровоцировать его. Я был, признаюсь, в полном изнеможении. Силы мои были на исходе, и я не мог вынести еще одной свары между сотрудниками.

– Шеф! Шеф!

Жак обвиняющим жестом ткнул в мою сторону свернутой в трубочку газетой.

– Третья звезда! «Мишлен» только что дал вам третью звезду!

Когда утихли первые радостные крики, все обступили меня в три ряда, жадно ловя каждое слово, пока я читал вслух статью из пяти абзацев. Всех интересовало, кого повысили, кого понизили. И вот – полстрочки, сообщающие всему Парижу, что «Бешеная собака» стала одним из двух заведений во всей Франции, которым была присуждена третья звезда.

Я был оглушен и стоял как столб, а вокруг меня словно праздновали День взятия Бастилии. Повара, подмастерья и официанты били в кастрюли, орали, прыгали вокруг. Жак и Серж горячо обнимались, почти как любовники, кто-то плакал, кто-то обнимал кого-то и хлопал по спине, кто-то гикал от радости, и все то и дело от души пожимали друг другу руки.

А что думал я?

Не могу вам сказать. Точно не могу.

Я был очень взволнован. Мысли путались. Это была радость с привкусом горечи.

Возбужденные сотрудники выстроились в шеренгу – официанты в черном и повара в белом, как шахматные фигуры. Каждый хотел поздравить меня лично. Но я был холоден и благодарил их довольно сдержанно. Могло даже показаться, будто мне нет дела до происходящего и я наблюдаю всеобщую радость издалека.

Но подумайте только: всего двадцать восемь ресторанов Франции были удостоены трех звезд, и мой путь к этой третьей звезде был таким долгим и трудным, что я все не мог поверить, что достиг цели. Или, по крайней мере, не мог поверить этой половине строчки в обычной вечерней газете. И Сюзанна, стоявшая почти в конце шеренги, словно прочла мои мысли и вдруг спросила:

– А что, если репортер просто что-то не так понял?

– Дерьмо! – завопил Серж с другого конца кухни, грозя ей деревянной ложкой. – Что с тобой, Сюзанна? Вечно найдешь, что плохого сказать.

– Это неправда!

К счастью, в этот момент нас прервала Максин, которая, ломая руки, спускалась из офиса наверху, чтобы сообщить мне о том, что мне звонит мсье Барто, генеральный директор «Справочника Мишлен», и хочет срочно со мной поговорить. Пока я поднимался по винтовой лестнице, шагая через две ступеньки, сердце мое билось глухо. Я исчез в башенке под крики своих работников, желавших мне удачи.

Я глубоко вздохнул и взял трубку. После обычных притворных вежливых фраз Барто спросил:

– Вы читали сегодняшнюю вечернюю газету?

Я сообщил ему, что читал, и прямо спросил, правда ли то, что нам присудили третью звезду.

– Чертовы газеты, – наконец сказал он. – Да, это правда. Я должен вас поздравить.

Только тогда я позволил себе поверить этой потрясающей новости.

Судьба наконец-то повернулась ко мне лицом.

Мсье Барто продолжал что-то говорить о каких-то процедурных вопросах, а я изо всех сил старался уследить за его витиеватой речью. Похоже, от меня ждали, что я появлюсь на обеде по поводу награждения в Канне.

– Знаете, вы единственный иммигрант во Франции, который получил третью звезду. Это большая честь.

– Да-да, – сказал я. – Конечно. Огромная честь.

– Мне пришлось за вас повоевать. Не все мои коллеги считают, что повара… как бы это выразиться… из экзотических краев способны должным образом почувствовать французскую кухню. Это нечто новое. Однако такова жизнь. Мир меняется. Должен меняться и «Справочник Мишлен».

Он, конечно, лгал, и я не знал толком, что ему сказать. Не Барто вступился за меня, это я знаю точно; он был бы среди последних, кто проголосовал за меня. Успех мне обеспечили в высшей степени беспристрастные отчеты инспекторов, поданные после тайного посещения нашего ресторана и дважды обсуждавшиеся на уровне комитета. Эти инспектора стойко служили истине в том виде, в котором они ее понимали.

– Мсье Барто, – наконец сказал я, – благодарю еще раз вас и инспекторов комитета. Но простите меня. Мне надо идти. Ресторан открывается меньше чем через два часа. Вы понимаете.

 

Глава девятнадцатая

Тем волшебным вечером в конце марта, который принес мне третью звезду, к концу вечерней смены у меня на языке вдруг появилось ощущение чего-то легкого, сладкого, тающего, вкусного, чего-то вроде фисташковых мадленок, клафути с анисом или моего знаменитого горького вишневого сорбета. В духовке оставались только два суфле. Кондитер Сюзанна старательно доделывала последние заказы. Я подошел к ее столу, встал рядом, и вместе мы стали выкладывать компот, сваренный вместо воды на божоле, в хрустящие корзиночки, только что вынутые из духовки, – и ложечку маскарпоне, последний штрих в приготовлении моих тартинок tarte au vin. И можно было заметить, как постепенно остывает в это время суток кухня «Бешеной собаки», по мере того как одна за другой выключались ее плиты.

Клиенты в зале складывали салфетки на край тарелки, словно выбрасывали белый флаг. Я из своего окошка видел, как они под разными углами вытягивают ноги под столом, как наваливаются на столы всем телом, словно мясное суфле.

Жак и прочие все еще гудели, но уже не так громко. А дальше началось бесконечное вычитание, уменьшение порций и сворачивание. Официанты уносили тарелки, запятнанные соусом, и хрусталь со следами вина, смахивали корочки и крошки со столов. Наступило время подавать бодрящий кофе и птифуры; дижестивы в граненом хрустале и добрые гаванские сигары, предусмотрительно положенные в кармашки на табуреточках для ног.

– Жан Пьер! – окликнул я, снимая заляпанный халат. – Принесите мне чистый!

Первой меня увидела пара из Австралии, сидевшая в углу обеденного зала, который мы называли «Сибирью», но они не были уверены, я ли это. Я шел дальше, и по залу пронесся шепот, и Жак, оторвав взгляд от своих записей, встал мне навстречу.

Граф де Нанси сидел за своим обычным столиком в правом дальнем углу ресторана с двумя гостями, старшими компаньонами из банка «Лазар фрэр». Он поднял руку, покрытую старческими пятнами, этот пожилой аристократ, которому стоило огромных усилий встать, приветствуя меня. Не успел я опомниться, как мэр Парижа со своими гостями тоже встали. И модельер Кристиан Лакруа, и великий голливудский актер Джонни Д. с дочкой, застенчиво прятавшейся за своим столиком, отделенным от других стенкой. Оживление в обеденном зале привлекло из кухни Сержа и других, и они встали у задней стены зала, присоединяясь к аплодисментам. И эти аплодисменты, которыми они чествовали меня, поздравляя с моим вступлением в высшие эшелоны французской высокой кухни, – были оглушительны.

Вот это было нечто, доложу я вам. Вот это было нечто.

Это был мой звездный час. Все эти знаменитые и выдающиеся люди аплодировали мне стоя, все мои товарищи по кухне выказывали мне такое уважение. Помню, как я подумал: «Хм, а мне это нравится. Еще, пожалуй, привыкну к такому».

Так я и стоял посередине своего ресторана, принимая поздравления, кивая в ответ в знак благодарности всем присутствующим в зале. И вот что я вам скажу: глядя на всех этих славных людей, раскрасневшихся, накормленных мной до отвала, я вдруг почувствовал, что рядом со мной возвышается фигура моего отца, сияющего от гордости.

«Гассан, – зазвучал его голос в моем воображении, – Гассан, ты им показал. Отлично».

Максин спустилась из офиса наверху, чтобы пожелать мне доброй ночи.

– Это невероятно, шеф! – говорила она, раскрасневшись от возбуждения. – Мы приняли за вечер семьсот заказов на столики, мы завалены имейлами, телефон все еще трезвонит – теперь звонят из обеих Америк; новость разошлась в Интернете. У нас уже заказаны все столики до апреля будущего года. Такими темпами у нас к концу месяца все будет расписано на два года вперед. И вот – вам срочные сообщения из «Люфтганзы», «Тайсон фудс» и «Юнилевера». Они, наверное, звонят, чтобы сделать какие-нибудь выгодные предложения, а?.. Что с вами? Почему вы так печальны?

Потеряешь звезду «Мишлен» – и посещаемость упадет на 30 %. Получишь звезду «Мишлен» – и посещаемость подскочит на 40 %. Это только что доказала Лионская страховая компания, предлагающая страховку от «падения доходов» рестораторам, которым угрожает потеря звезды. Они провели специальное актуарное исследование.

– Ах, Максин. Я печален, потому что думаю о Поле Вердене. Мой друг – он не мог спасти себя, но спас меня.

Молодая женщина обвила руками мою шею и прошептала:

– Приходите потом выпить кофе. Я вас подожду, не буду ложиться.

– Спасибо за предложение. Очень соблазнительно, но не сегодня.

Я пожелал доброй ночи двум официантам и Сержу. Он в тот вечер уходил последним, и на прощание мы расцеловались и поздравили друг друга еще раз, а он еще несколько раз похлопал меня по спине. Наконец я закрыл дверь и остался один.

Вот и все.

Мой звездный час был позади, этот день был окончен, навсегда ушел в прошлое.

С отчетливо прозвучавшим щелчком запертого засова на задней двери я начал спускаться с головокружительных высот сегодняшнего великого вечера. На меня напала тоска, знакомое подавленное настроение, которое может по-настоящему понять только тенор, с триумфом сходящий со сцены «Ла Скала». Но такое уж это дело – кухня.

«Tant pis, – так всегда говорил Серж. – Тем хуже».

Надо уметь принимать тот факт, что рука об руку с хорошим идет и плохое.

Я убедился в том, что окна закрыты на задвижки и кладовка заперта на висячий замок. Наверху, в башенке, я проверил, все ли компьютеры выключены, все ли лампы погашены, и, направившись снова вниз, забрал со столика телефон и ключи. Выключил свет в обеденном зале. Бросил последний взгляд на ресторан, на едва светящиеся сферы, висящие в темноте, на белеющие в темноте мадагаскарские скатерти. Включил сигнализацию. А потом я прикрыл дверь.

Плющ, обвивавший вывеску ресторана с лающим бульдогом, был мокрым от вечерней росы, но эта роса не замерзла, и тогда, в первый раз в этом году, я ощутил в ночи благоухание приближающейся весны. Это был всего лишь намек, но я его почувствовал. Как обычно, я бросил взгляд вверх по склону холма, вдоль улицы Валетт. Это был мой самый любимый вид во всем Париже – купол Пантеона, освещенный желтым светом ночной иллюминации, выглядевший в ночи как яйцо всмятку. Я запер входную дверь.

Было уже за полночь, но ночной Париж опьяняет. Здесь вечно кипит жизнь. Вот влюбленная пара средних лет, рука в руке, спускается по улице Валетт. Им навстречу, вверх по холму, на красном «кавасаки» с ревом несется студент-медик из Сорбонны. Я думаю, они тоже почувствовали ее – приближающуюся весну.

Довольный, я пошел домой пешком, через темные переулки Латинского квартала, направляясь к своей квартире позади мечети Мусульманского института. Это было недалеко: пройти мимо дворца Контрэскарп, мимо вереницы североафриканских ресторанов на узкой улице Муфтар, где окна освещались зловещим красным светом грилей, в которых еще вращались вертела с остатками жирного мяса.

Где-то посередине шедшей под уклон улицы Муфтар я вдруг остановился. Вначале я не был уверен, не показалось ли мне; я снова понюхал влажный ночной воздух. Не может быть. Но в воздухе и правда витал аромат моего детства, который ни с чем невозможно было спутать, он радостно летел мне навстречу из мощенного плитняком переулка, аромат махли-ка-салан, рыбного карри моей родины, которой я не видел так давно.

Не в силах сопротивляться, я потянулся за этим неотступно преследовавшим меня запахом карри в темный переулок, в конце которого нашел только что открытый, но уже запертый на сегодня ресторанчик «Мадрас», втиснутый между двумя жутковатыми алжирскими кафе.

Над головой у меня гудел уличный фонарь. Я посмотрел в окно ресторана из-под руки, чтобы не мешал внешний свет. В обеденном зале стояла дюжина грубых деревянных столов, покрытых бумажными скатертями. На них были разложены приборы, приготовленные на завтра. На ярко-желтых стенах в простых рамках висели черно-белые фотографии сцен из индийской жизни – водоносы, ткачи за станками, набитые народом поезда на вокзале. Свет в обеденном зале уже был выключен, но яркие люминесцентные лампы на кухне еще горели, и сквозь длинный холл мне было видно, что там происходит.

На плите кипел котел с рыбной похлебкой – фирменное блюдо на завтра. Перед плитой на трехногом табурете, поставленном в узком проходе, сидел одинокий повар в футболке и фартуке, в изнеможении склонив голову над миской острой рыбы под карри.

Моя рука поднялась сама по себе, горячая и плоская, как чапати, прижатая к стеклу. Меня пронзила такая боль… Чувство утраты и тоски по маме, по Индии. По милому, шумному папе. По мадам Маллори, моей наставнице, по семье, которой у меня никогда не было, поскольку я принес ее на алтарь моего честолюбия. По моему покойному другу Полю Вердену. По моей любимой бабушке и ее вкуснейшему этроплюсу. По всем этим людям тосковал я в тот день, именно в тот день.

Потом, стоя вот так, в тоске, перед маленьким индийским ресторанчиком, я вдруг вспомнил, что сказала мне как-то мадам Маллори одним весенним утром, много лет назад. Это было в один из последних дней, когда я еще работал в ее ресторане.

Мы сидели в ее комнатах в мансарде «Плакучей ивы». На плечах у Маллори была наброшена шаль, она пила чай, устроившись в любимом кресле бержер, глядя на голубей, воркующих под окном в ветвях ивы. Я сидел напротив нее, погрузившись в «De Re Coquinaria» Апиция и делая заметки в своей записной книжке в кожаном переплете, которая остается со мной до сегодняшнего дня. Мадам Маллори поставила чашку на блюдце, нарочно звякнув погромче. Я поднял голову.

– Когда ты уедешь отсюда, – сказала она, – ты, скорее всего, забудешь большую часть того, чему я тебя научила. Тут ничего не поделаешь. Если же ты запомнишь хоть что-нибудь, я хочу, чтобы это был совет, который дал мне мой отец, когда я была еще девочкой. Тогда из нашей семейной гостиницы только что съехал знаменитый писатель – очень капризный клиент. «Гертруда, – сказал мне отец. – Никогда не забывай, что сноб – это тот, кто начисто лишен вкуса». Я забыла этот превосходный совет, но, надеюсь, ты не будешь настолько глуп.

Маллори отпила еще чая, потом многозначительно посмотрела на меня своими необычно яркими и блестящими для пожилой женщины глазами, таким голубыми и проницательными.

– Я не очень складно умею говорить, но хочу сказать тебе, что в какой-то момент своей жизни я сбилась с дороги, и я верю, что ты был ниспослан мне – может быть, моим любимым отцом, – чтобы вернуть меня миру. И я благодарна тебе за это. Ты заставил меня понять, что хороший вкус – это не то, что снобы получают по праву рождения, но божий дар, который можно обнаружить в самых неожиданных местах и у самых неожиданных людей.

И вот, глядя на измученного владельца «Мадраса», сжимавшего миску простой, но такой вкусной рыбной похлебки в конце рабочего дня, я вдруг понял, что отвечу этому невыносимому человеку, когда он в следующий раз сообщит мне, какая это честь для меня, единственного иностранца, когда-либо завоевывавшего место среди французской гастрономической элиты. Я передам ему слова Маллори о парижских снобах и, может быть, дам ему немного подумать о них, а потом наклонюсь к нему и спрошу, слегка брызнув слюной:

– А? Как вы думаете?

На церкви неподалеку пробило час. Впереди, пробуждая мою совесть, замаячили заботы завтрашнего дня. Я в последний раз взглянул на «Мадрас» и, отставив сантименты, развернулся на каблуках и пошел дальше по улице Муфтар, оставляя позади дурманящий запах махли-ка-салан, летучее напоминание о том, кем я был, быстро развеивавшееся в парижской ночи.

 

Глава двадцатая

– Гассан? Это ты?

Из кухни пентхауса раздавалось позвякивание намываемой в раковине посуды.

– Да.

– Это потрясающе! Три звезды!

Мехтаб вышла в коридор. С новой эффектной прической, глаза подведены, как у мамы, в лучших шелковых сальвар-камиз, она улыбалась и протягивала мне навстречу руки.

– Ага. Неплохо так, – сказал я, прищелкнув языком, как было заведено в детстве.

– Я так тобой горжусь. Ах, как жаль, что с нами нет мамы и папы. Мне кажется, я сейчас расплачусь.

Однако по ее виду было совсем не похоже, что она готова была заплакать. Вместо этого она меня больно ущипнула. Я охнул. Она погрозила мне пальцем; золотые браслеты на ее руке яростно зазвенели.

– Ах ты, паршивец! Не позвонил мне и не рассказал! Позоришь меня перед соседями! Почему я должна узнавать такие новости от чужих?

– Ах, Мехтаб, я хотел, понимаешь, но был ужасно занят, да. Узнал только перед открытием, телефон все время трезвонил, клиенты приходили. Каждый раз, когда я пытался тебе позвонить, на меня валилось одно дело за другим.

– Отговорки.

– Так кто тебе рассказал?

Лицо Мехтаб внезапно смягчилось. Она приложила палец к губам и сделала знак, чтобы я шел за ней.

В гостиной на нашем белом кожаном диване сидела Маргарита, ее глаза были закрыты, она засыпала; голова ее медленно клонилась назад, но в последний момент падала вперед. Она обеими руками обнимала сына и дочь, которые сладко спали, уложив голову ей на колени, свернувшись клубочком под одеялами, которые были извлечены из личного запаса Мехтаб. Личики детей не выражали ничего, кроме глубочайшей и трогательной невинности.

– Они такие милые, правда? – прошептала Мехтаб. – И послушные. Съели весь мой обед.

На лице моей сестры было написано полное счастье – счастье от того, что в доме наконец-то появились дети. Она всегда мечтала о детях, но этой мечте так и не суждено было сбыться – не судьба.

Но потом она проворчала, совсем как тетя, с таким выражением лица, будто набрала полный рот лимонов:

– Она единственная из твоих друзей, кто рассказал мне, что ты получил звезду. – Мехтаб опять ущипнула меня, но на этот раз не так сильно. – Принесла мне эту газету, «Франс суар». Такая милая девушка. И рассказала мне все о своем муже. Вот ведь скотина! Они столько выстрадали, и она, и малыши… И почему ты мне не рассказал, что она переехала в Париж?

К счастью, на данный момент я оказался спасен от очередной атаки Мехтаб, потому что Маргарита открыла глаза и увидела, что мы смотрим на нее из дверей. Нежная улыбка озарила ее лицо. Она подняла палец, предлагая нам подождать, и медленно, осторожно освободилась от ручек своих детей, которые все еще продолжали крепко спать.

В коридоре мы тепло обнялись и поцеловались.

– Поверить не могу, Гассан. Так здорово.

– Для меня это был просто шок. Гром среди ясного неба. – Я взял обе ее руки и крепко сжал, глядя ей прямо в глаза. – Спасибо, Маргарита, что пришла сюда. Что рассказала все моей сестре.

– Мы пришли сразу же, как узнали. Это было настолько невероятно. Мы должны были прийти и поздравить тебя. Немедленно! Неслыханный успех… Мадам Маллори была права!

– Я думаю, там, на небе, именно это она сейчас и говорит папе.

Мы рассмеялись.

Мехтаб, войдя в образ тетушки, свирепо шикнула на нас, прижав палец к губам, и сделала знак, чтобы мы перешли говорить в другой конец квартиры, на кухню. Там мы взяли себе по табурету от мраморного стола, и Маргарита рассказала, как у нее идут дела на Монпарнасе, какой приличный человек мсье Пико, не кричит, не тиранит персонал, как многие другие шеф-повара.

– Я никогда этого не забуду, Гассан. Мы обязаны тебе всем.

– Я ничего не сделал. Только один телефонный звонок.

Я достал из холодильника бутылку ледяного «Моэт э Шандон», откупорил над раковиной и налил шампанское в старинные янтарного цвета бокалы. Маргарита, освеженная сном, была очень разговорчива.

– Так приятно было опять увидеть твою сестру, после стольких лет. Она была к нам так добра, когда мы просто без предупреждения появились на пороге. Так добра к детям. А уж как она готовит! О-ла-ла! Совсем как ты. Она накормила нас обедом. Очень вкусно! Острая похлебка из говядины, такая густая, идеально для холодного вечера. Так не похоже на наше мясо по-бургундски.

Мехтаб сидела с царственным видом и была очень довольна, хоть явно этого и не выказывала: ее блюда так хвалили, так смаковали. Она притворялась, будто не слушает наш разговор, и накладывала мне на тарелку мой поздний ужин.

– Иди сюда, Маргарита! – сказала она, двигая по столу блюдо со сластями. – Ты должна попробовать мою морковную халву. И надо обсудить прием в честь Гассана. Меню. И кого мы позовем. – Моя сестра обернулась ко мне и почти что рявкнула: – Иди. Иди умойся!

Когда я подставил лицо под текущую воду, зазвонил телефон. Через несколько секунд послышалось топанье ног, и Мехтаб окликнула меня через дверь:

– Это Зейнаб. Возьми трубку.

Где-то вдалеке в трубке потрескивало. Звук был как сквозь толщу океана.

– О Гассан! Они так тобой гордились бы. Папа, и мама, и бабушка. Представляешь? Три звезды «Мишлен»!

Я попытался сменить тему, но она и слушать не желала. Пришлось рассказать ей все подробно.

– Удай хочет сказать тебе что-то.

В трубке загудел баритон Удая.

– Потрясающие новости, Гассан. Мы ужасно тобой гордимся. Поздравляем!

Муж Зейнаб. Удай Джоши.

Нет, не тот бомбейский ресторатор, который так бесил моего отца.

Его сын.

В Мумбае только и говорили, что об Удае и Зейнаб. Они превратили старый ресторан «Хайдарабад» в модный отель с бутиками и сеть ресторанов. Типичный мумбайский шик. Оказалось в итоге, что из всех нас именно маленькая Зейнаб была больше всех похожа на отца. Основательница империи. Всегда увлеченная большими планами, только более сведущая.

Я вспомнил о том времени, когда поженились Удай и Зейнаб, незадолго до папиной смерти. Когда папа и Удай Джоши-старший наконец встретились на свадьбе, вначале оба чувствовали себя очень неловко. Папа слишком много говорил и хвастал, а старик Джоши скучал, горбился и сжимал рукоять своей трости. Но потом оба престарелых отца, два царственных павлина, позировали вместе фотографу из «Привет, Бомбей!» для снимка на развороте и статьи, которая заняла в итоге пять страниц популярного журнала. После этого старики оба смягчились и проговорили до поздней ночи.

Когда мы с папой встретились позже, он сказал:

– Этот старый павлин… Я выгляжу гораздо лучше его, правда? Как думаешь? Он совсем дряхлый.

Я помню, как стоял вместе с папой поздно ночью, когда торжество было в самом разгаре. Увешанный украшениями слон нес на себе новобрачных, выступая по газону. Слуги в белых кителях, высоко поднимая подносы, уставленные бокалами шампанского, умело лавировали между гостями, блиставшими драгоценностями. Приглашенных было тысяча двести человек. В центре главной палатки стояла серебряная миска с белужьей икрой. Политики подходили к ней, активно орудуя локтями, и накладывали себе икру прямо половниками – по две тысячи долларов за порцию.

А мы с папой просто смотрели, стоя в сторонке, в тени, под гирляндой из маленьких лампочек, и ели кулфи, индийское мороженое, из простых глиняных мисочек. Я помню вкус холодного крема из отбеленного миндаля и то, как мы дивились на изумрудные серьги одной женщины.

– Крупные, как сливы, – все повторял папа. – Как сливы.

Муж Зейнаб сказал мне по телефону:

– Мы должны поговорить о деле. У нас с Зейнаб есть для тебя деловое предложение, которое, возможно, тебя заинтересует. Пора начать открывать в Индии французские рестораны. Тут крутится куча денег. У нас уже есть необходимое финансирование.

– Да-да. Давайте выделим время и поговорим. Но не сегодня. Давайте поговорим на следующей неделе.

– Обед он ест очень легкий или вообще не обедает, но всегда ест поздно ночью, когда придет с работы, – рассказывала Мехтаб Маргарите, когда я вернулся на кухню. – Это помогает ему расслабиться. И обычно он пьет чай с мятой. С ложечкой гарам-масала. Или иногда немного моих овощей. И газированную воду.

– А, я знаю эти слойки.

– Они, конечно, не из кондитерской. Я их делаю сама по рецепту вашей старой наставницы. Паста из фисташек, а в глазури немного ванильной эссенции. Попробуй.

– Лучше, чем у мадам Маллори, я думаю. И точно лучше, чем у меня.

Моя сестра так покраснела от удовольствия, что отвернулась к раковине, чтобы скрыть смущение. Я не выдержал и улыбнулся.

– Мехтаб, еще кто-нибудь звонил?

– Умар. Он собирается привезти всю семью на прием в честь твоей третьей звезды.

Умар по-прежнему жил в Люмьере и был гордым владельцем двух местных отделений «Тотал гараж». У него еще было четверо отличных мальчишек, и второй из них в следующем году должен был приехать в Париж, чтобы поступить ко мне на кухню «Бешеной собаки». Остальных Хаджи разбросало по всему земному шару. Мои младшие братья, эти разбойники, оба непоседы, годами ездили по разным странам. Мухтар разрабатывал теперь программное обеспечение для мобильных телефонов в Хельсинки. Араш преподавал юриспруденцию в Нью-Йорке, в Колумбийском университете.

– Надо завтра позвонить всем братьям, Гассан.

– Конечно, – сказала Маргарита, слегка коснувшись моего локтя, – надо, чтобы они узнали эту фантастическую новость именно от тебя.

Умар, продолжала рассказывать моя сестра, сказал, что узнает, сможет ли приехать дядя Майюр, но не был уверен, что в доме престарелых ему разрешат отправиться в Париж, потому что в последнее время ему стали отказывать ноги. Мы никак не думали, что дядя Майюр проживет дольше всех. Ему теперь было восемьдесят три. Но если вспомнить, дядя Майюр никогда ни о чем не волновался, всегда был спокоен, возможно, потому что тетя волновалась за них обоих.

Мехтаб провела рукой по волосам.

– А ты как думаешь, Маргарита? Кого еще из друзей Гассана нам пригласить? Как насчет того странного мясника, у которого все эти лавки… тот, у которого шато в Сент-Этьене?

– Ах, боже мой! Гессман. Он такая скотина…

– Ага. Я тоже так думаю. Никогда не могла понять, что Гассан в нем нашел.

– Занесите его в список! – сказал я. – Это мой друг, и я хочу его позвать.

Обе женщины посмотрели на меня. Сморгнули.

– А что ты думаешь о бухгалтерше? Эта, нервная, Максин. Знаешь, я думаю, она влюблена в Гассана.

Я предоставил этим интриганкам и сплетницам дальше планировать мою вечеринку, а сам принялся бродить по комнатам, не находя себе покоя, как если бы у меня оставалось какое-то неоконченное дело, но я не мог вспомнить, какое именно.

Я открыл дверь в кабинет.

Мехтаб положила мне на стол экземпляр «Франс суар».

И тут я понял. Я сел за стол, взял ножницы и аккуратно вырезал статью с третьей страницы. Я вставил вырезку в деревянную рамочку, наклонился и повесил объявление о присвоении мне третьей звезды на стену.

На то самое место, томительно пустовавшее на протяжении стольких поколений.