Александр Моралевич

На десерт

Что же, с наступлением осени вас, драгоценные сограждане и соотечественники.

Славная отчизна наша предоставляет всякому из нас куда как больше самых разнородных шансов отдать концы, нежели утвердиться в жизни — но вот опять, по очевидному недосмотру властей, удалось дожить до очердной осени. И, проведя лето анахоретом в деревне — вернуться в Москву.

В подмосковной деревне, само собой — лучше, чем в Москве. Потому как до сих пор «умом Россию не понять»: ведь окочурилась вся промышленность, по этой причине и взыграть бы чистоте вод и воздухов — но исчезли в окружающем деревенском пространстве все кровососущие (как то: коретра кристалинис, то есть комары, мошка и слепни). Нет отвлекающего стрекота кузнечиков, нет страстного журчания лягушек и жаб в брачный период, очевиден недород соловьев, садовых славок и горихвосток, небо решительно чисто от ласточек и стрижей, разве только вертолеты Софринской бригады ОМОНа утюжат воздушное пространство.

Большое, большое преимущество имеет деревня по сравнению с Москвой при её мириадах кровососущих чиновников и властителей. Поэтому — очень располагает деревня к вдумчивому и неспешному чтению. Чтению того, что в нынешней России именуется её художественной литературой. И в завершение этого процесса приходишь к выводу, что ВСЯ отечественная беллетристика может именоваться художественной литературой с тем же правом, с которым «жигули» могут именоваться автомобилем, МВД — правоохранительной системой, а ракеты «Булава» — ракетами.

Но так ли уж прорушно и плачевно обстоит дело? Да, на консервации сберегается ныне грандиозная система советских радиоглушилок, возглавляемая в прошлом несгибаемой (может быть, даже при посещении туалета) марксисткой товарищем Крестьяниновой. Может быть, в порядке подпирания вертикали власти, Путин еще задействует систему глушилок, но покуда этот бронепоезл стоит на запасном пути. И, отвлекшись от опрыскивания лелеемых дубов и кленов, сжираемых мучнистой росой, на средней волне 1044 метра (радио «Свобода») услышал я зачтение какого-то литературного текста — и обмер. Бах — и вот тебе вспышечный образ, бах — и очевиднейшая стилевая красота, и дальше каскадом — красота, красота!

Да, нету ни шиша своего в России, и брился я нынче бритвой «Жилетт», потому как за истекший век так и не осилила Русь выпуска безопасной бритвы. И остатки недовышибленных бандеровцами зубов в 1955 году почистил пастой «Бленд-а-мед», сработанной никак не в Кондопоге, и сел кропать заметы германской ручкой «Пеликан», заправленной американскими чернилами «Паркер», и передачей упиваюсь по приемнику «Сони», потому как своих приемников в России нетути, и восторженный текст по поводу услышанного из динамиков запузырю в Интернет на ноутбуке «Тошиба», который опять-таки маде ин не в Подольске, и друзьям

позвоню по мобильному телефону «Сименс»: вы, придурки и маловеры в

отечество — вы слышали ли вчера по радио, какой в России народился неимоверный литературный талантище?

Но тут к концу подпятила передача, ввиду чего я и плюхнулся в лужу. Ибо диктор оповестил: "Вы слушали юбилейный обзор, посвященный стодесятилетию со дня рождения Андрея Платонова".

Великого Андрея Платонова! «Как гордимся мы, современники, что он умер в своей постели!». Оценили, сколь человеколюбив был эффективный менеджер Сталин? Ведь должен был уконтрить Платонова, как многих других великих — а милостиво не тронул, позволил умереть в нищете. Как Михаилу Булгакову. Как Юрию Олеше, который на склоне лет прокармливался сочинением аннотации для пачек с маргарином. Искрометному Юрию Карловичу, который сказал:»Все люди — евреи, просто не все в этом сознались».

А перефразируя искрометного Юрия Карловича, хотелось бы мне обмолвиться: все люди нашей державы так или иначе сопричастны КГБ, только не все в этом сознались и оглашают это. Одни сопричастны — как жертвы, другие — как гонители и палачи. Да и сам я об нынешнем годе удостоился очерка в центральной печати под названием:»Мальчик, недобитый Сталиным». И вправду, всю семью накоротке добили, а мальчик, единственный младенец во всем богопроклятом Доме на набережной, волшебнейшим образом уцелел от чекистов, а потом и ещё много раз.

Уцелел, вражонок, да ещё и сгрохал к старости лет двухтомный роман «Проконтра» с эпиграфом:

КОММУНИЗМ — ЭТО ЗАСУХА,

ПОСТРАДАВШАЯ ОТ НАВОДНЕНИЯ.

А где гражданам отовариться этим возмутительным романом? А нигде, потому как не находится в России издателя этой книги. И, скорее всего, придется, как Михаилу Булгакову, дожидаться кончины — чтобы посмертно…Ведь «Мастер и Маргарита», хотя и с гадостными купюрами, увидел свет аж через тридцать лет после кончины автора. Да и то лишь потому, что Константин Симонов, замаливая множественные свои паскудства как административное лицо на ниве соцреализма — вымолил разрешение на публикацию в журнале «Москва». А не случись нравственных терзаний у Симонова — так бы и ветшала знаменательная книга в известных архивах. Точно так, как за семью печатями складируются в тех угрюмых архивах по сей день письма и другие рукописи Андрея Платонова. (Имею сведения — 441 учетная единица). Точно так — секрет, секрет! — неразглашаемы письма и другие тексты из наследия Маяковского.

Вот, может быть, и какой-нибудь нынешний младой нравственный литературный ущербник (а нынешние дни на них невероятно щедры!) — забуреет и в преддверии кончины затеет интригу по изданию «Проконтры».

А в этом романе присутствуют три наиглавных персонажа. И один из них — Ольга Евсеевна Соковнина. Ну, а в просвещеннейшем нашем обществе всяк встречный-поперечный знает, что Соковнина — это девичья фамилия боярыни Морозовой. Ага, той самой, что изображена на всесветски известной картине. И сани-розвальни с конвоем по бокам уносят боярыню к лютой кончине, а несломимая боярыня двуеперстием осеняет Русь. И не Русь покидает её, а она покидает Русь. Большая разница!

А пошедшая от этого корня Ольга Евсеевна Соковнина — она кто? ГЭБИСТКА! И аж на просторах двухтомника автор не выяснил, кто она больше, Ольга Евсеевна: красавица и многодетная мать, исполненная благородства — или великая ученая, играючи осиливающая умственно что угодно.

А почему же она, ярчайший зоопсихолог и этолог, то есть специалист по толкованию поведения животных, заарканена в ряды ГБ? А потому, что с самых первых дней создания ВЧК козлобородый рыцарь революции вовлекал в ряды ВЧК не только каннибалов, натуральных людоедов с сахалинской каторги, но и людей чрезвычайно загадочных. Как, например, Глеб Бокий. И вовсю на просторах империи, в голоде и несказанном лютовстве, проистекала гражданская война, и до тонкостных ли тут штучек с высшей нервной деятельностью — но многомудрый чекист товарищ Бокий скрупулезно вникал в труды дедушки Дурова, в исследования академиков Павлова и Бехтерева, в изыскания психоаналитика Бернарда Бернардовича Кажинского. И телекинез интересовал чекиста Бокия, и экстрасенсорика во множестве её проявлений, и передача мыслей на расстоянии…

И вот вам товарищ Сталин. Ведь неимоверные, многолетние, всегосударственные, титанические были употреблены усилия для уничтожения маршальского и прочего высшего командного состава РККА.

А что же семи пядей во лбу Ольга Евсеевна Соковнина? А вот, говорит она, обратим внимание на крысу. Совершенно мистическое, невообразимого интеллекта существо. И в противостоянии империализму, задействуй СССР как следует крысу — блистательных можно достичь результатов.

Ну, а дятлы? Это же потеха, что секретные лаборатории ГБ не обращают на дятлов никакого внимания, а ограничивается всё только скабрезным анекдотом с привязкой к личности Василия Ивановича Чапаева. Тогда как все разновидности дятла — сплошь убиквисты. То есть распространены по всему земному шару. Одни и те же обитают что в СССР, что в США. И в плане милитаризованности эти стремительные, сильные, бесстрашные и научаемые птицы — как раз то, что нам нужно. Вот — младенцев Ромула и Рема выкармливала кто? Волчица. А кто недреманно охранял младенцев? Дятлы! Поэтому — что там Сталин с постановом всей страны на уши. А мы возьмем дятлов, скорректируем их поведение — и шарах, в один день Америка лишится всего своего генералитета! И тут уж из этой обескровленной Америки хоть веревки вей.

Вот первую партию антиимпериалистических дятлов и отлавливают для Ольги Евсеевны в Воронежском заповеднике два прославленных егеря и птицелова: Аким Акимович и его племяш Семён, натуральные спасители московского Кремля. И деятельность этих двух сермяжных, простецких, из глубинки людей очень способствовала умственным потугам руководства коммунистической партии СССР.

Об этом и речь в маленьком отрывке из романа «Проконтра». И для граждан, обрушившихся после летних отпусков в пучины кризиса, автор, хотелось бы ему думать, припас несколько осветлительных, десертных минут. Плюс уверенность, что художественная литература в России пусть фрагментарно, подспудно — но всё же наличествует. Как военачаьник Боброк, спрятавший свой отряд за камнем до решающего момента.

* * *

…Да, большими мастерами ловли пернатых на клей были Семен и Аким Акимыч. И имели даже от Управления делами московского Кремля и Моссовета именное оружие и золотые часы.

Видел и горевал каждый москвич, как облюбован, облеплен Кремль галками и антисанитарным вороньём. Слышал каждый москвич, какие содомские гвалт и грай поднимают вороны на куполах и крышах Кремля. Много головотяпских и идиотских решений принимало руководство нашей страны, Но не совсем справедливо считать, что кормчие нашей страны — повально головотяпы и идиоты. Нет, многие из них почти что вменяемы, но мудрые решения не удавалось принять как раз из-за отвлекающего, осатаняющего, деморализующего крика ворон над Кремлем и в Кремле.

Меры для введения ворон в рамки принимались, и разные. Известно, кто первым делом приходит на помощь другу, влипшему в беду? Приходят друзья. И через всю планету откликнулся неразливанный наш друг: Остров Свободы, Куба. Не хуже американцев досаждали Кубе всё те же вороны. Ничего святого не было для аполитичных птиц, кляксами своего помета пятнающих завоевания революции. Но на то и щука в море, чтобы карась не дремал. Рыжие кубинские соколы ощутимо чехвостили ворон, сокращая их поголовье, и Остров Свободы отправил на выручку Кремлю чуть не сто грозных оздоровителей надкремлевского неба.

И не оправдались ожидания. Более того- грянул взрывной скандал.

Прежде всего — католическим истребителям ворон с Кубы не занравилась православная окрестность Кремля, и они рассредоточились произвольно по всей Москве. Затем произошел акт вероломнейшего предательства. Московские вороны, эти макиавеллистки, эти анастасы микояны неба, которых призваны были уничтожать кубинские соколы — вошли с этими рыжими крутоклювыми бандитами в прямой сговор Как уж там объяснялись между собой испаноязычные соколы и русское воронье, на каком птичьем эсперанто — неведомо. Но не дадут соврать наши Чухраи, Митты, братья Ибрагимбековы, Н.Михалковы и прочие кинобонзы «Мосфильма» о том, что произошло хотя бы на территории возлюбленной народом студии. На крыше главного корпуса, за ограждающими кирпичными столбиками, то и дело возникал хищный рыжий силуэт, и по бокам его. крыло к крылу, терлись всегда две вороны. И по гадостным и красноречивым, клюв к клюву, телодвижениям можно было предположить, какой на крыше идет разговор у разбойничьей троицы:

— Смекай, Ансельмо: вон та вышка с пристройками — это голубятня «Мосфильма». Коноплей там голубей кормят, сортовою твердой пшеницей. Диетические птички! Сейчас взгонят всю стаю — так ты не торопись их бить, пусть высоту наберут. Слышь, Ансельмо? Ты дождись, чтобы не пластом летели, а разновысотно, облаком. Ты тогда, пробивамши это облако, штук шесть полоснуть успеешь! Понял, Ансельмо?

— Ты, Клава, не учи ученого, поешь говна печёного, — отвечал уже вполне обкатанный в России Ансельмо.

И бил по розово-белому голубиному облаку так, что веером с высоты разлетались трупы драгоценнейших киносъемочных птиц. И на эти трупы тотчас же бросалась черномазая пернатая нечисть, разнося по крышам оранжевые потроха и полутушки киноартистов эфира.

Да, в большом горе и гневе вытаскивали киноработники из реквизитов карамультуки, пищали, трехлинейные винтовки системы Мосина,

«М-16» и «Маннлихер-Каркано» с просверленными патронниками, палили по соколам на отпуг, но хоть бы хны, палили в белый свет как в копеечку: ухом не вели на эту пальбу понаторевшие соколы, с недавних революционных времен на Кубе вполне отличая бутафорское оружие от всамделишного.

Так агонизировала голубятня «Мосфильма», и назначенные к голубеводству энтузиасты метались по двору со слезой в глазу, бессвязно крича:

— «Венсеремос», да? «Патриа а муэрте», да? Ну, Фиделек, ну, дал ты просраться всесоюзному кинематографу!

Вышедшие по этому поводу заминать международный разлад полуответственные товарищи предостерегали:

— Товарищи, товарищи, произошел биологический казус! Не превращайте его в политический! Будьте благоразумны. Как бы там ни было, но налицо имелся чистосердечный подарок друзей.

— Таких друзей — за хуй и в музей! — кричали взвинченные голубеводы, склоняясь все-таки к экономико-политической оценке беды.

И чёрт-те чем увенчалось бы дело, не выручи нас, как с случае с Наполеоном и Гитлером, нашенские морозы. В которые задрали вверх лапы, скопытились все пернатые Ансельмо, Роберто и Санчесы, и были расклеваны, растребушены и сожраны без остатка всё тем же окаянным вороньём.

После этого комендатура Кремля пыталась принимать самые разнородные меры — и попусту, попусту. Даже было высказано мнение — и от ужасности проблемы не получило даже идейно-административного отпора (!): а не провести ли вокруг Кремля очистительный крестный ход с хоругвями, мощами, наиболее намоленными иконами и во главе с Патриархом?

Было даже мнение вызвать в Кремль на борьбу с воронами Джуну, а на подверстку и усилеиие передать в ассистентки Джуне шаманку Восюхо из Кур-Урмийского района Хабаровского края и лозознатца Евтихия из Переяславля-Залесского. Но лозознатца и драпированную в медвежий кукуль Восюхо решили оставить на крайний случай, сперва прибегнув к строгой науке. От строгой науки и прибыл в Кремль козлобородый и весьма академического, обнадеживающего вида кандидат наук Метельский.

— Прежде всего, — сказал он, — я должен установить стации и реперные точки вида врановых.

Установивши загадочные эти точки, козлобородый потребовал принести ему кильки. Тут же из буфета Кремля в сияющей банке величиною с банную шайку была доставлена килька каспийского пряного посола. На лаковой этикетке, отпечатанной не меньше как в Финляндии, были изображены двадцать две улыбающиеся кильки (по числу уже состоявшихся съездов партии), хороводно, взявшись за плавники, исполняющие разрешенный, а оттого всенародный танец «Летка-енка».

Ученый Метельский, проткнув банку ключом от квартиры, выплеснул на ладонь рассола и освидетельствовал языком его пряность. Пряность вызвала у него неодобрение, отчего банку он не вернул, а уложил в свои «жигули» для исследования в Главохоте эффективности пряного посола в борьбе с воронами. (Но знаю я, доподлинно знаю, что была в Главохоте под низменного качества водку, вульгарно, со влезаниями пальцами в банку сожрана вся партийно-правительственная килька). Метельский же, пока суд да дело с сомнительным пряным рассолом, велел с мигалками и сиренами сгонять на окраины Москвы, ну, не в Свиблово, так в Ростокино. И в тамошних демократических магазинах купить два кило мойвы, той самой, что в среде московских пропойц зовется «на рупь сто голов». По получении мойвы ученый, вздев на свою козлобородость предохранительный респиратор, вынул из саквояжа шприц, микродьюар и начинил рыбок отравой, положенной в основу его диссертации. Вслед за тем две роты курсантов училища им. Верховного совета были посланы на крыши кремлевских зданий, чтобы разбросать там мойву. В ожидании неминуемого результата — Трест очистки прислал шесть подметальных машин для массовой уборки трупов пернатой нечисти.

Стряслось же вот что: вороны на мойву набросились и, сраженные ученой отравой, сразу отправились на тот свет восемь штук. Но остальные десятки тысяч — и к ним, как на тризну по усопшим, подлетали всё новые и новые стаи! — подняли такой тарарам, а по-еврейски очень точно — кадохес, что без оглядки бежало из Кремля всё руководство страны. Вслед за этим встал вопрос о немедленной поимке и отравлении его же ядом без суда кандидата наук Метельского, но козлобородый как в воду канул.

Вот в этот роковой для страны момент один из кремлевских курсантов, русский, воронежец, безусловно блондин, рост 195 см. не имеет, не состоял, не подвергался (а других туда и не берут), выступил вперед и доложил по начальству, что у него, мол, в Воронежском заповеднике трудятся егерями братан Семен и дядя Аким Акимыч. Люди они маленькие, но им не составит труда…

Сперва (что логично после пережитого ужаса перед руководством страны) возникло желание отчислить этого курсанта или хотя бы вдоль и поперек набить ему морду. Но потом кто-то исторически подкованный и достаточно директивный сказал:

— Братцы! А ведь если задуматься, так спасение Москвы всегда приходило из глубин России. Чем черт не шутит, может, эти навозники Семен и Аким Акимыч окажутся как раз Мининым и Пожарским?

Сразу же реактивная авиетка доставила в Москву егерей. И при строгом перекрестном допросе сказали они: а чего, мы привышные, мы ворон переможем. Запросили егеря всего-то фанерный ящик из-под макарон, санки детские, портняжные ножницы, рулона три ватманской чертежной бумаги и для бумаги же — жбанчик водостойкого клея.

По скудости запрошенных средств недоверие образовалось в рядах директивных лиц, но доставили требуемый товар в ассортименте. И, как игра на фортепиано в четыре руки, егерь Семен начал споро кроить из ватмана конические бумажки, а Аким Акимыч на прокуренном рыжем пальце вертел из бумажек кулечки, закрепляя край клеем.

Камеру в Лефортово для этих двух аферистов и надувал уже приготовили, а они тем временем свалили кулечки в фанерный ящик, ящик водрузили на детские санки и за веревочку вывезли санки на овеянные веками внутрикремлевские пространства. В надзорном порядке потянулся за сомнительной парочкой весь директивный люд, персон так под шестьдесят — но егерь Аким Акимыч, видимо, ввиду провинциальности и дикости своей не осознавая, сколь он мал, даже молекулярно мал по сравнению с любым из должностных лиц, гаркнул:

— Вы, семя крапивное, чего потащились за нами? Одна нога здесь, другая там — геть все с улицы! Окрест пустота мне нужна. Чтобы ворон никто не пугал.

И вмиг рассыпались облеченные лица, во-первых, к тому моменту уже ознобившиеся, а во-вторых рассудившие здраво: был я на улице при егерях, состоял соучастником очередного позора? Нет, меня не было, оттого и отвечать тому, кто там остался.

Егеря же, встав на карачки, двинулись вдоль обочинных аккуратных сугробов, и Семен, сложив пятерню в кукиш, чтобы было поконусней, учинял лунку в сугробе, а в эту лунку вверх горловиной вставлял кулечек. Затем сноровистый Аким Акимыч, добыв из-за пазухи широкогорлую банку, умакивал туда палец и чем-то мазюкал внутри кулечка, а потом кидал на дно ту самую, «на рупь сто голов».

Да, нету больше в Кремле летописцев. Остались там одни писари. А было что в назидание потомкам зафиксировать летописцам! Тучи ворон, снедаемые любопытством, планировали с крыш на снег, боковым своим отвратительным скоком приближались к утопленным в снег кулечкам, увидев мойву на дне, алчно тыкали клювом во глубину кулечка…

Черный смерч, аспидная буря накрыла Кремль почти что на час. Вытащив голову вместе с кулечком, обезумевшие и ослепленные, то в пике, то на бреющем полете метались паскудные птицы, трясли башками в надежде обрести зрение — да не пускал победительный клей Акима Акимыча, ни один кулечек не отделился от птиц!

— Дук! Бах! Тресь! — валились к подножию Ивана Великого увечные твари, а то и безнадежные, всмятку. И по вечернему времени в сизом московском небе еще вчера держали путь к Кремлю осквернительницы наших святынь-теперь же повальный, лишь в паническом шелесте крыльев был вороний откат от Кремля.

Дальше что? Конечно, помните вы красивую и идеологически верную поэму для детей младшего возраста. Там про мальчика Колю, предотвратившего крушение литерного желдорсостава. Знаково кончалась поэма:

Разумеется, в итоге

Управлеиие дороги,

Подивившись прежде вволю,

Наградило щедро Колю!

Само собой, сподобились наградить и Семена с Аким Акимычем. Хватило ума и на то, чтобы не пустяковыми почетными грамотами увенчать героев, а отоварить подобающим образом. В торжественной обстановке вручили им бесподобные пятизарядки МЦ-21-12, полупистолетная ложа — орех, на стволе, чтобы не грелся от беглой стрельбы — вентилируемая планка, а стволовая сталь, с этим не шутите — А-2.

Однако, вешая героям полуавтоматы на грудь, в процессе традиционного русского троекратного поцелуя, влез-таки один награждающий своей вертлявой рукой за пазуху к Акиму Акимычу, стибрил широкогорлую банку. Любопытство корчило назначенных людей: а чем это клейким мазал внутри кулечков Аким Акимыч?

И пока поднимали и сдвигали стаканы за русских умельцев, которым в подметки не годятся все прочие мировые умельцы — сгоняли один автомобиль в сине-красных мигалках, чтобы сделать экспресс-анализ жижи из банки. Анализ таковой спроворили мигом, и было доложено по начальству, что искомая жижа не есть плод раздумий Акима Акимыча, а является четвертым совсекретным компонентом из девятикомпонентной совсекретной мастики, которой к танкам прилепляют антибронебойные маты.

Здесь раздвоились мнения: брать ли за шкирку Акима Акимыча: где ты, паскудник, умыкнул компонент? — или же с миром егеря отпустить? Великодушие взяло верх, вернулись егеря на воронежский свой кордон невредимыми и в почете.

А на другой день в тихий и уже располагающий к напряженной мозговой работе Кремль вернулись наши вожди и с максимальной энергией впряглись в работу. Тысячи мудрых постановлений партии родились в эти приснопамятные дни. Так что если когда-нибудь в месте, вмещающем как можно больше людей (Бородинское поле? Куликово поле? Или уж, для верности, Средне-Русская возвышенность целиком) состоится вселенский суд над партией коммунистов — на мой взгляд, совершенно обоснованно спросит партия у народа: ети вашу многомиллионную мать, а чего это вы нас судите, товарищ народ? Назовите хоть одно постановление, которое мы не приняли для вашего блага? Все, все мы приняли, все возможные постановления:

1 Об увеличении количества шипиков на каждом бутончике колючей проволоки.

2 О бубликах со сдвоенной дыркой.

3 О свиных цепнях и кольчатых гельминтах.

4 Об отмене весенне-летней линьки птиц и замене на круглогодичную (по типу выдры).

5 О сшестеренной тепловозной тяге.

6 О запрете для картофелин строить глазки.

7 Об изготовлении полок для кинофильма «Сталкер».

8 Об эрозии почв в свете пыльных бурь.

9 О реализации пива с правилом:»Требуй долива после отстоя».

Так что все, решительно все приняты партией постановления. Стало быть, нечего, граждане, катить на партию бочку и дышать на партию брагой. А коли при этих постановлениях живете вы. народ, как последние сермяжники и нищуганы — так это вина вашей же низкорожденности. Ощущайте же силу животворных постановлений партии каждой клеточкой тела своего, ощущайте ныне, присно и вовеки веков! И никуда, срамники, вам не деться от этого: всех огреет партия материнской лаской!

© Copyright: Александр Моралевич, 2009

На десерт-2

Александр Моралевич

вот и минул незначительный срок со времени публикации автором в Интернете сочинения, названного изначально «На десерт».

А почему автор поспешает углУбить тему ( такое горбачёвское ударение теперь легализовано) и раздвинуть её даже шире, чем раздвигают ляжки перед генералами МВД наши шоу-бизнесменши, желая обжиться «блатными» номерами на свои автомобили? А потому спешит автор, что весьма неблагополучно обстоит дело с памятью у граждан страны. На этот счёт в стихотворном и еретическом романе автора «Иже еси!» есть и объяснительные строки:

Взять англичан — порядок в башне,

И память вглубь не на вершок,

А мы сегодня о вчерашнем

Всё вытрясаем из башок..

Так о чём же шла речь в сочинении «На десерт» (отрывке из двухтомного романа «Проконтра», который автор сумел издать в России только за свой счёт)?

А речь там шла о блистательной раскрасавице Ольге Евсеевне Соковниной. Эталонной и благородной жене, многодетной и многомудрой матери, а вдобавок ко всему — широчайшего спектра учёной. И она-то, Ольга Евсеевна, корифей по этологии, то есть науке о поведении животных — и вдруг да где она нежданно работает? В КГБ!!!

И вот отец народов И.В.Сталин — ведь какие употребил титанические усилия, дабы изничтожить маршалитет и генералитет Красной армии!

А Ольга Евсеевна, в отличие от горийского сына сапожника и недоучки? Да она так вот, играючи: а отмуштрую-ка я известным мне образом поведенческие реакции разнородного видового состава дятлов — и шарах, в один день будет истреблен весь генералитет США, а тогда уж делай с этой Америкой что угодно.

Так что же, выходит: бесподобная эта женщина — хладная убийца, мизантропка и человеконенавистница?

Да вовсе нет. У нас что, взять Путина — он мизантроп и человеконенавистник? Отнюдь! А всего-то было ему забавно: вне всякого сопряжения с бесланской трагедией — взять да и отменить по всей России выборы губернаторов? Сожрёт такое Россия, не зафордыбачит, не дрыгнется?

Сожрала как миленькая и не дрыгнулась.

Так и Ольга Евсеевна: она фонтанирует ужасающими и отнюдь не вегетарианскими идеями из забавы. У любимого мною ПИСАТЕЛЯ Фазиля Искандера есть такая фраза, помимо прочих красивых и вспышечных фраз: «…для красоты несчастья». Вот и Ольга Евсеевна выдвигает многие свои идеи для красоты несчастья, забавляясь.

И всё, оснащены и обучены милитаризованные дятлы, трепещи, лопоухая Америка. Но тут некстати над Московской областью проносится лютый ураган. И в лесном совсекретном вольерном хозяйстве Ольги Евсеевны происходит значительный вывал леса, разрушая вольеры с птицами. После чего шесть дятлов в полной боевой оснастке улетают в сопредельные лесмассивы.

В нынешней путинской России трудно сыскать дельных палубных

матросов, обрубщиков литья, лекальщиков, штукатуров, сварщиков… Но уж генеральской шушеры на всех мыслимых, а чаще всего немыслимых постах — у нас пруд пруди. Однако, радетелю всего живого, даже сиживавшему по малолетке за любовь к животным в тюрьме — мне всё-таки жаль шести российских обречённых генералов, по нечаянности погибших вместо американских Колина Пауэлла и Шварцкопфа. О них и речь в отрывках из романа «Проконтра». В отрывках, озаглавленных «На десерт-2», а также «3», «4», «5»,

«6» и «7»

Вдогон к этому — ещё несколько соображений

Самую значительную часть своей жизни автор проработал фельетонистом в журнале «Крокодил». Выродившись, испроституировавшись, измельчав, возглавляемый подлинным страннолюдьем, покинутый даже полуприличными авторами, имея в творческом активе лишь пятерых партсекретарьков разных лет — журнал закономерно и смрадно издох.

После этого «Крокодил» многожды пытались возродить. В последний раз, фанфарничая и бия в барабаны, передприняла эту попытку «Новая газета». И во главе журнала был поставлен некто С.Мостовщиков. Редко уж какой журнал не возглавлял этот знаменательный человек. И всякий раз под его водительством любой журнал вскорости окочуривался. Надо ли говорить, что под эгидой Мостовщикова и «Новой газеты» «Крокодил» снова бесславно дал дуба?

(Ах, Ольга Евсеевна Соковнина! Не погибни она безвременно и трагически — непременно выдвинула бы она идею: похерить дятлов, забыть о них! А затеять витиеватую ннтригу по избранию Мостовщикова президентом США! И тогда через какие-нибудь пару месяцев — с гарантией! — Америке придет каюк!)

Помимо «Новой газеты» — ещё один человек пытался гальванизировать «Крокодил»: удачливый бизнесмен и просвещенный человек.. Он и позвонил мне: а не соизволите ли…

Соизволю, ещё как соизволю! Ведь помянуть Иосифа Бродского — что ему удалось напечатать во все времена своего бедственного жительства в СССР? А всего четыре детских невзыскательных стишка.

А Сереженька Довлатов, которым нынче так гордится Россия? А напечатал он здесь, покуда не сквозанул в Америку, штук полста заметок о соцсоревнованиях свинарок и работников ЖКХ, чтобы заработать себе на портвешок.

А Моралевич, при двух третях отвергнутого и одной трети затерзанного цензурой, редакторской швалью и недоумками? О, за десятилетия он напечатал аж ОДНО сочинение, не тронутое никем. И был это некролог фельетониста-пять Моралевича на смерть фельетониста-четыре Леонида Израилевича Лиходеева, даже на десятую часть не реализовавшего себя в том, что он умел делать лучше всех в стране.. Назывался этот некролог заимствованным у Э.Хемингуэя:

КАКИМИ ВЫ НЕ БУДЕТЕ

И вдруг — приглашение к сотрудничеству, да ещё клятва не обезображивать тексты никакими правками и цензурированием!

Что сказать?. ЧЕТЫРЕ полновесных фельетона мне удалось напечатать в возрожденном журнале! После чего издатель пригласил меня для беседы.

Издатель был печален и припогашен. Нет, не ввиду того, что в каких-то ельцинских чертогах получил он за фельетоны выволочку. Тут присутствовало другое.

— Александр Юрьевич! — сказал издатель. — Я понимаю: законы жанра. Да, у ваших предтеч — Михаила Кольцова, Ильи Ильфа-Евгения Петрова, Леонида Лиходеева, у вас — какие были размеры фельетона? Всегда шесть-девять машинописных страниц. Иначе не раскрыть, не расцветить, не беллетризовать тему. Но нынешнее интеллектуальное состояние российского народа таково, что тексты размером более двух страниц население воспринимать и осмысливать не может. Ввиду чего…

Ввиду чего и та реинкарнация «Крокодила» приказала долго жить.

И на нынешний момент я с уверенностью говорю: да, КамАЗ, оснащаемый теперь американскими двигателями — оживёт.. А выбритый «жилеттом» россиянин не будет выглядеть оскотиненным зимогором. Супер-джет-Сухой, выжрав из казны уже два миллиарда долларов — усилиями и с начинкой «Боинга» когда-нибудь взмоет в российское небо. (Хотя — почему он «супер», почему он «джет», почему «Сухой» — неведомо, ибо это всего лишь стоместная авиетка для внутренних линий.)

Обнадеживает, конечно, что за окном летят ещё полностью отечественные вороны., не оснащённые клювами от «Катерпиллара», лапами от «Джона Дира» и машущей системой от «Пратт энд Уитни».

Но с мыслью о заполучении россияиином в руки журнала «Крокодил» россиянину надо проститься НАВСЕГДА. Делать этот журнал в России — НЕКЕМ. И никакие западные инвесторы не отоварят Россию некогда лучшим в мире сообществом карикатуристов А о фельетонистах и говорить не приходится.. В любой стране мира их никогда не бывало одномоментно более одного.(Исключение — Ильф и Петров. Правда, некоторое время, возомнив о себе, одномоментно с Ильфом-Петровым считал себя фельетонистом от Бога Михаил Булгаков, но потом, честный человек, перечитал им написанное, ужаснулся — и больше, осквернитель жанра, никогда не упоминал о себе как о фельетонисте.)

Здесь, пожалуй, и подобьём итог. И лишь угнетает мысль, что все шесть отрывков из романа «Проконтра» значительно объемнее двух страниц. И при нынешнем интеллектуальном состоянии российского народа они вряд ли будут осмыслены и приязненно восприняты публикой Даже ввиду лютой неприязни россиян к засилью на Руси генералов.

Х Х Х…..

.

…Трудно, непередаваемо трудно. И авторучка противится, вихляет в руке, И перо волосит, и строчки получаются криво, упадая книзу в конце. И перед органами зрения мельтешение сумбурных волоконец и пятен. Непередаваемо трудно, потому что мы уперлись в необходимость писать исключительно правду.

Однако, отступать и вилять тут нельзя. И вот о какой правде пойдет тут речь: о том, что много говорено о России как о стране рискованного земледелия. Против этого не попрёшь. Но первее всего тут то, что Россия есть не столько зона рискованного земледелия, сколько зона рискованного проживания. Кто тому виной, кому быть за это в ответе?

Скажет богохульный человек, что виной всему — Бог. Что таких безмозглых царей дал России, которые в присоединительные походы ватаги и дружины Ермаков Тимофеевичей посылали отнюдь не туда, куда следовало бы. Эти бы дружины отряжать в сторону климатически мягкой Туретчины, Гаваев, да и Индонезию не грех бы подвести под сень российской короны. Теплынь, кокосы, и никаких тебе разорительных трат на зипуны из романовской овцы, пимы, треухи, тьму разнородных русских печей, голландок, буржуек, на двойные рамы в окошках и толстостенье в жилищах.

Только всё не в Суринам, не в Камбоджу, не в Кению отряжали цари Ермаков Тимофеевичей, а в края окаянной мерзлотчины А отсюда скудость урожаев и удорожание строительства, трудность в прокладке и обихаживании дорог. И на Суматре подожги-ка лес — не горит он, собака, потому что влажно. А по России аж в географических пределах всё выгорает, и от горящих лесов испепеляются города, города-спутники, селенья и нивы.

И от наводнений трудно российскому человеку, и от коммунистов, от саранчи, от сорняков на полях. Но больше всего беды принимает российский человек не от морозов, не от коммунистов даже, не от сорного неистребимого растения сныть, а от того, что В РОССИИ ВСЁ ЕЩЁ ПРОЖИВАЮТ ЕВРЕИ. Тут любая патриотическая газета или радиостанция наслоит вам тыщу примеров, да и в нашем случае: если бы не евреи — разве не находился бы сейчас среди нас, живых, генерал армии Т.Е.Кологрив? Находился бы!

Но нету более среди нас Тита Ефремовича. Отшуршал колесами орудийный лафет с краснодеревым закрытым гробом, минуло затекание и онемение рук у двух седовласых полковников, что на вытянутых руках несли изрядные по увесистости подушечки с орденами военачальника, отгремели залпы салюта над разверстой могилой, отпроизносились речи о славном ратном пути доблестного сына России, погибшего на боевом посту.

Про боевой пост, понятно, смикитили все, кто пришел на прощание с прахом. Потому как ясно, что боевой пост для всякого советского генерала — это его генеральская дача..

Однако, стоит ли костерить наших крупных военных за такое истерическое рвение к дачам? Взять этих бармалеев монархизма и белогвардейщины, белая кость, голубая кровь. Ведь все-то они — бароны, да столбовые дворяне, да графья, да князья. Им родовые поместья — в обыденщину. А наш-то новый командный состав — все из сермяжных, из безлошадников. Так неужто ж не хочется хоть под занавес жизни пожить по-людски?

Да, а желающих произнести прощальное слово всё не убывает, не убывает. И как это водится у нас в российских пределах — худого никто о покойном не ляпнет. Потому что смерть в России всегда как бы на ступень, а то и на несколько ступеней повышает умственные и прочие стати умершего. И непреложно сказано будет так:»Зря и недобросовестно считалось, что безвременно ушедший от нас Тит Ефремович был беспросветным дегенератом. Не был он таковым, ложь и наветы всё это, а был он разве что штрих-пунктиром, проблесково, промежуточно идиотом»

Но следующий оратор в возвеличении пойдет ещё дальше. И выразится он так:»Прощавшийся до меня знал Тита Ефремовича всего восемь лет, и то по совместной якобы работе. Я же водил с ним дружбу двадцать три года, причём дружил с ним и семьями. Это даёт мне право сказать, что не был промежуточно идиотом наш Тит Ефремович, а разве что в нечетные дни — недоумком».

Обязательно потом сыщется человек, который знал Тита Ефремовича даже не двадцать три, а тридцать шесть лет. А потом вынырнут такие, кто по школе, по детсаду, яслям и даже внутриутробному периоду водил знакомство с Титом Ефремовичем. И когда комья земли гукнут о домовину — светлый образ не дегенерата и злыдня, а как раз энциклопедиста, разумника и отца солдатам будет витать над погостом.

И наступала уже пора — ряды вздвой, выслать линейных! — и за столы, на поминки, но всё перешептывались в красно- и синелампасных шеренгах:

— Эх, Веньки Гавлыша нет. А уж он бы во славу тестя сказал!

Да уж, сказал бы отчаюга Венька. Выложил бы , на что никто не осмелился: что именно ОТ ЕВРЕЕВ погиб любимый его тесть Тит Ефремович Кологрив. От них, от иудина корня..

Но что же мешало этому Гавлышу Веньке сказать пламенные обличительные слова? Вот что ему мешало: бросим мы взгляд левее могилы Тита Ефремовича, которую в данный момент обкладывают венками и лентами пять парадно раззолоченных офицеров, а там кованая в лилиях и розетках ограда, за оградой глыба из порфирита (символизируя родство с Красной армией), и на глыбе иссечен портрет молодецкого мужчины, на погонах большие звезды, грудь припорошена орденами, и эпитафия гласит:»Генерал-майор Вениамин Миронович Гавлыш».

Значит, мёртв он, зять Тита Ефремовича Кологрива. А судить по датам на порфирите — совсем незадолго до тестя был призван к ответу небесному бойкий военнослужащий. И мало кто ведает, что руку к этому, хоть и косвенно — опять приложили евреи.

Ох, уж и ездил он, Вениамин Миронович Гавлыш! Ох, уж любил автомобильную гоньбу! Никаких полагающихся генералу шофёров, всегда сам за рулём. Было дело — и зубы как есть высадил он об баранку, но духом не пал и говорил жене своей Валентине: ничего, мол, баба, по счастью — на пороге двадцать первого века я окорзубел. В прежнее время у самого Джорджа Вашингтона какой был зубной протез? Деревянный! К жене с поцелуем прильнёт, так у неё потом полный рот заноз. А мне вон какую фарфоровую красоту учинил дантист! Для естественности даже кривозубье подпущено, и цвет специально не белоснежный, а курильщицкий, номер четырнадцать.

И говорили про Гавлыша в ХОЗУ МО СССР, что Гавлыш — это гунн, которому скифы по всегдашнему скифскому недомыслию выдали водительские права. И ни с какими другими версиями не встревайте: как есть вся генштабовская общественность думала, что только от автомобильной гоньбы примет смерть генерал Гавлыш.

Только по-другому распорядилась судьба, и однозначно как тесть — от евреев — перестал, по меткому выражению японцев, отбрасывать тень генерал Гавлыш. И уж этих евреев надлежит нам вывести на чистую воду, и в анфас, и в профиль их дать, чтобы неповадно было другим.

…Закапываться далеко нет резона, но ближайший предтеча этих Шнайдеров жительство имел в Гомеле. Шнайдер — оно по-еврейски значит «портной». Портным и был старичок Арье-Лейб. Зряшно будет сказать, что вровень стоял этот портной с нынешними портными. Нескундепые, простецкие одеяния пошивал Арье-Лейб. Вот какого разряда был он портным, про которых говорят:»Портной гадит — утюг гладит». Того самого фасона пошивал сюртуки, лапсердаки и жилетки Арье-Лейб, который называется почему-то «пожар в слоновнике».

Однако, клиентура у старика роилась. Шил Арье-Лейб сикось-накось, но вот втюрить заказчику сшитое — тут на помощь он не звал никого. На предъявление клиенту заказа имел старик зеркало, да чуть примутненное, да и стоит зеркало не по отвесу, а увалено чуть назад. И поставит клиента перед зеркалом в свежеизготовленной одежде Арье-Ллейб, а сам вроде за пуховкой, за щеточкой отлучится. Возвратится тут же обратно и тревожно кричит жене:»Хава, Хава, ты мужика сей момент не видела?» — «Ой, не видела», — отзывается жена. — «Да куда же он деться мог? — волнуется Арье-Лейб. — Вот только что мужик тут стоял, а теперь стоит барин!»

Смышлено придумано, а?

А в еврейских общинах тех времён всё опутано было нищетой и невежеством. К русскому языку обратиться — так ни в зуб ногой в языке страны проживания не желает кумекать еврейство. И одежду носят евреи — всё российское население потешается, держится за животы. И на что уж три царя: Александр № 2, Александр № 3., Николай № 1 пытались хотя бы в школы выцарапывать еврейских детей — не пускают в школу детей евреи, стоят стеной. Достаточно, мол, еврейскому дитю знать для счастья в жизни Тайч-Хумеш, книги Исход, Левит, Бытие, Числа и Второзаконие. А остальное всё — от лукавого. А кто из евреев осмелится ребенка в школу отдать, да русский язык штудировать, да русскую мирскую одежду носить — тому херем, херем, херем!

А херем, доложим — подавительное, изгойское дело. Хуже площадного побиения камнями. Кому херем объявлен — вся община на него волком смотрит. И всей семье его будут тумаки, синяки и шишки.

Тут из Пруссии (вот опять от них, с Запада, нет бы из Луцка или из какой-нибудь прочей, но нашей зачуханности, а опять-таки нет!) пошло поветрие такое: Гаскала. Спешно стирай, еврей, в ударном порядке стирай с лица тысячелетнюю паутину невежества, и в науку, еврей, в мировую цивилизацию, на острие просвещенческого копья!

Биндюжники, всем известно — грубый и бесстрашный народ. Про еврейских корчмарей и говорить нечего, некоторые к полицмейстеру дверь ногой открывают. А уж пшеничные перекупщики и негоцианты — с ними, бывает, и губернатор ручкается. Да не два пальца, указательный и средний подаёт, а всю пятерню.

Одним словом, малозависимые и при капитале евреи: биндюжники, шинкари, винокуры, мельники, негоцианты…Сам чёрт им не брат. Так, может, из них кто-нибудь определил своих отпрысков в школу? Ни-ни! Боязно: херем!

А крошечный человек Арье-Лейб Шнайдер, голь перекатная, заплата на заплате — единственного сынка Исайку не побоялся зачислить, да куда! В кантонисты! В Суворовское, теперешним языком говоря, училище.. Когда ни единого ещё еврея не служило в российской армии!

У русских, всякому это известно, разные есть породы. Сравни-ка ярославский или вологодский народ со скуломордыми да раскосенькими гуранами из Забайкалья, о-го-го, какая в глаза бросится разница.

То же и у евреев. И сефарды у них есть, африканской темнокожести люди, и сабра, и ашкенази, средь которых особо часто попадаются типы еврея-лавочника, столь отвратные и непереносимые для славянского сердца. Вот он и есть по внешности вылитый ашкенази, наш Арье-Лейб Шнайдер.

Только наука такая, генетика, лишь недавно очистившись от большевистских клейм, что «генетика есть публичная девка империализма», — нас оповещает, что, вровень с наследственностью, имеется ещё и изменчивость, а на всякую доминантность у природы припасена рецессивность. По таким причинам, глядишь, от брака сефарда и ашкеназки вдруг родится чадо — ни в мать, ни в отца, а словно бы в заезжего молодца. Велик ростом ребенок, прямоспинен, горделив, голубоглаз, светлокож, дружелюбен нравом и в товариществе — скала. Тут бы прицепиться сефарду-отцу к матушке-ашкеназке: где, вертихвостка, ты пригуляла такое дитя? Но не возникает скандала в семействе, потому как известно: не как из рога изобилия, но бывает: рождают еврейские женщины той породы детей, которая вроде бы заглохла во тьме разнесчастных веков. Но нет, заподлицо не заглохла порода и то там, то тут являет себя рослыми блондинами с широкой поступью, с голубыми глазами — евреями-воинами..

Так совсем не в папашу белобрыс и витязеват Евтюшка Шнайдер, кантонист. И в Первую мировую (а уж вышло на то разрешение от Высочайшего имени: коль еврей отличился в сражениях — пёс с ним, увенчивать его зигнум лаудис, то есть орденами и неброским повышением в звании) — солдатского Георгия получил он на грудь и чуть не первое для еврея в России унтер-офицерское звание. С позорным же окончанием войны, как многие из евреев., качнулся в революцию Евсей Арьевич Шнайдер. И на кониках поскакал, и до звона в ушах настрелялся из нагана и кавкарабина. Было что ему рассказать про те годы сынишке Марку, опять плечистому и белесому. Только не очень-то был многословен Евсей Арьевич Шнайдер, и лишь запомнил Марик рассказы отца про бои под Одессой, где милейшее было дело — биться с анархическими контрреволюционными матросами в полях спелой неубранной кукурузы, потому что матросы все в чёрном, а переспелая кукуруза изжелта желтая, и выцеливать на таком фоне матросов — одни песни и полное удовольствие.

Проторенной дорожкой и по стопам отца — в Советскую армию пошёл служить Марк Евсеевич Шнайдер. При капитанском звании служит он в инженерных войсках, и. не покривив душой, скажем: это самый дорогой и секретный капитан во всех наших вооруженных силах. Потому что при необъятных военных знаниях — капитан еще при высшем доверии. А служба его идёт на полигоне, куда падают экспериментальные баллистические ракеты. И спутники-шпионы, отработавшие свой ресурс, приземляют тоже туда. И вот выйдут к растребушенному спутнику трое, двое офицеров из контрразведки, а третий — Марк Евсеевич. И кувалда при нём, первый номер кувалда, запудовая снасть на длиннейшей ручке. Один удар этой капитанской кувалды меньше миллиона рублей не стоит. Взденут на лица все трое усиленные защитные маски, и под надзором контрразведчиков начинает громить кувалдой драгоценные тубусы и системы ориентации Марк Евсеевич… Во все стороны осколки линз летят, редукторов на подшипниках из рубинов и всякая прочая наиточная механика из титана и бронзы бериллиевой. И контрразведный майор Колька Чекунин показывает длинным прутиком: Марик, гвоздани-ка ещё вот сюда, да ещё вот сюда.

— Побойся ты Бога! — мычит из-под щитка Марк Евсеевич. — И так всё расшиб до молекулярного состояния.

— А нам, — мычит из-под щитка Колька Чекунин, — надо, чтобы до атомарного всё расшиб. Махай, махай, а я тебе из личных средств за каждый качок — пятачок.

Ну, и в кашу, до полного нераспознавания врагом расшибёт всё капитан Шнайдер, да и взгрустнёт потом, выпивая водки с корешами из контрразведки: а вот бы, братцы, не уничтожать нам всю эту драгоценную технику, а разобрать на узлы, дезактивировать да во Дворцы пионеров раздать, по кружкам «Умелые руки». Ведь скольких бы умников побудили вырастить эти приборы, скольких бы ребятишек оторвали от улицы!

— Оно так, — зачавкивая водку лосиной губой, говорил Колька Чекунин, — да кто же разрешит. И ты. Марик, мысль эту от себя отчекрыжь, сопи в две дырки, помалкивай.

Вот такой он, этот еврей-воин Шнайдер. И в подразделении его об шестидесяти человеках — обнародовать, так и не поверит никто! — дедовщины нету ни сном, ни духом. А на полигоне, когда подъедет команда к страшной и исковерканной неразорвавшейся чухе с надобностью её обезвредить и вывезти — ни-ни, не подпустят младшие офицеры и старослужащие салажат к ракете. А как бы было в офицерской и солдатской среде другого подобного подразделения? Пинкарями бы вытолкали старослужащие вперед молодняк: приступайте, а у нас руки чего-то задубели с мороза

У капитана же Шнайдера — геть, сопляки, говорят молодым сержанты и старослужащие. Мы тут вокруг ракеты покрутимся, а вы мотайте за тот перелесок, да чтобы часа через два изготовили там обед по всей форме.

И уж это обед1

Только спросим: откуда же такое изобилие на солдатском столе? Известно ведь про дистрофию среди солдат, про всеобщий их недокорм. А дело простое. Ко всем своим одарённостям — ещё и великий охотник капитан Шнайдер. Отруководит он обезвреживанием ракеты, да хорошо ещё, если твердотопливная она, а не на заразе из зараз — гептиле, садится за руль вездехода ЗИЛ-131 и отбывает с пятком солдат часика на два.

Таёжный зверь — он каков? Человека боится таёжный зверь. Но нету человеков на святая святых по секретности, на полигоне. А то, что с неба в огненных охвостьях и грохотах валятся оземь многотонные страсти, — ухом не ведет зверь на это и считает за что-нибудь, должно, мирозданческое, за метеоритный дождь, звездопад… Оттого невпроворот зверя на полигоне, как на скотном дворе. И лоси тут, и медведи, и изюбр, и кабан, и косуля. Вот и брякнется в сугроб капитан Шнайдер, мотор не глушит, чтобы скрадывать зверя было ловчее, ведь моторного звука зверь не боится, да в одной гимнастерочке, закаленный, никакой мороз его не ужжёт — ящеричным манером ползет вверх, на гольцовую бровку. А за спиною у него не автомат, не карабин Симонова, не снайперка Драгунова — за спиной у него толстоствольная уродская винтовка «Лось». Только неспроста берёт лишь её для зимних охот капитан. Наморожены ветки в тайге до звона, поглядеть на стебелек тальника — так чуть толще вязальной спицы. И всегда-то на кормежке, в тальниках получается валить зверя, а армейская пуля чокнется о тальниковый прутик — и ведет пулю в сторону. А «Лось» — он пулю-картофелину извергает из ствола, в мерзлом тальнике она всё равно что просеку рубит. Щщак — и от контузящего, тяжкого удара сперва сгорбится, сбычится зверь, а вот и враскачку упал, заголил кверху все четыре ноги, и только слабеющие струи пара из ноздрей всё ниже бьют в вечернее лиловое восточносибирское небо. Здесь выскочат из утепленного кузова солдаты и, думается, выхватят они топоры и ножи и почнут членить и порцевать неподъемную лосиную тушу. А нет! Портативной лебедкой на танковом брезенте со стальными прочными коушами подхватывают солдаты тушу — и в кузов её. И молоденький солдатик при мешке, при венике, при совке — прыг на снег, и все кровавые комочки кропотливо сметёт в мешок. И как не было тут добыто зверя. А если местность позволит — так вдоль, поперек убойного места поелозит, буксанет колесами капитан, повзъерошит сугробы — и ищи-свищи, никакой тут незаконной добычи копытного животного не было. А тушу эту лосиную разделают в гарнизоне, за стальными воротами при очень резких в своих полномочиях автоматчиках. И пойдет то мясо на подкормление солдат, и офицерской столовой перепадёт, и по отдельности шматов пять — командованию гарнизона.

Однако, не прост здешний начальник охотуправления Евгений Борисович Тхорик. И как-то на областном партхозактиве взял он за форменную пуговицу капитана Шнайдера и сказал: к вам у меня, капитан, нелицеприятный есть и с далеко идущими последствиями счетец. Крепенько вы на крючке у охотнадзора. И как бы не обломился вам трибунал.

Под эти слова не полез в бутылку капитан Шнайдер: мол, мы-ста да вы-ста! Только ногтем подчеркнул он в программке партхозактива: гля-ка, Евгений Борисович, после перерыва какие тут будут жевать вопросы: транжирство японской лесозаготовительной амуниции, поступающей в область по обменной приморской торговле, да снятие стружки с областного архитектора Шегеры, да вопрос о коллективном утонутии подледных рыбаков ввиду подпуска в озеро Фундуклей тепловодов из градирен ГРЭС. А наши ли это вопросы? Не наши. Так что отбросим мы в своих отношениях запал, поедем ко мне домой, сядем рядком и поговорим ладком.

И позвонил домой капитан Шнайдер, что прибудет он с гостем, а потом на капитанском «газике» прирулили они в охотуправу, где что-то занадобилось Тхорику, а потом покатили к Шнайдеру.

Тут рассчитывал Тхорик, что обнаружена им будет в доме хозяйка — ну, непреложно дебелая и даже при усах Фейга Шмульевна. Сильно ошибся при этом охотовед. Глаз не оторвёшь, вот какая встретила их хозяйка, по фактуре — лакомей не бывает, а по нации — бурятка. Одним словом — Жанна Дашиевна. Всем взяла Жанна Дашиевна, только ноги подкачали малость. Коротковаты ноги, так прикинул Евгений Борисович, да чуть с кривинкой. А кривинка эта присутствует от векового бурятского конничества.

— Ну, — сказал капитан, поднимая граненый стакан с водкой, — начнём стирание граней между профессиями. Зай гезунд, Евгений Борисович. Лахаем!

Лахаем-то лахаем, и не отказался приехать на гостеванье Евгений Борисович, не заважничал, но служба есть служба. И без обиняков принялся Евгений Борисович — а его уж обмани в этом деле! — ворошить вилкой в судочках и блюдах. И отнюдь не с целью полакомиться самым вкусным.

— Лось ведь? — спросил он про жаркое у Жанны Дашиевны.

— Лось, — простодушно призналась хозяйка.

— Скажу больше: подбрюшинная часть стегна лося (утвердил — и не ошибся) Евгений Борисович.

— А тут? — сделал он фехтовальщический выпад вилкой. — Косуля восточносибирская, самка, ребрышки правой бочины. А тут что? — потянулся грозный и обличающий гость к блюду с ломтеобразностями. — Окорок, кабанина дикая, матка-двухлеток, межлопатье. Ну, а вот это вот, а, Марк Евсеевич, белое вот это мясцо? Может, скажете, грудки куриные с картофелем-фри? Фри, да не ври… К императорскому столу поставляли раньше такое мясцо, а название этому животному — рысь.

— Да чего же вы всё по узнаванию, — сказала подавленно Жанна Дашиевна. — Вы кушайте. Пельмени вот с пылу с жару. Вы их с укс усом или же с черемшой?

Встречь пельменям потянул носом Евгений Борисович — и опять вынес приговор: из медведицы. Из молодой. Из пестуньи.

— Наливай, — разрешил после этого Евгений Борисович.. — Одновременно тебе скажу, капитан: моё Управление охотничьего хозяйства не поставляло в торговую сеть ни грамма медвежатины, косулятины, кабанятины, изюбрятины, а про рысь я и вовсе молчу Стало быть, в магазине ты этим разжиться не мог. Стало быть, распромышлена вся эта живность браконьерским путём. На полигоне. И выпить я с тобою, Марк Евсеевич, выпью, и хозяйке твоей гип-гип ура, такой стол сочинила, но…Знаешь, как американцы говорят, участковые ихние, ну. шерифы? Говорят они: смокинг ган, дымящийся пистолет. Неопровержимая, значит, улика. В следующий раз на браконьерстве я тебя тепленьким возьму, с поличманом.

На этом этапе колкой беседы опростали собутыльники ещё по стакану, и рысь как закуска, надо сказать — очень монтировалась с водкой. Впитые были собеседники, и хоть приняли изрядно вовнутрь — трезвы были как стеклышко.

— Худой мир лучше доброй ссоры, — сказал капитан Шнайдер. — Я тебя уважаю, Евгений Борисович. Уважаю, что запросто пришёл ко мне в гости, на официальную ногу не встал. И твоим авторитетом я дорожу, но чтобы стукнулся ты жопой об забор — этого я допустить не могу. Потому слушай меня без обид: ни с каким поличманом, ни с каким смокинг ганом тебе меня не взять никогда. На полигон гражданским лицам, хоть при любой их должности — вход заказан. Теперь, допустим, выруливают мои «уралы» и «зилы» с полигона, и тут твоя шатия-братия прилипает ко мне: колонне — стоять, открыть задние борты, предъявить содержимое! А ты видел на моих машинах у заднего борта запяточки, на барских каретах раньше такие были? На тех запяточках люди сидели, специальность такая — берейтор, с хлыстиком. Чтобы простолюдины не цеплялись к карете. А у меня там сидят берейторы с автоматами, да ещё при подствольниках. Что возят с полигона в моих машинах — сам представляешь. И вот втыкаю я возле каждых запяток по красному вымпельцу — и подъедь-ка после этого к моим машинам ближе пятнадцати метров — сразу огонь на поражение. Так что на трассе ты, Борисыч, меня не обыщешь. Зай тебе и гезунд, выпьем и снова нальём. Но, — продолжил Марк Евсеевич, — допустим, от бессильности раздосадовался ты на меня до упора.. И поспешаешь в обком, в отдел административных органов: так, мол, и так, прошу поставить в известность командующего и учинить полный обыск в воинской части, куда только что проследовала колонна. И? Спроси у гуся, Борисыч, не мерзнут ли ноги. Опять жопой об забор, опять полный облом тебе будет. Потому что любит меня личный состав. Дам я команду — и сырком, если хочешь, мигом со шкурой, с рогами, с копытами, с когтями да клыками — всё смолотит моя солдатня, добры молодцы, только бы под удар меня не подставить. У меня знаешь, какие ребята служат? Читал я, англичанин один, долбоёбина, на спор за два года сжевал мотоцикл. А у меня рядовой Таймасханов пачку бритвенных лезвий положит за щёку — и разжевывает в пыль, в грязцу. Такие вот пироги! .

И когда снова налили и выпили, предложил Марк Евсеевич гостю позагибать пальцы в оправдание своих браконьерских действий. Первое, сказал он — чем занята у меня команда? Дело наше хуже минёрского. Сегодня жив, а в завтрашнем дне уверенности нет, можно коллективно отдать концы. И при этом ещё жить впроголодь? Дудки! Второе: писал я, капитан Шнайдер, во все воинские инстанции: работа у подразделения опасная, полевая, надо срочно увеличить солдатам паёк и обмундирование дать другое. И что? Без ответа осталась моя писанина. Третье: у тебя. Евгений Борисыч,

как одеты охотники промысловые? И торбасики у них меховые, и унтишки меховые двойные, и дошки, и забайкальские маечки из овчины. И при такой-то справе, и при питании калорийном — всё равно горит в человеке вес, вымерзает в тайге тело охотника. А солдата сравнить с охотником? Как одет солдат на морозе? Слезами горючими омоешься, вот как одет солдат. В этих обстоятельствах как же ему без наваристой пищи? Четвёртое: размонтируя на вывоз весь этот ракетный лом — ковыряется в сплошной отраве солдат. Так если для защиты организма не противопоставить отраве хотя бы сытную мясную еду — будет что? Теперь пятое, продолжил Марк Евсеевич. Брал я самолетик, облетал полигон и окрестности. Так знаешь что, Евгений Борисыч, не в укор тебе будет сказано? Бэтэвский твой охотзаказник к полигону примыкает с северо-запада. Там твоя власть, твои егеря. И видел я с воздуха, до бреющего полёта спускался: вся тайга в твоём заказнике исполосована вездеходами: лучат зверя ночами, да такой силы применяют фары и фонари — от бомбардировщиков, слышал я, посадочные фары встречаются. Под таким лучом зверь без пули, сам собой падает. И видел я с воздуха по следам: массовый переток зверя идёт из твоего заказника на полигон. Спокойней тут зверю и для кормёжки, и для расплода. У меня на полигоне — воспроизводственный твой резерват, Борисыч. Роддом! Шестое теперь, последнее. Да, бьёт зверя Шнайдер на полигоне. А можешь ты сказать, что хоть одна туша пущена Шнайдером в обогащение, прошла мимо армейского котла? Нету таких фактов, Борисыч. В итоге предлагаю я вот что: нам с тобою друг на друга крыситься незачем. Больше скажу: сочиняешь ты, как мне ведомо, докторскую диссертацию по копытным. Так теперь, прежде чем зверя сожрать, велю я своим архаровцам полные обмеры делать по зверю и цифирь всю с рогами и шкурами передавать тебе. Ну, кой-когда рожишки-другие себе я оставлю, на подарок командования залётному маршалу, но для твоей коллекции это не особый урон. Что, по рукам, Борисыч?

— Вот же еврей у вас! — в проникновенных чувствах сказал Евгений Борисович Жанне Дашиевне. — По всем статьям уконтрил меня, нечем крыть. Я эти наши отношения скреплю подарком.

А лагерей с заключёнными окрест — тьма тьмущая. И любые умельцы отбывают там сроки. Должно быть, и из Златоуста сидел в данной местности узник, потому что на подарок извлек Евгений Борисович знатной работы финку. Гравирование по клинку тонкое, волосковое, штучное. И принял подарок Марк Евсеевич, попробовал жало клинка на ногте, позвенел клинком о столовую вилку, и — как Евгений Борисович определял на столе, где тут кабанятина, где изюбрятина — так и Марк Евсеевич, направив ухо на затухающий звон, определил, как в воду глядел:

— Из танкового плунжера отковали.

Здесь только руками всплеснул Евгений Борисович: ну. чертознай капитан. Ведь точно — из плунжера!

А тем временем капитан под это сдружение, чтобы не быть в долгу, открыл привинченный к полу сейфик, где у него пистолет, десантный автомат да прочая сопутствующая армейская рухлядь — и Евгению Борисовичу преподнес ящичек. А там — прибор инфракрасного ночного видения, да той последней наиновой армейской модификации, что и мечтать не моги охотничья служба разжиться таким до полного построения коммунизма.

— От чистого сердца, — сказал Марк Евсеевич. — Чувствительность — не поверишь: синичка пукнет в дупле на ночлеге, и ту в момент засечёшь. Только ты уж, Борисыч, даже если Жаннка попросит, не применяй прибор для наблюдения за моей ночной жизнью в городе.

Так и утрясся вопрос с сытным прокормом солдат. Что говорить, вполне людскую жизнь кроил солдатам капитан Шнайдер, в разумных тяготах, но уж без принижений. В идеальном порядке команда у капитана Шнайдера, а отчасти ещё потому, хоть сам он востроглаз и пытлив — есть у него в сержантском и рядовом составе достаточно осведомителей. И случись неблагополучие в коллективе — всегда можно на дальних подступах его загасить..

Неблагополучия эти бывали. И как-то здоровяка ефрейтора Табацкова пригласил капитан Шнайдер погулять за недальнюю рощу, в заросли рододендронов. Там сказал он ефрейтору:

— Доложи, Николай Егорович, чем тебе нелюбезен рядовой-первогодок Багаудин Таймасханов?

Поюлил Табацков, поотводил глаза, но доложил, что раздражает его Таймасханов со своей верхней койки зубрежкой после отбоя по части классификации фланцев к ракетам и прокладок к ракетам же из поронита, композитов и фторопласта.

— А за это, — сказал Марк Евсеевич, — в виде компенсации, ты отнял у него денежный перевод от матери, и пуловер отнял у него из шерсти козы-серебрянки, вот. он и сейчас на тебе, и две пары носков из названной же козы отнял. А предупреждал я всех, что за дедовщину буду карать в кровь и в кость? Тебя я добром три раза предупреждал. А теперь я буду тебя мордовать, ты другого подхода не понимаешь. И ты не тушуйся, что я офицер, отмахивайся — как можешь. У нас с тобой мордобой будет до смерти.

И в габаритах ощутимо поменьше — всё-таки завалил Табацкова капитан Шнайдер и все ребра пересчитал.

Что ж, и у полковника — и отнюдь не зазорно это — есть в полку осведомители. И тет-а-тет сказал полковник Мальцев капитану Шнайдеру:

— Ну, Марик, ты охренел. До рукоприкладства дошёл. Костолом ты, а не педагог.

— Виноват, Пал Ефремыч, — повинился Шнайдер. — Только я его в мякоть, я его до увечья не бил. За неделю вполне оклемается.

Обязательно и оклемался в срок Табацков. Как на собаке всё зажило. И случилось вскоре событие, что не обнять бы больше Марку Евсеевичу жену свою Жанну Дашиевну, и не тетешкать сыновей, старшего — в бурятскую породу жены, а младшего — голубоглазого и белесого, еврея-воина.

Состоялись ночные учения со стрельбой боевыми огнеприпасами, и в сумятице тревоги Табацков, ефрейтор, не свой из пирамиды ухватил автомат, а автомат рядового Гладышева, а в гладышевское гнездо вбросил свой автомат.

…Всё, всё подсчитано исторической военной наукой. Скорбный результат выведен ею, что на одного немецкого солдата в войне погибло трое советских. Что до офицеров — то вовсе тут умопомрачительные цифры: на одного немецкого офицера погибло восемнадцать советских! Ну да, не принято было офицеру вермахта выскакивать первым на бруствер с пистолетишком на веревочке: за Третий рейх, геноссе, за Гитлера! Нет, на задах атаки находился немецкий офицер, управляя рациональным боевым распорядком и не без пользы следя за тем, чтобы полегло как можно меньше солдат.

Это военной наукой отмечено. Но в полном прохолостании у всех исследователей остался такой вот аспект: а от какого типа ранений полегли офицеры той и другой стороны?

И тут интересная возникает картина. Немецкие офицеры почти сплошь распрощались с жизнью от ранений фронтальных, спереди: в область лица, в грудь, в живот. Тогда как советские офицеры, погибавшие один к восемнадцати, часто оказывались убитыми сзади: в затылок, в спину. в поясницу, а то вдруг вдоль линии огня прилетит в висок роковая пулька. Что, так складывались отношения меж советским солдатом и офицером, что постреливали солдаты в спину отцам-командирам?

…Как и положено — первым в непролазную грязищу за бруствером выбросился капитан Шнайдер и не противопехотным — громовым противотанковым даже голосом призвал:

— Ребята! Не подкачай!

И рвануло подразделение вперед, не удержать атакующего порыва, не изобретено ещё такой силы. В тот момент что-то и щелкнуло, что-то рвануло погон под плащ-палаткой у капитана Шнайдера, но не придал он значения. Да и до того ли — атака! И бросил свой кошачий, приученный к темноте взгляд вправо-влево капитан Шнайдер — как там его орёлики? А орёлики о-го-го, поспешают вперед, только на правом фланге какая-то кутерьма, заминка. Может, ногу кто подвернул, поотстали двое оказывать третьему первую помощь.

И уж они оказали! Чуяли солдаты, что дело, как говорится, пахнет керосином, и двое без каких будто бы задних мыслей бежали справа и чуть поотстав от ефрейтора Табацкова. Потому только первую пулю из подмененного автомата успел пустить по капитану ефрейтор, а еще пять ушли в землю, ибо во мгновение ока был сбит с ног ефрейтор, руки ему заломили назад, прихватив стропальной тесьмой — вот таким и доставлен он был в штабную палатку.

Как на блюдечке тут было всё ясно. И тяганули в палатку рядового Гладышева: ну-ка, мальчишенька, а твой ли у тебя в руках автомат? И показал номер на оружии, что автомат у Гладышева — табацковский.

— Все свободны, — распорядился полковник Мальцев..- Иди, обсушивайся, сынок, — отправил он Гладышева. — Автомат оставь. Получишь потом.

Все покинули палатку, остались в ней четверо: Мальцев, Шнайдер, особист Вежняков и ефрейтор.

— Хитро ты задумал, сволочь, — сказал полковник. — И вот этого малявку, воробьеныша этого Гладышева — хотел подвести под расстрел? Ты сам к стенке пойдешь. Глянь-ка, Марк, на нём и по сию пору перчатки, чтобы на автомате мальчишкином пальцы не напечатать. Вежняков, исправь это дело!

Здесь атлет-особист сноровисто содрал перчатки с ефрейтора и разряженным чужим автоматом обкатал ему все ладони.

— Извещай прокурорских, — приказал полковник Марку Евсеевичу. Но осмелился не выполнить команду полковника капитан, а неуставно взял под локоть полковника и увёл из палатки.

— Пал Никитич, — сказал Шнайдер. — Пал Никитич, я ведь это — остался живой. А Табацков-то у родителей один-одинёшенек. Не будем дураку ломать жизнь. Случись огласка, да следствие — какое пятно на всю часть. Сейчас знаем мы про это семь человек, язык за зубами держать умеем. Надо его дня три на «губе» протомить под охраной, чтобы руки на себя не наложил. Он, мол, без ремня, враспояску, бухой шлялся по расположению части. А тем временем выправить документы да на Тоцкий полигон его сплавить, там в дозиметристах нужда. Право слово, а, Пал Никитич?

— Ах, ты, Марик! — притянул к себе капитана полковник. — Я, брат, не простил бы. Не смог бы. Он тебе вон что, а ты к нему вон как…Ладно, приму грех на душу. От всего личного состава спасибо тебе.

И без сучка, без задоринки разрешилось дело, исчез из части ефрейтор Табацков, а с проверкой результатов учений прибыл в часть Тит Ефремович Кологрив, генерал-полковник.

…Как не признать: тормознулась карьера генерала Кологрива в послевоенные годы.. А с 1942 года по 1944 был он прямо-таки в фаворе, осыпан орденами и званиями. От полковника возвысился до генерал-лейтенанта! И лично товарищ Берия давал на этот счёт указания, лично наркомом был обласкан генерал Кологрив!

Это что же, может, заградотрядами командовал генерал Кологрив? Штрафбатами? Думай мы так — попали бы мы пальцем в небо. Скажем правду: за всю войну не нюхал пороха Тит Ефремович, а состоял он по части приемки в наших северных портах союзнических ленд-лизовских грузов. Непыльная, казалось бы, работа, а оказалось — не без закавыки.. И нынче любые документы извлекаются из военных архивов, но некоторые толстые папочки историки застенчиво и деликатно обходят. А в этих папочках — крик души, коллективные и индивидуальные письма, адресованные не менее как товарищу Сталину и товарищу Берии. Письма те — советскому верховному руководству от капитанов «либерти», пароходов, доставляющих нам неоценимый ленд-лиз. Так изливали душу капитаны в тех письмах: мистер Берия! Когда, напрягая все силы, американские Джон и Мэри безотлучно, денно и нощно стоя у станков, изготовляя для Советской России всё лучшее, на что способна Америка, когда всякий лакомый кусок даже дети наши не доносят до рта, чтобы всемерно поддержать СССР, когда наши беззаветные «либерти» пересекают Атлантику средь волчьих стай фашистских подводных лодок и тысячи наших моряков уже упокоились в океанской пучине — с горечью и большим возмущением обращаем ваше внимание…

Да, писали капитаны, ужасающе и безалаберно производится разгрузка в портах. Докеры, набранные из солдат Красной армии, не прошли надлежащего инструктажа и не подготовлены. При разгрузке тысяч дорогих механизмов, включая боевые самолеты и автомобили, массово калечится техника. Весомая часть грузов подвергается расхищению, не попадая на фронт. Складирование грузов ниже всякой критики, грузы подвержены пагубному воздействию всех стихий. Но не это. не это главное! Что есть корабль, мистеры Сталин и Берия? Корабль есть средоточие дисциплины, чистоты и порядка. В то же время тысячи русских докеров, находясь на борту «либерти», превратили корабли в сплошное отхожее место. Русские докеры гадят на палубах, в трюмах, на трапах, на юте и на баке, в машинных отделениях, в форпике и ахтерпике, в каютах матросов, в ходовых рубках и проч. Не желая считать это русской национальной чертой и приписывая своей непредусмотрительности — суда «либерти» оборудованы ныне множеством дополнительных гальюнов с крупными обозначениями «МУШШЫНЫ», «ЖЕНШШЫНЫ». Данные таблички даже дублируются нанесенными на металл надписями «СОРТИРЪ». Но даже при всём этом, мистеры Сталин и Берия, результат остаётся плачевным.

…Говорят, не доходят такие эпистолы до первых лиц. Щадя занятость первых лиц, холуи в утренних сводках-докладах только вскользь касались наличия подобных посланий. Но нет, читывали письма американских капитанов товарищи Сталин и Берия. Резолюций на уголках они не оставили, но особо наркома товарища Берию настропалило письмо капитана «либерти-238» Реджинальда Мак-Куина. Сообщал о себе Мак-_Куин, что ему пятьдесят шесть лет, из них двадцать семь он — капитан дальнего плавания, все моря и океаны планеты им пройдены., обладатель он золотого знака регистра Ллойда. Извещал Мак-Куин наркома Берию, что уже четыре опаснейших рейса совершил по маршруту Портсмут-Архангельск, и ныне доставил героическому СССР груз снайперских прицелов к винтовкам, двадцать тысяч кожаных курток для летчиков, восемь тонн витаминизированного шоколада для подводников, семьдесят два автомобиля «виллис» и двести двигателей для истребителей «аэрокобра», на которых летают прославленные герои Кожедуб и Покрышкин.

Вместе с тем, писал капитан Реджинальд Мак-Куин, мы теплили надежду, что во время нашего отсутствия между рейсами обстановка в советском порту изменится и оздоровится, но ничуть не бывало. В первые же два дня разгрузки корабль был обгажен от киля до клотика. Может спросить нарком мистер Берия: почему же американские моряки кругом не выставляют вахтенных, чтобы воспрепятствовать осквернению судна? Отвечаю мистеру Берии: суда «либерти» идут в Советский Союз — имея на борту половинный состав экипажа, поэтому в рейсе каждый работает за двоих, утомляясь до сверхчеловеческого предела. От работы с половинным экипажем происходит двойная выгода. Первое: в случае торпедирования погибает вдвое меньше моряков. Второе: при таком подходе Америке легче сформировать новые экипажи.

Поэтому, сообщал капитан Реджинальд Мак-Куин, ввиду нечеловеческих нагрузок и усталости, к концу рейса ополовиненный экипаж нуждается в отдыхе и просто не в состоянии выставлять такое количество вахтенных, которое могло бы противостоять засиранию и ограблению корабля. И речь не идёт даже о том, что у второго штурмана Эдди Паттерсона во время сна в личной каюте вынули из уха серьгу и с живого тела сняли трусы покроя «бермуды», при этом выпив всё содержимое из бутылки «баккарди» и до прежнего уровня дополнив бутылку мочой. Речь идет о святая святых, о капитанской рубке «либерти-238». Откуда из ниши с дверцей, что расположена левее штурвала, был похищен капитанский бинокль. И дело даже не в том, что бинокль этот является как бы тотемом корабля, его ангелом-хранителем, и дважды именно в этот бинокль капитан Мак-Куин замечал пенный след от немецкой торпеды и отчаянным маневром уходил от удара. Дело в том, что, открыв шкафчик и полезши в глубину за биноклем, бинокля капитан там не нашёл, а на пальцах от самой задней стенки глубокой ниши вытащил нечто даже менее консистентное, чем замшевая салфетка для протирания линз в бинокле. И капитан Реджинальд Мак-Куин убедительно просит наркома мистера Берию объяснить ему, трижды обошедшему вокруг земного шара и ничего подобного нигде не встречавшего: как человеку, даже советскому, при его анатомии удается насрать в самую глубину ниши, куда и рукой едва достаёшь? Или у советских людей развились телескопические задние проходы на манер яйцекладов у повсеместно обитающих стрекоз или австралийских животных утконос и ехидна? Капитан Реджинальд Мак-Куинн убедительно просит наркома мистера Берию внести ясность в этот вопрос. Потому что, писал капитан, коль останусь я жив, у меня есть внуки Джозеф и Диззи, и мне в старости надо будет рассказывать им поучительные истории долгими зимними вечерами.

…Очень негодующим после прочтения данного письма сделалось лицо товарища Берии, и рот его принял очертания щели для опускания писем в почтовые ящики, что обозначало крайнюю степень гнева. Искоренить, распорядился нарком, немедля искоренить осквернение союзнических пароходов! Репрессии, экзекуции, штрафбаты, может быть, для закоренелых — показательные расстрелы. Бинокль с «либерти-238» найти хоть из-под земли, Мак-Куину на уровне Мининдела, на уровне Молотова принести извинения! Дело у меня на личном контроле!

…И вот нынешние Ебордеи Гордеичи, что генсеки, что президенты: по любому поводу блекочут они, что и то-то у них на личном контроле, и то-то…А враньё всё это, чернуха и залипуха.

Однако, как угодно относись мы к товарищу Берии — личный контроль его был неослабен, грозен, и в бирюльки он не играл. И вскоре справился он: что в портах? Экскрементируют ли грузчики на «либерти»?

И, содрогаясь от ужаса, доложили наркому подчинённые: сдвигов нет, гадят и мочатся. Ни расстрелы не урезонили испражнителей, ни концлагерирование, ни даже отдельные перед строем прижигания задних проходов электросваркой.

— Карательные меры усилить! — распорядился нарком. — Мы опрокидываем фашистские орды — и не можем ввести в рамки отечественных серунов? Забивайте им пробки в задницы, опечатывайте спецпломбами НКВД! Неделя срока, иначе три шкуры сдеру со всех!

Ну, неделя — срок нереальный, когда речь идёт о русской прямой кишке, а через одиннадцать дней доложили: товарищ нарком — как отрезало!

— Ну вот, — ублаготворился товарищ Берия. — Нету таких проблем, с которыми не справимся мы, коммунисты. Бинокль Мак-Куина нашли?

— Так точно.

— Вернули?

Нет, не удалось. Некому возвращать. Поспешая к Архангельску, всего в сутках хода и имея на борту груз гаубиц и «студебеккеров»» — двумя торпедами в левый борт был атакован «либерти-238» и камнем ушел на дно. Ничего, ничего теперь не расскажет долгими зимними вечерами отважный морской волк Мак-Куин внукам Диззи и Джозефу.

— Вечная слава героям! — сказал нарком Берия и траурно померцал пенснэ.. — А если возобновят испражнения — стереть в лагерную пыль! В бараний рог! — И тут же, заметив переминание сподвижников с ноги на ногу, возвысил голос: — В чём дело?

А дело в том, доложили сподвижники, что экзекуций, репрессий потребовалось вовсе чуток, потому что полковник Кологрив…

Да, всего-то безвестный полковник, а потрафил родине не хуже Дмитрия Донского!

— Подробную докладную! — распорядился товарищ Берия.. — И этого Кологрива ко мне. Какой матёрый человечище!

Очень щекотливый вопрос после такого распоряжения наркома встал перед Кологривом. Было что доложить наркому. Но вот в изустном бы стиле доложить. А написать на бумаге — нет. не по этой части возрос и сформировался Тит Ефремович Кологрив, косноязычен он на бумаге и в простецкое слово может ошибок всобачить — больше чем букв в этом слове. И видя терзания своего начальства, но сам помочь тоже не в силах, сам не в ладах с написательством — подсказал Кологриву заместитель по вагонному подвижному составу:

— Госта надо бросить на это дело. Он кандидат философии. Он уж напишет, настрикуляет.

— Претит мне видеть его, — поморщился Тит Ефремович. — Мне докладывали: он — из жидов, он — обрезанный.

Но заверил портовый вагонный распорядитель, что никак не еврей Феликс Эдмундович Гост, начальник над складами бочкотары, а что обрезанный — это факт, хотя национальность его будет — вепс и никак не еврей. А обрезание случилось с ним по несчастью.

— Есенин-то, который поэт — он тоже субботы терпеть не переносил, — рассказал начальник вагонного состава. — Потому как ему в малолетстве стригли ногти по субботам да гарным маслом голову обихаживали. Гост в октябрятах тоже субботы не терпел, потому как бабка по субботам ему всегда ногти стригла. Он ноги-то на турецкий манер под себя поджимает, а бабка ножницами сослепу хвать — оно и произошло.

— Другой коленкор, — умягчился Тит Ефремович и велел Госта призвать. И Гост этот, бумажный червь, в одночасье, на едином дыхании накатал докладную для товарища Берии. Докладной этой, сказать напрямик, он Тита Ефремовича изнедоволил и раздражил. Проще, проще надо было писать, а Феликс Эдмундович (ну, что возьмешь с него, не кадровый он военный, не строевой, так, занюханный лейтенантишка из запаса) университетских нагородил выкрутасов.

Ведь просто всё гениальное! Сперва-то мыслил Тит Ефремович, чтобы от загаживания уберечь пароходы — производить войскам на причале массовое клизмирование. Перед каждой разгрузкой всех построить, угнуть буквой «г» — и через полчаса пожалте на борт. Только, рассудил он — хлопотно это. А настоящий хозяин обширного госимущества, если имеет мысли погреть на этом госимуществе руки, и в разумных пределах то да сё прикарманить — должен хозяйство своё знать назубок, как пять пальцев.

Так вот и знал хозяйство своё Тит Ефремович. И вспомнил, что года уж два, в горниле войны бесполезный, на пятом пирсе, в дальнем затыке стоит у него контейнер с печными ухватами. Ага, с теми самыми, которыми женщины в русских селеньях вынимают из печки чугунки и горшки. Изготовитель — город Нижний Тагил.

Тут послал Тит Ефремович воинский наряд: доставить сюда тридцать ухватов. И из складов бочкотары извлечь банных шаек штук десять.

И на лад подвинулось дело. Думает солдат Епифанов, что такой же солдат Сидоров — круглое — кати, плоское — тащи — бок о бок работает с ним на разгрузке. А Сидоров — он, конечно, напрягается, тянет лямку, но за каждого отмеченного серуна премию получает Сидоров, пачечку американских галет. Чу — вот солдат Епифанов по шлюпбалкам в спасательную шлюпку полез. Это ясно, что там натворит Епифанов. Здесь тайное оговорённое движение рукой делает Сидоров — и назначенная команда в броске берет тепленьким Еиифанова, прямо в спущенных штанах выволакивает на палубу.

Здесь технологическое затруднение было у полковника Кологрива: надо, чтобы перед строем поглотил, сожрал собственную кучу всё тот же, допустим, Еиифанов. Но поди, соскребай её в шлюпке или где-нибудь с трюмного трапа да транспортируй на палубу для всеобщего обозрения. Не оберёшься хлопот. Поэтому — пятидесятиштучный запас консервированных, симпатичных и увесистых куч создал Тит Ефремович. Хоп — и очень даже сноровисто выложили на палубе кучу, а назначенная команда берет печным ухватом должного паршивца за шею, угибает мордой к палубному настилу — жри! Жри, паскуда. Вподлиз!

Здесь, случалось, стошнит, вырвет кого-нибудь: кабы родимый, свой кал заставляли есть, а то ведь заставляют — обезличенный и чужой!

Но неумолимы палачи с печными ухватами, и как чёрт перед заутреней вертится испражнительный шкодник. Но добротно откованы ухваты в Нижнем Тагиле, не обломятся, выдержат рогульки..

Так поступал с фекальщиками Тит Ефремович. Но ведь и мочатся солдаты кругом! Тут опять трудность: не подставлять же мочащемуся мисочку, чтобы в эту мисочку потом его мордой натыкать.

А на что банные шайки припас Тит Ефремович? Экзекуционная рота только в эти шайки и мочится. И берут экзекуторы ухватом за шею мочеиспустившего и до самого донышка в шайке приутопят, да разиков пять, покуда не наглотается жидкости мерзавец и не начнёт пускать пузыри.

Вот об этих изобретательностях Тита Ефремовича сядь да и напиши всё языком доступным и чётким, без деепричастий и придаточных предложений. Так нет же, сорок бочек арестантов нагородил приблуда-философ Феликс Эдмундович Гост. Зачем-то приплёл тут африканских горилл, которым свойственно поедание собственных экскрементов, что определяется термином «аутокопрофагия», и наплёл про авитаминозных животных из семейства волчьих, которые грешат тем же самым; и, чёртов хлюст, уснастил эту галиматью поминаньем существ человеческих, «которые, в состоянии глубокого рассеянного склероза или в последней фазе системных заболеваний, наподобие волчанки»…

— Ну, чего ты навёл тут тень на плетень? — прочитавши текст, вышел из себя Тит Ефремович. — Слова в простоте не скажешь. Надо было: срали — а вот уже и не срут.

Однако, набрался духа возразить этот философский штафирка Феликс Эдмундович.

— Осмелюсь доложить, товарищ полковник, — сказал он. — Составляя докладную, надо учесть, кем у нас в стране является товарищ Берия. Он — куратор как оборонной, так и всех остальных наук. У него одних академиков для интенсификации умственной деятельности сидит по тюрьмам не менее ста. И очевидно будет ему приятно, что ваша идея не просто так родилась, с кондачка, от ковырянья в носу, а возникла на базе всестороннего биологического анализа.

Под эти слова бочкотарного штафирки задумался Тит Ефремович: что ж, пожалуй, и прав этот Гост. И все три часа до отлёта военного «дугласа» на Москву репетировал Тит Ефремович проклятущее слово: аутокопрофагия, аутокопрофагия, аутокопрофагия…Где «ауто», не перепутать бы, ети его, обозначает «сам», «копро» — говно, а «фагия» — пожирание.

И состоялась аудиенция, в итоге которой вышел даже из-за стола товарищ Берия, положил руку на трехзвездный полковничий погон Тита Ефремовича и сказал:

— Мы не ошиблись в вас, генерал. От лица Комитета обороны оглашаю вам благодарность. Отправляйтесь на службу. Победа будет за нами!

И когда окрылённый Тит Ефремович Кологрив — уже генерал! — покинул известнейший в Москве особняк на Садовом кольце — сказал ближайшему сподвижнику товарищ Берия:

— Ты осознал, Кобулов? Я горжусь нашей армией. Ты видел этого гуся? Протокольное рыло. Глаза оловянные, но — «аутокопрофагия». Вот сейчас позвони мы с тобой в ставку Гитлера самому Гальдеру или фон Маннштейну — ни едреной фени не знают они про аутокопрофагию, а у нас захолустный полковник — пожалуйста!

…И теперь, по прошествии десятилетий, генерал-полковник Кологрив прибыл с инспекцией на полигон.

Плохо звезды располагались на небе в те злополучные сутки. Незадача из незадач, но именно в этот день дежурил по части капитан Шнайдер. И хотя давно недуг близорукости одолевает генерала Кологрива, еще издали распознал и углядел он, что дежурный-то по части, безусловно — жид. Что поделать, ну, не любил кривую эту, лишайниковую эту ветвь на древе человечества генерал Кологрив. И когда уж дело касалось жида — распроворнейше мыслил генерал. И возле штабной трехэтажки, намереваясь рапорт принять от дежурного, так разместился на местности генерал, чтобы жидочек в начищенных своих сапогах и пригнанной под фигуру шинели пошагал к генералу с рапортом как раз через мутную и неприглядную лужу. По прямой, только по прямой надлежит идти рапортующему пред очи высшего начальства. Но лелеял мысль генерал Кологрив: вдруг да этот расфуфыренный портупейный жидочек, как принято в их хитрованской породе, устрашится замарать свою отутюженность, схитрит да и пойдет петлёй вокруг лужи? Вот тогда-то и повеселит себя генерал. Вплоть до офицерского суда чести будет тут дело.

Ах, Кологрив, Кологрив… Ловко придумано, да недодумано. Встать бы генералу за десять шагов от конца лужи, а он — впритык!

Всё сразу же понял Марк Евсеевич Шнайдер, как — по неизвестной, вот что обидно! — причине затеял унизить его генерал. Что ж, генерал — брошена перчатка, так поднимет её Марк Евсеевич. А тогда уж держись.

Моряки на параде шагают — восемьдесят пять шагов в минуту. И порадовался втайне Марк Евсеевич, что у них-то, в сухопутных войсках, в инфантерии, парадный шаг — сто двадцать шагов в минуту. Сто двадцать в данном случае — оно куда продукти вней. И как по метроному выдержал стодвадцатку капитан Шнайдер, и такое печатание шага по луже явил, такое штормовое вздыбление волн — будто и не человек тут движется, а чистый торпедный катер. Хотел было шарахнуться вспять от лужи генерал Кологрив, но пронеслось в мозгу у него: нельзя. Посрамление выйдет от этого генералу

И тёмной глинистой жижей от макушки до пят окатило генерала, и папаху из драгоценного каракулевого кляма, и золотые очки «Цайсс, Йена», и барскую пепельную шинель. И двух полковников-прилипал, что тянулись по бокам своего хозяина, окатило как есть.

— Товарищ генерал-полковник! — стальным напруженным голосом отчеканил дежурный, — инженерно-транспортный полк особого назначения… происшествий по части нет… дежурный по части гвардии капитан Шнайдер!

…Подавленно, не без того, поднялся к себе в квартиру капитан. Посреди крохотной прихожей ждала его жена, Жанна Дашиевна..

— А-аа, знаешь уже, — посмотрев на жену, сказал капитан.

— Знаю, — отозвалась жена и подошла обнять.

— Куда, — отстранился капитан Шнайдер. — Грязный я…

— Марька, — сказала сквозь слезы Жанна Дашиевна, — ты самый, самый, самый чистый!.

— Однако, мать, — проронил капитан Шнайдер, — теперь долго тебе не быть майоршей.

— Пропади оно пропадом! — в мокрый отворот шинели сказала Жанна Дашиевна. — Мне с тобой и в лейтенантах было — хоть сейчас всё это вернись.

…На том бы и заглохнуть истории. Ну, в американскую химчистку сдали в Москве генеральскую шинель и папаху — и вернулись они оттуда как ненадёванные. И тянет капитанскую лямку уважаемый как в воинской среде, так и на гражданке капитан Шнайдер. Да на беду — не только сверхпородистая шинель есть в гардеробе генерала Кологрива. Живчик, пролаза и парень-хват, зятёк Тита Ефремовича, генерал-майор Венька Гавлыш преподнёс на день рождения тестю канадский, но, в общем, почти уставного, почти армейского покроя тулупчик. И как-то. поглядевши на него, генерал Кологрив утвердился в мысли, что пора бы прогулять, проветрить тулупчик. А какие для этого могут быть наилучшие обоснования? Инспекция, конечно же, только она. И заискрила по армейским каналам связь, на подмосковном аэродроме расчехлили авиатехники под генералов оборудованный АН-24: генерал-полковник Кологрив вылетает с инспекцией, да не один, с ним еще малый маршал авиации Б.Т.Елагин.

…-Твой звездный час, Марик, — сказал командир полка. — Теперь или никогда. К нам заявится ревизор. А кто — ты уже дознался. Ну, какая там к бесу инспекция: едут они бражничать да животы растрясти. Вот и надо встретить их чин по чину. И гони-ка ты на охоту, подстрели что получше. Рысишек пару бы, мясцо — на стол, а шкуры гостям на вывоз. Елагин коллекцию рогов собирает, так не худо бы в эту коллекцию приплюсовать что-нибудь уникальное. Может, сменит тогда Кологрив гнев на милость, просверлим тогда тебе дырочку под майорский погон.

— Слушаюсь, — сказал капитан Шнайдер. — Обеспечим всё «на ять», Пал Никитич

Он, Шнайдер, в лучшем виде всё сделает. Но, извини-подвинься, окажись воля Шнайдера — он бы скунсовым, росомашьим подхвостьем накормил Кологрива… Он бы декабрьским секачом, провонявшим собственной спермой, попотчевал многозвёздного гостя. Он бы рыбой-маринкой его накормил, не сняв черной пленки в её животе. Но, коли уж попросил Пал Никитич…

И говорят вот, что улица полна неожиданностей. Это всего лишь улица, Тогда какими уж неожиданностями может быть полна тайга!

Рога — у Евгения Борисовича Тхорика спроворил Шнайдер. Двадцать с лишним сойков на этих лосиных рогах, размах лопат несусветный, череп отбелён и целехонек. Золотую медаль чемпиона мира за такие рога — отдай, не греши. И две рыси в кузове, одна аж якуточка, голубая рысь. Нету цены. И три косули в кузове, в теле, упитанные зверюшки. Всё оно так, но мороз ломит за сорок, а вездеход ГАЗ-66 лежит почти на боку, на опрокид его поволокло с откоса.

Настаивал контрразведчик Колька Чекунин: возьмём, Марик. в рейс человек трёх солдат. Но разотнекался Шнайдер: выскакиваем ведь накоротке, на междуделках, одна нога здесь, другая там. И «газон» — это тебе не «Урал», это легкая кавалерия, нет на нём печки, поморозим солдат.

Теперь двое они в тайге, теперь рубят они лесинки, чтобы подважить грузовик, а сперва подпереть козелками, чтобы встал он на колесья, а не завалился вверх брюхом. Третьи сутки они в тайге, а ещё не сомкнули и глаз. И сил у двух офицеров — как у пули на излёте. Но всё равно: голодные, помороженные, зуб на зуб не попадает — победили они и выбрались на перевал.

— «Товарищ, не в силах я вахту стоять! — сказал кочегар кочегару», — так пропел-посипел капитан Шнайдер майору Чекунину. И майор признал: я, Марик, тоже за руль не сяду, засну, расшибёмся.

Тогда решили они хоть на двадцать минут прикорнуть. Поставили вездеход на обочину, габаритные огни включены, подсос привытянул Шнайдер, чтобы молотил мотор на повышенных оборотах и побольше тепла гнал в кабину. И опытен в таёжных делах капитан. даже направление ветра учёл на перевале. Так поставил он вездеход, чтобы не наносило на него, а как раз относило ветром угарный выхлоп от двигателя.

И прикорнули. Да так прикорнули, что, счастье отвернись, прикорнули бы они вечным сном. Улёгся ветер на перевале, и в трескучем морозе выхлопными газами так окутало вездеход — будто гейзер обнаружился на обочине. И всё бы, и вечная память, снимем головные уборы: ещё две привычные зимние шофёрские смерти на северных наших трассах.

Но получаса не прошло — тяжкий гул стал нарастать на дороге. Выкатился из-за скального поворота лесовозный роспуск-тягач. Вмиг добыли лесорубные люди из кабины вездехода два тела. И куда там, никакие уж они не атлеты, что Чекунин, что Шнайдер: полная тряпичная обмяклость в телах и шеи болтаются как у битых гусей.

Здесь зверское, бесчеловечное искусственное дыхание стали делать двум обморочным, и обнаружился результат: стали подрагивать веки у офицеров. И шевеление пальцев наметилось. Тогда загрузили в кабину вездехода тела, тесьмой законтрили на сиденье, чтобы не валились тела при виражах на севшего за руль учётчика лесопункта — и погнал по дороге старшой.

Зелёные, стальные, с красными звёздами и на электромоторной раздвижке ворота у этой воинской части. С дальним светом фар, под сплошное тревожное бибиканье подкатил к этим воротам учётчик, и автоматчики при воротах сперва очень грозно ощетинились на штатского за рулём хорошо известной машины. Но выскочили дежуранты из КПП, взвалили Шнайдера с Чекуниным на закорки — и бегом к расположению части. А учётчик вслед поглядел — и пошёл.

— Э, отец, так промеж нас не бывает! — догнал учётчика старший по караулу. — Ты кто?

— Лесоруб, — сказал учётчик, стряхивая с плеча офицерскую руку.

— У тебя и на лбу написано, что лесоруб. А ты удостоверься. Документ дай. Сам не дашь, так силой возьмём.

И прочитал по замусоленной книжечке, сличив с лесным человеком и фотографию:

— Костромин Иван Еремеевич. Учётчик Малинского лесопункта. И ладушки, теперь свободен, Иван Еремеевич Никого ведь ты сюда не привозил, верно? Не привозил. Теперь знаем мы, кого отблагодарить, а чем — коллегиально решим. У тебя дочки нету, Иван Еремеевич? Я бы женился на дочке от такого отца.

— Женилку не простуди, — сказал Иван Еремеевич и канул в морозной взвеси.

Тогда как в расположении воинской части полный происходил раскардаш. В самом деле: что насулил генерал-полковник Кологрив под этот визит малому военновоздушному маршалуЕлагину? Полное отдохновение насулил Елагину, от которого очень зависел по службе генерал-майор В.М.Гавлыш, любимый зять Тита Ефремовича. И застолья с невиданной снедью маршалу были обещаны, и рожки горала, а эти рожки ножиком поскоблишь, сглотнёшь стружечки — и из провального старикашки становишься неуемным самцом; и подарки насулил, и полцентнера недавно открытого геологами минерала чароит, нигде в мире нету такого камня, — и вот вышло, что по всем статьям обмишурился, опростоволосился Кологрив перед маршалом, а простецким языком говоря — пёрнул в пудру. Ну, конечно, для высоких гостей был в загородном Доме приёмов даден банкет, да нам и в Москве обрыдли такие банкеты. Эка невидаль — поросёнок молочный на столе, французское пойло «Реми Мартин» да постылая икра. А седло косули, извините, где? Куропатки в сливках где? Лосиная губа где? Расколотка из свежепойманного ленка? Где водка монгольская лично от Цеденбала, кумысом молодых кобылиц очищенная водка?

Потому люто именно в инспекцию врезался генерал Кологрив и непорядков — это в образцовой-то части! — нарыл воз и маленькую тележку. И тут как раз полковники-прилипалы шепнули Титу Ефремовичу, что только что обрисовались в части два субчика, которые и сорвали всю красоту инспекторского вояжа!

В гараже командирских машин и застал Тит Ефремович эту парочку. И — мать честная! — одним из них оказался как раз тот жидочек, что опакостил грязью из лужи два года назад весь генеральский гардероб Тита Ефремовича! Здесь, само собой, всколыхнулось всё в генерале, и сладкое воспоминание выпятилось о законах военного времени: хвать бы сейчас пистолет — и этому Шнайдеру сквозняк между глаз.

— Так-с, — подступил вплотную к капитану генерал Кологрив, с удивлением находя лицо этого капитана вовсе не перекошенным от ужаса, а равнодушным и выцветшим, будто гимнастёрка третьего срока хожалости. — Что скажете, капитан?

А ничего не сказал капитан Шнайдер, бессловесно стоит столбом.

— Я спрашиваю: что скажете, капитан? Я вам хуй на пятачки порублю! Я… — поминая матерей всех обжитых пяти континентов и пингвиньих матерей Антарктиды, закричал генерал Кологрив. — Я… — и при этом лицо его покрылось точечными красными пятнами, какими на военных картах обозначают пулемётные гнёзда противника.

И тут капитан Шнайдер в полный рост, не сгибаясь и не корчась — упал навзничь, и явственно в гараже пронёсся звук неподдельного удара затылком о бетон.

— Он, — в раздражении произнёс генерал, — он это чего?

И выступив вперед, командир полка Павел Никитич Мальцев отчеканил, скрыв причину, что от тяжкого отравления газами СО2 упал ещё не успевший прийти в себя капитан Шнайдер:

— Товарищ генерал-полковник! Капитан Шнайдер потерял сознание и упал, потому что совершенно не переносит ругани матом, тем паче в отношении себя.

— Советский? — трагическим шёпотом спросил генерал-полковник, и красные пятнышки на его лице разукрупнились в пунцовые пятна, какими на картах Генштаба обозначают вражескую мортирную артиллерию. — Офицер? Не переносит? Мата?

— Так точно. При мате немедленно падает в обморок.

— Йип-тип-тип, — небывалым щебечущим голосом сказал генерал Кологрив.

— Извините, не понял, — придвинулся полковник Мальцев.

— Йяп-тяп-тяп! — допроизнёс что-то сокровенное Тит Ефремович. После чего, от внезапности не подхваченный ни своими холуями, ни полковником Мальцевым, ступни к ступням с капитаном Шнайдером повалился на спину, своим падением образовав как бы небывалую игральную карту, одна половинка которой — валет, а другая — король. Глубочайший, тяжелейший инсульт! Вот что бывает от присутствия капитанов-евреев в нашей овеянной героизмами армии!

Тут уж не на винтовом АН-24 — на реактивном ЯК-40 домчали Кологрива до Москвы, под надзор наипервых медицинских светил. Здесь светила потыкали там и сям в желтоватое генеральское тело иголочками — что же, вздрагивает, отзывается тело. Значит, не ишемический инсульт хватил Тита Ефремовича, без гаммы разнородных параличей, а присутствует у пациента в чистом виде инсульт геморрагический с полной потерей речи. Тромбик оторвался в изношенном кровотоке, понесло этот тромбик в мозг да там и заклинило.

Тут вспомнил один академик про подпольный бордель Эрнста Эберта для высокоранжирной публики, да какие чудеса производили тамошние мастерицы сосания, без всяких наркозов, операций и реанимаций высасывающие камни из мочевого пузыря и из почек. Чем чёрт не шутит, через то же самое причинное место приникли бы к генералу, всосались — может, впервые в истории мировой медицины и отсосали бы тромб из мозга.

Но нету его, разгромлен бордель, где теперь сыщешь непревзойденных его мастериц сосания!

Так что долгие и шаткие традиционные методы излечения пошли в ход. И вызывали академики для консультаций дочку Тита Ефремовича Валентину, директрису салона по коррекции фигур и похуданиям и, конечно же, мужа её генерала Гавлыша. Вот, поставили академики вопрос перед ближайшими родственниками, с вашего согласия как мы поступим: или в черепе генерала прорежем лючок и хирургически будем доискиваться до тромба, или же выберем терапевтический путь, без долбёжки черепа: посвятим все усилия, чтобы тромб рассосался?

Признаем: любящие дочь и зять были у Тита Ефремовича. В самом деле: это ведь неандертальщина, пещерный век — коловоротами и долбежными орудиями кромсать и так-то невеликий, всего пятьдесят шестого размера череп Тита Ефремовича. Потому решили остановиться на терапевтических методах. И, понятно, затруднений в лекарствах никаких не возникло. Ежу понятно, что в салон по коррекции фигур ходят дамы с широкими североамериканскими возможностями по добыче первостатейных пилюль. И Венька Гавлыш через резидентуру военной разведки расстарался, добыл что-то живительное в капсулах.

Так что месяца уже через два, стоя возле дивной американской компьютерной койки, которая с пульта могла преображаться во что угодно, разве только не в женщину — наблюдали консилиум и приглашенные родственники первые сдвиги: генерал Кологрив речевым своим аппаратом одолел букву «ы»

Конечно, и диссертанты мельтешили вокруг этого дела, и зафиксировали они убористым почерком, что быстрее всего восстановление речи у генерала идёт при помощи сказки Л.Н.Толстого «Маша и медведь», пока что, правда, не более как в пределах топтыжьего языка «тыка» и «ляпа». «Мцыри» же и «Илиада», транслируемые в уши генерала через плеер, вызывали у него видимое отторжение, но обнадеживающий скачок дала плёнка из серии «У пионерского костра», а именно — поэма о победе пионеров над колорадским жуком. Весьма живые и осмысленные выражения глаз фиксировались у Тита Ефремовича при чтении народным артистом РСФСР Фомою Брилёвым того раздела поэмы, где говорилось о первичной фазе становления на ноги вредоносного американского гада:

На вид он маленький, неброский,

Лишь с сантиметр величиной.

На крыльях черные полоски.

Их десять. Признак основной.

Жук каждый год плодится тихо,

Его орда растёт, растёт…

По восемьсот яиц жучиха

В урочный час всегда кладёт!

Сначала самка под былинкой

Кладёт яйцо. И из яйца

Вдруг появляется личинка!

Без глаз! Без ножек! Без лица!!!

Откровенно на поправку шло дело. Не вполне ещё внятно, но выкрикнул Тит Ефремович два параграфа из «Устава караульной службы», и адэкватное восприятие действительности и обретение себя прежнего взыграло в нём до той даже степени, что при виде нейропсихолога Фогельфарба, на которого прежде Тит Ефремович никакой реакции не давал — Тит Ефремович крикнул с большим знанием:»Жид!», — наизготовку взял капельницу и, не найдя на ней чеки, всё-таки гранатным манером метнул капельницу в Фогельфарба, какового из наблюдательной группы врачей в панике исключили.

Тьфу-тьфу, на поправку, к выписке двигалось дело. И слава тебе, потому как за зимние месяцы от присмотра за больным в некоторый финансовый растрёп и упадок пришли дела как в салоне по коррекции фигур, так и у генерала Гавлыша. А наверстывать надо было упущенное, радеть о семейном благосостоянии и бюджете.

Что ж, и Валентина (в девичестве Кологрив, ныне Гавлыш) провернула изрядное дельце, под капительный ремонт салона угребла стройматериалов (всё — импорт) для личной и папиной дач. А Гавлыш (ну, ему ли отставать от жены?) за ткань «серебрянка» от зачехления ракет СС-20 сторговал у руководства совхоза «Взгорки ленинские» пять грузовиков чистого золота — конско-опилочного компоста «Сивка-бурка», да без проволочек его и завёз: три машины на дачу себе, две — тестю.

И ещё благая весть: под то, что ожил Тит Ефремович Кологрив, под то, что семьдесят пять ему грянуло — в ознаменование и по случаю сам Ебордей Гордеич издал указ, что звание генерала армии присвоено Т.Е.Кологриву с зачислением его при Кремле в «группу ангелов»

Ах, «группа ангелов» при Кремле! Званных много, да мало туда избранных. И в «группе ангелов», будьте покойны, ни одного отягощающего жизнь еврея не встретится Титу Ефремовичу. Только славянские купидоны парят в этих горних высях!

Брызжут слюной завистники, что бессовестный льстец этот Черчилль называл все внутрикремлевские наши дела «схваткой бульдогов под ковром». Умер, не усовестить уж Уинстона, и коснись мы Кремля — не про схватку бульдогов под ковром надо вести нам речь, а про грызню дворняжек под половичком. Про опавшую и прелую человеческую листву, скопненную под кремлевскими звездами, да не просто прелую листву, а с ядовитых деревьев, вроде анчара. Потому как всю сановную бестолковщину, всю интриганскую геморройщину, всех комсомольцев без предстательной железы собирает Кремль под «ангельской» крышей. Повально тут на дожитии, в должностях консультантов при Коммунистической партии состоят зазубренные осколки империи, выжившие из ума разнолампасные организмы. И при куче привилегий, при до посмертности закреплённых при каждом «ангеле» поваре, садовнике и шофере (охрана не в счёт, она по тайной графе проходит) — одна у ангелов задача: околачивать неназываемым предметом груши. Принципиально сказать — уже и предмета того нет у «ангелов», стоят груши неоколоченными, но и Ебордей Гордеич в речах озвучивает, и газеты с журналами вдалбливают, и телевидение расшаркивается, что опыт военного и государственного строительства «ангелов» красной нитью, красной строкой должен проходить сквозь все наши свершения, и даже «йяп-тяп-тяп» восприниматься нами должно как директивное руководство к действиям….И пусть думают губошлёпые чудики, что песня «Всё выше, и выше, и выше»… — это песня про авиаторов, которые стремят полёт наших птиц уже и в ионосферу. Всё, поигрались — и точка. Так что теперь полноправно «Всё выше, и выше, и выше» поётся только строительными бригадами по возведению заборов вокруг вилл и особняков людей из «группы ангелов». И два метра — давно уже позади эта смехотворная высота, а рекорд пока у малого маршала Елагина — три метра и сорок сантиметров. При этом, конечно же — в железобетоне.

…Ах, губительна человеческая гордыня! Умерь, обуздай гордыню свою генерал-майор Гавлыш! Так нет же: раз у Елагина забор в три метра сорок, то у Тита Ефремовича Кологрива, еще до выписки его из лечебного учреждения — забор будет в три с половиной метра!

И отмечала публика на Волоколамском шоссе, как с нарушением всех правил движения автомобиль в рубиновых мигалках подрулил к институту «Проектстальконструкция» и на директивный этаж этого института поднялся генерал-майор Гавлыш. О чём-то пошушукался он там с руководящим работником Шнеерсоном (а будь вместо Шнеерсона человек по фамилии Брянцев — разве произошло бы то, что всего через десять миннут произошло?) — и в удовлетворении крайнем, с потиранием рук вышел на чуть призаснеженные гранитные ступени «Проектстальконструкции». Вышел, сделал два шага вниз — и всё.

…Говорено, бессчетно говорено было, что лучше надо относиться к татарам в Москве. Так нет же, не вняла Москва, и даже анекдотцами баловалась по этому поводу. Светлой памяти генерал-майор Цаплин — ведь ПО ЛЮБВИ он сменил авиационное дело на ювелирное. Точно так ПО ЛЮБВИ и татары пришли к дворницкому благородному делу. И с высокой гражданской приязнью вспоминают потомственные и коренные москвичи симпатичный татарский народ… Так нет же, вроде как по заветам Розы Люксембург:»Рукою за горло, коленом на грудь» — вытеснили повсюду татар из дворницкого дела к решению проблем волоконной оптики и всяческой электронной дигитальности. И полон теперь институт им. Склифосовского москвичами, на необскребанных, неопесоченных улицах Москвы поломавших руки, ноги, шейки бедра и основания черепа. И хорошо еще, если так, а генерал наш Гавлыш вообще развальцован, смят в лепешку сверзившейся на него с пятнадцатого этажа «Проектстальконструкции» восьмиконцовой сосулькой, полутонновым сталактитом.

Ни-ни, все газеты убрали в клинике от Тита Ефремовича, а в радиоприёмнике учинили поломку: от нахлынувшего горя вполне может новый тромб закупорить мозговые каналы. Теперь для Тита Ефремовича зять — в длительной, государственной важности и совсекретной командировке. Да, Тит Ефремович, разгласить даже вам не имеем права. Сами точно не знаем. То ли он там, где кричат постоянно «судара-судара, мердека-мердека», то ли он там, где кричат про «патриа» и «муэртэ».

…Но лавиною событий заслонилось расплющение сосулькой всего-то какого-то генерал-майора. Особая статья — этот город Москва. Здесь любого калибра сенсация глохнет почти немедля. Что там генерал-майор и сосулька: здесь, в Москве, только что ВПЕРВЫЕ В ИСТОРИИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА ПОВЕСИЛСЯ НА ВЕРЕВКЕ МАРШАЛ! Не застрелился, как приличествует всякому маршалу, а удавился на бельевой веревке! ДРУГОЙ СТРАНЕ, НЕ ТО ЧТО ОТДЕЛЬНОМУ ГОРОДУ — НА ГОД ХВАТИЛО БЫ ВЗВОЛНОВАННОСТИ ОТ ТАКОГО ПОЗОРИЩА, а Москва ничего. На второй день запамятовала.

Так что вовсе не в чёрном вдовствующем наряде забирала домой Тита Ефремовича дочь Валентина. И сразу на дачу, прямиком на дачу устремился генерал армии Кологрив, «малый маршал», как любовно называют четырехзвездных генералов в народе.

И благолепно на даче. Воздух — в магазинах «Березка» надо продавать такой воздух по инвалютным чекам. И нарциссы уже выстреливают цветки, и тачкой на пневматическом ходу развозит компост «сивка-бурка» под плодоносы штатный дипломированный садовник Платон, и запах конской составляющей из компоста — не то что тошнотворина навозно-коровья, и просто подмывает от этого запаха крикнуть в небеси по А.Блоку:»Да, скифы мы! Да, азияты мы!».

Тишь, гладь и Божья благодать. Только не даром говорят в бывалом нашем народе:»Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал». Всё наоборот в нашем случае: ублаготворительная дачная тишина как раз и сменилась долгоиграющей, артиллерийской децибелльностит музыкой. Музыкой похабной, скабрезной, липучей.

Вот уж верно сказали мы, поправляя Уинстона Черчилля, про грызню дворняжек под половичком. Ну, скажите, кому перешел дорогу, у кого вырвал кус изо рта ныне тишайший Тит Ефремович Кологрив, понесший от евреев такие утраты в здоровьи и численном составе семьи? Никому в теперешнем своем состоянии он не мог перейти дорогу и никого обездолить не мог. Ну так дайте дожить сановнику!

А нет же: зависть водит человеками. Злопамятство. Зломыслие одолевает людей. Вдуматься: кому поперек горла может стоять Тит Ефремович? Да уже никому, все погодки давно во сырой земле. Но злостные, пакостные деяния вокруг личности генерала ведь свершились? Свершились, и какие ещё! Значит, отходя в мир иной, кто-то из прежних завещал детям, а то и внукам: шпыняйте этого Кологрива, гадьте ему, чтоб ни дна ему, ни покрышки!

И в тишайший вечер, при аметистовом очаровании неба вдруг шарахнула на всю округу полная мерзопакостности и подкузьмления музыка. Ясно, знаком вам этот ввинчивающийся в подкорку разухабистый ЕВРЕЙСКИЙ мотивчик, имеющий название «Песня про Йосифа» По всем ресторациям и прочим гадостным злачным местам горланят лабухи про этого Йосифа, страдающего от мозолей, про какую-то оппонентку его тётю Хаю. И зубоскальский припевчик у этой песни такой:

С добрым утром, тётя Хая, о-ё-ёй,

Вам посылка из Шанхая, о-ё-ёй,

А в посылке бочка пива, о-ё-ёй

И Талмуд из Тель-Авива, о-ё-ёй!

Ладно, добро бы неведомые мерзавцы всего лишь сломали тишину и лиризм майского вечера. Так нет, пели они злостно переиначенные слова! Вот что пели тёмные силы:

С добрым утром, тётя Рива, о-ё-ёй,

Вам привет от Кологрива, о-ё-ёй,

Вот беда нам с генералом, о-ё-ёй,

Спиздил меч, потом орало, о-ё-ё-ёй!.

И просто онемел Тит Ефремович. Ну, плюнуть в душу, втоптать в грязь — но почему именно ЕВРЕЙСКАЯ выбрана для этого песня? Нельзя было, что ли, сморозить то же самое, но на мотив удалой РУССКОЙ песни? Допустим, песни «Было у тёщи семеро зятьёв».? Или «Жил-был король когда-то. При нём блоха жила»?

А нет, с умыслом не сделали этого, применили еврейщину, чтобы было больней. И ещё: добро бы. в песне задействовали такие слова:»Пропил меч, потом орало» А нет же, с нажимом поётся, что именно «спиздил». А это — науськивают следствие и дознание.

Что ж, быстро сориентировались преданные и физически развитые личный повар и личный шофер. С кухонным ножом «Шеф-мастер № 1» и помповым ружьём бросились они в тот квартал леса, откуда радиофицированные злодеи транслировали хулу — и ничего, пусто в лесу, только отпечатки колёс легковушки. Скорей всего — «Нивы».

И вроде опять разлился покой над местностью, из кухни, где повар готовил купаты, соблазнительно потянуло пряностями и дымком, и Тит Ефремович сосредоточился на чтении поэмы В.Шульжика:

Слева шланг и справа шланг,

Надеваю акваланг,

Набираю глубину

И стрелой иду ко дну.

Уже и соловьи, придавленные рёвом песни про тётю Риву и Кологрива, начали прочищать горлышки — и снова оно ударило, уже из другого квадрата леса!

По воинской взаимопомощи сосед, генерал-лейтенант Соловцов, в придачу к людям Тита Ефремовича, отрядил своих шофёра и повара — и снова ни с чем вернулась команда, с носом оставил команду враг. Облапошил и улизнул. И ещё четырежды до полуночи, всякий раз меняя дислокацию, радиобандиты содрогали отдохновенную местность, так что в рыданиях и растрепанных шиферных волнах завивки Валентина выдала всем французского снотворного «Ивадал». И, случись это в менее обеспеченной среде, нежели генеральская, никто от этих снотворных таблеток не сомкнул бы и глаз, с ужасом думая о стоимости каждой таблетки.

И оно было бы хорошо, кабы не подействовал хваленый патентованный «Ивадал», кабы бессонница погнала побродить по округе.. А заснули все без задних ног, не побродили, не спугнули шастающих в ночи варнаков — и боже правый, что открылось утром на улицах респектабельного посёлка! Все заборы, все столбы электросетей, витрина продмага, остекление автобусной остановки — всё было оклеено фотографическими коллажами. На которых изображался Тит Ефремович Кологрив при всех орденах и в погонах генерала армии — но! Видать, жила ещё в ком-то завистливая память о том триумфе Тита Ефремовича, о той его виктории военных лет, когда победил он национальное тяготение обгаживать пароходы союзников. Оттого на погонах Тита Ефремовича вместо каждой звезды изображалось по витиеватой и затейливой куче человечьего кала! При этом — человеконенавистнический по липкости клей употребили бандиты, никакие химически активные смывки не подошли для того, чтобы облагообразить поселок, и только присланный Московским военным округом взвод огнемётчиков вызволил посёлок из скверны и коллажи отжёг.

И что же делать теперь? Тяжкий для воина, но один остаётся путь — ретирада, отступление на заранее подготовленные позиции. Поэтому совершенно тайно, совершенно инкогнито отбыл Тит Ефремович в посёлок Красный Пейзан, на дачу дочери Валентины.

И не будем цепляться к Титу Ефремовичу. Да, затравили, замытарили человека: на въезде в посёлок Красны й Пейзан послал генерал шофёра: а ступай да глянь, что там за бумаги прилеплены к трансформаторной будке, вдруг да опять коллажи?

Нет, пронесло, не пронюхали покуда враги, не рассекретили нового местопребывания, аграрного содержания бумажки облепляют трансформаторную будку:»Продаётся первотёлка, покрыл с гарантией»; «Пять печных вьюшек, одна треснутая, но не влияет»; «Прыскун садовый, производство Третий рейх, сталь Круп, ржа не берёт».

И с безмятежным сердцем въехал Тит Ефремович на улицу Вторая Свищёвка (как часто водится в России — Вторая Свищёвка на местности есть, а Первой и Третьей нету), сделал глубоко вентилирующее легкие «уффф!» и зажил на даче у дочери. Тут и гантельной гимнастикой он подзанялся, согнал преизрядно вес, так что маршал Занов из «группы ангелов» не взялся бы ныне трунить над Титом Ефремовичем, что у него «жир метастазирует в сало». И в плетеной ивовой качалке размеренные стариковские мысли посещали Тита Ефремовича о многих жизненных недоделанностях. О том, что задним умом крепок у нас мужик, а как бы хорошо в своё время капитана Шнайдера называть Шницером, что на их языке значит «вонючка». Но что уж теперь горюниться об этом, упущено время. Да ведь разве есть хоть один человек на свете, который умер — успев сделать всё, что хотел? Нету такого человека. Но, в общем и целом, сложилась жизнь. Удалась.

Ан нет, Тит Ефремович, до конца не удалась, не скроилась. Присутствует в Москве бойкий ансамблик, в репертуаре которого есть песня про дедушку, весьма схожего с Титом Ефремовичем. И везде-то преследуют, одолевают этого дедушку четыре преотвратных таракана и сверчок. Близко к словам этой песни доложим, чем кончилось, чем увенчалось дело: злою судьбой убитый, прокляв весь белый свет, сбежал аж в Антарктиду от квартирантов дед. Прибыл на Южный полюс, открыл свой сундучок, а там… Конечно, там опять четыре преотвратных таракана и сверчок.

Точно так и Тит Ефремович: сбежал со своей дачи от варнаков-радиофикаторов леса, затаился у дочери, не увидеть его за трехметровым непроницаемым забором — так опять выследили, клятые ищейки, опять опоганили вечернюю тишину прпевками про тетю Риву и Кологрива! Что ж, подпёрла пора ввиду этого принимать радикальные меры. Может быть, покланяться самому Ебордею Гордеичу с просьбой избавить и оградить…

…Нескладным и дерганым получилось то утро. И даже у повара, надо полагать, в то утро всё валилось из рук. Потому как подал он «макароны по-флотски» — сваренные только с одного конца. И вместо Всесоюзного радио с новостями по стране прорезалась на приёмнике «Шарп» какая-то пасквильная радиостанция, где неведомая злопыхательница сообщала, что в Стране Советов «каждый четвёртый поросёнок не попадает в торговую сеть, умирая в младенчестве от болезней».

Да, вывел уже из гаража и прогрел машину шофер, и Валентина огладила на отце парадный мундир, чуть засборивший на животе от гантельных гимнастик. И, похлопавши себя по карману — здесь ли адресованная Ебордею Гордеичу (сочинённая но компьютере дочерью Валентиной) докладная о неслыханной и планомерной травле — шагнул за порог Тит Ефремович, уведомив дочь, что будет он к ужину.

Но нет. никогда он тут больше не будет. Не сядут более неразливанные генералы, тесть и зять, не разговеются водкой «Посольская» и не грянут любимую песню «Широка страна моя родная!», где кульминацией, конечно. служат слова:

От Москвы до самых до окраин,

С южных гор до северных морей

Человек проходит как хозяин,

Если он, конечно. не еврей…

Не споют. И зря пропали бессонные труды академиков медицины по восстановлению здоровья Тита Ефремовича, пять драгоценных многочасовых томограмм, семь обзорных рентгенов и пять прицельных.

Уже и голову занёс в машину генерал армии Тит Ефремович Кологрив, ещё миг — и был бы он в безопасности за захлопнутой дверцей — как вдруг с облепихового дерева бросилась на его погон неизвестная птица, а на спине между крыл вроде как рюкзачок, ковырнула птица клювом звезду на погоне, после чего несоразмерный с величиною птицы ударил взрыв, и разъединённое тело Тита Ефремовича оказалось снаружи, а голова на сиденьи машины внутри, успевши сказать шофёру:

— Москва, Кремль…

© Copyright: Александр Моралевич, 2009

На десерт- 3

Александр Моралевич

Да, вот и приспела пора, обнародовав из романа «Проконтра» два отрывка под названием «На десерт 1» и «На десерт 2 — подступить к огласке фрагмента «На десерт 3». Но:

Симпатизирующий мне читатель Виктор Ивлев пишет: что же, прозаические эта тексты красочны весьма и весьма, но с чего бы это автор оставил за кадром разъяснения, почему отрывки так называются?

Дорогой Виктор! Ах, как сложно с этим, как сложно! Был когда-то автор увлекательно молод и прожигал вечера в кафе «Артистическое», что в Проезде Художественного театра, это напротив МХАТа. Славная там собиралась публика: скульптор Эрнст Неизвестный, только что названный Н.С.Хрущёвым «пидорасом» (а памятник на могиле Хрущёва будет как раз работы Неизвестного); поэт Булат Окуджава; тончайший знаток футбола и футбольный обозреватель Генрих Генрихович Каль, бессрочный сиделец всех наших лагерей; поднадзорный КГБ интеллектуал Саша Асаркан; эстонский нелюбезный властям художник Нолев-Соболев; искусствовед Игорь Травин (вовсе не из тех, что ходят в штатском); феноменальный еврейский вундеркинд (и при этом арабист!), в будущем кинодеятель и лауреат Ленинской премии Игорь Ицков…

И когда поздним вечером развесёлая наша бранжа покидала кафе — непременно, известным образом вибрируя, подбегал к нам на улице какой-нибудь гость столицы и заполошно вызнавал:

— Товарищи, товарищи, где здесь можно найти общественный туалет?

И, даже отступив при этом на шаг, говорил гостю Москвы арабист и будущий кинодеятель Игорь Ицков:

— О-ооо, това-аарищ! Всё это гораздо, гораздо сложнее!

И ещё более сложно обстоит дело с тем, почему отрывки из «Проконтры» я именовал — «На десерт». Вот, наверное, оно по какой причине: потому, что на фоне нынешней российской художественной словесности, каковая есть военных времен супец из лебеды с отрубёвыми лепешками сорта «рвотики» — отрывки из «Проконтры» есть десерт из клубники со сливками

И был когда-то 1955 год. Тогда ВУС-26 (военно-учётная специальность — шофёр) рядовой армейский шоферюга А.Моралевич раньше положенного срока вернулся домой со службы. Но не сел опять за баранку грузовика в автобазе «Мосводоканалснаб». А чего же это он в армии не полностью оттрубил три года? А потому, что славные ребята-бандеровцы под городом Ковель превратили грузовик ГАЗ-63 и его водителя в полное подобие еврейского блюда форшмак. И могли бы запросто доканать водителя, но почему — то халатно не добили. (И окажись теперь у власти ЦК КПСС, а в особенности его Агитпроп — большие нарекания выразили бы они бандеровцам: ну. что вам стоило тогда, говнюки, в 1955-ом, довести дело до конца, а спустянарукавничали, и сколько после этого хлопот имел Агитпроп с недобитым ещё в 1938 году вражонком, внуком заклятого, директивного и немедленно расстрелянного врага народа!)

Так вот, изгнанный в юные пролетарии уже из пятого класса общеобразовательной школы — и возник в Москве комиссованный воин, удачно собранный в кучку Главным львовским госпиталем Прикарпатского военного округа. И опять-таки фарт и спасибо славным ребятам-бандеровцам: кабы не они — загремел бы солдат на Будапешт в 1956 году. На что откликнулся впоследствии считалочкой:

Аты-баты, шли солдаты,

Шли солдаты в Будапешт,

Аты-баты, что случилось?

Аты-баты, там мятеж!

И уж в данном Будапеште, вровень со своим 1164-ым полком, перестал бы отбрасывать тень, как метко говорят японцы, ВУС-26 Моралевич. Ибо славно заправлял той операцией беззаветный рыбинский комсомолец Ю.А.Андропов, генерал-полкоовник КГБ, а потом и генсек компартии. Ю.А.Андропов, мемориальную доску в честь которого недавно так любовно и сыновне прислюнил к зданию Лубянки В.Путин.

Ну, и поётся ведь в песне, как что-то сталось не в струю, и «куда идти теперь солдату, кому нести печаль свою?»

Но вот же диво и провиденциальность: выпертый уже из пятого класса, не зная ни единого правила русского языка, по наитию и Божьему промыслу, что ли — обладал солдат АБСОЛЮТНОЙ ГРАМОТНОСТЬЮ. При НЕОБЪЯТНЫХ и тонкостных лексических знаниях в пределах русского языка (если только могут наличествовать такие пределы. А нету таких пределов!)

«Соглядатай праздный» — так о себе писал С.А.Есенин. Ну, а что же автор «Проконтры»? Уроженец 1936 года — к двадцати двум годам автор преодолел такой насыщенный событийностью путь, что только схватись за уцелевшую голову. И не соглядатаем, тем паче праздным, а чаще всего прямым участником очень неординарных событий, перемещений и встреч, что способствует и запоминанию их, и анализу.

Так вот и пришёл забубённый и закоренелый вражонок, но уже бывший уголовный элемент, пролетарий и солдат к мысли: а с какой бы стати мне не сделаться писателем? Опять же по Есенину:»Всю душу выплесну в слова». Ну, а каким быть в писательстве — было известно молодому соискателю писательского звания. А вот каким не следует быть нипочём? С такой целью и поглощал автор тома классиков соцреализма: Катаева, Гладкова. Фадеева, Полевого, Кочетова, Бабаевского, Софронова, Грибачёва, Корнейчука… И тьмы других, о которых и теперь, и никогда не будет больше ни слуху, ни духу, которых не приняли даже унитазы и даже раскурочники махры на завалинках, в зонах и на лесосеках.

А почти тогда же, в 1956 году, как распростился автор с армией, из мест заключения возвернулась святая и солнечная его бабушка, жена расстрелянного наркома. Вот какое носила бабушка ФИО: Констанция Викентьевна Дмоховская. Так при таких-то данных разве могла трибунальская «тройка» (где ты, Гоголь: «Ах, тройка, птица-тройка! У какого ещё народа…») — так при таких-то данных разве могла «тройка» вынести иной приговор, кроме как: «Польская шпионка и террористка».? Не могла, и от звонка почти до звонка, к которому Советская власть отрезала провод, отбывала бабушка срок в каторжном лагере. И наблюдая меня за чтением романов В.Кочетова, главного редактора вдрызг идеологического журнала «Октябрь», говорила моя бабушка:

— У тебя лицо сейчас — как у кота, который вынужден срать в ящике с гвоздями.

Играя мышцами, мэр Москвы Лужков, осчастливливая москвичей, сулит, что скоро над Москвой будут разгоняться все тучи, пусть даже множественные недруги и хулители мэра пускают про него стишок:

Мы не сеем, мы не пашем,

Мы валяем дурака:

С колокольни … машем,

Разгоняя облака!

Остановитесь, Лужков. Оставьте сколько-нибудь облачности.. Потому как на одном из облаков сидит моя бабушка и, вглядываясь в меня, тысячами страниц читающего уже не соцреалистов, а нынешних беллетристов и белллетристуний, говорит:

— А знаешь, теперь у тебя лицо не как у кота, который вынужден срать в ящике с гвоздями. У тебя теперь лицо — как у собаки, которая вынуждена срать на местности, в три слоя усранной котами.

Это чудовищно, что ныне являет из себя беллетристика, особенно дамская. Полчища лиц женского пола обрушились теперь на романистику, от некротических старушек до юниц с не вполне еще установившимися менструальными циклами. Да ведь и в нормальные-то времена — чему свидетельство вся история мировой литературы? На пятьдесят НАСТОЯЩИХ писателей-мужчин едва наскребётся по мировым сусекам одна женщина. Так было и так будет всегда. И почти уж век назад отображалось оно Сашей Чёрным, а читается оно — как сугубо нынешнее:

Дамочка, сидя на ветке,

Пикала:- Милые детки!

Солнышко чмокнуло кустик,

Птичка оправила бюстик

И, обнимая ромашку,

Кушает манную кашку…

..Вдруг прозвенел голосочек:

— Сколько напикала строчек?

Точно так забабахала свой роман некто Ольга Славникова, она и чего-то лауреат, и номинант, и влиятельный член жюри по увенчанию литературными премиями, и мэтр по преподаванию в Литературном институте, ГД Е УЧАТ У НАС НА ПИСАТЕЛЕЙ. И в этом ходульном романе-пудовичке, помимо всего прочего, самолет оставляет за собой в небе КОНВЕРСИОННЫЙ след. Но что же такое конверсия, дорогая словосучильщица? Конверсия — это когда оборонный завод по выпуску шин для истребителей переходит на изготовление презервативов из того же самого сырья. Тогда как ВСЕ САМОЛЕТЫ МИРА оставляют за собою в небе исключительно ИНВЕРСИОННЫЙ СЛЕД.

На какой читательский интеллект рассчитаны эти книжки? А, подпустив чуть украинизмов — на интеллект двух дивчин, которые в зоосаду длительно восхищаются попугаем породы гиацинтовый ара:

— Какесенька птыця! Яки пёрышки гарны! Яки глазки блестючи!

И попугай, которому в смерть надоели эти ахи, вдруг орёт:

— Уканали, мокрощёлки! Пошли на хуй отсюда!

На что, шарахнувшись, извиняющесь отвечают дивчины:

— Звиняйте, дядьку! Мы думку имели: вы — птыця.

Тут, возможно. в женоненавистничестве будет обвинён автор. А зряшно. Изрядно, думается автору, изрядно и с любованием прописан у него в «Проконтре» образ Ольги Евсеевны Соковниной, мамы её Веры Сергеевны, работающей в Центре по повышению интеллектуального и культурного уровня руководящих коммунистических кадров, и дочки Ольги Евсеевны Соковниной Дианы… Опять же, не только в романе, но и в жизни….Теперь большая воспоминательность настала среди писателей, и в недавно вышедшей книге воспоминает один писатель: нет, это просто не укладывается в голове, откуда Моралевич выкроил время, чтобы стать классиком фельетонистики, где он на словесность выкраивал время, поскольку пересношал всех красивых матрон и девиц в издательском концерне «Правда».

А это, скажу я вам.. не шутка, ибо речь здесь может идти человеках о трехстах, не менее. И моя богоданная жена, ознакомившись с данными воспоминаниями, сказала:

— Это надо же: при такой всеохватности — и мне кое-что перепало!

Стало быть, не женоненавистник автор, а просто регистратор событий.: да, под визги и здравицы, то поднимая каких-то писчебумажных тётенек на щит, то возводя под них пьедесталы — в отечественной дамской литературе происходит то самое, чему название — симулякр.. Бастионы чтива наличествуют ныне в стране, но литературы нет ни сном, ни духом.

Но, может быть, по мужескому разряду отчизна полнится достижениями? И вот на последних страницах книг кругом и всюду: непревзойденный, умопомрачительный, младогений, глубинное проникновение…

Да, умопомрачительности — вдоволь. А всё, что отображено на последних страницах обложек — каскадное, неприкрыто коммерческое враньё издательств. Нет. не помнится мне, чтобы Ахматова, Цветаева или Ахмадулина, в отличие от Донцовой, предлагали своим наиболее преданным читателям плюшевых мопсов в подарок, семейные туры в Египет. А уж самым-самым — золотой кулон с собственной шеи.

Не помнится мне, чтобы Юрий Олеша, Василий Гроссман или Фазиль Искандер подманивали к себе читателей, в отличие от Акунина (Чхартишвили) — обещаниями увенчать наипреданного читателя перстнем с бриллиантом.

Зачем, зачем они теперь несметными ордами — писатели, писатели, писатели? Ах, незабвенный Саша Чёрный: сказал этот великих человек и про нынешних Акуниных да Маканиных:

«Ведь он, служа кассиром в тихой бане -

Гораздо больше пользы бы принёс!»

И в самом деле, взять то же гиперплодовитое убожество Алексея Иванова, про которого с обезьяньим бесстыдством пишется на обложке:»Алексей Иванов — самый яркий писатель, появившиийся в российской литературе ХХ1 века». Или того же ныне романиста Захара Прилепина, активного обожателя отца народов Иосифа Сталина. То ли бывший омоновец данный Прилепин, то ли спецназовец. Да. натаскивали данного Захара, как массировать и отминать протестующие толпы дубинкой. А представляете, какой бы вышел из него в тихой VIP- бане массажист и банщик-пространщик? Волне могло бы статься после его оздоровительных массажей и отминаний, что и Грызлов признал бы Думу местом для дискуссий, а после запроса Медведевым на компьютере краеугольного слова «КОНСТИТУЦИЯ», не выскакивала бы, как случилось публично и конфузно с президентом, несусветная галиматья и чушь на дисплее.

Словом, положа руку на сердце, не шулерствуя и не двурушничая, не примыкал сроду автор ни к какой журналистской, писательской группке. дружине, ватажке, шайке, а ныне есть и откровенные писательские ОПГ. Не примыкал. И надлежит признать: нету, нынешняя голубушка-Россия, у тебя никакой литературы, как нету независимых судов, автомобилестроения, промышленности и…Ведь невозможно представить себе, что середь океана вдруг присутствует кубометр питьевой пресной воды. «Несолоно хлебавши» — обратный и желанный смысл должна получить в России эта идиома, а выходит всё солоно, солоно до тошнотиков и изжоги.

Тут надо сказать, что не все мои сердечные друзья умерли или более чем своевременно усвистели из страны в поисках лучшей доли. И есть средь моих знакомцев светлая головушка, моложавый еще профессор-плазменник. Широко распахивали перед ним двери для гражданства США, Тайвань, Малайзия, — а он так и бедует в России на куцей босяцкой зарплате. И сказал мне профессор по старой дружбе, что избыточно я строг в оценках России и писательства в ней (в частности). А надо бы пошерстить, кто у всех этих писателей и иисательниц прежде были в роду, а тогда уж смягчить оценки. И вообще — знаком ли я с выкладками Максима Кантора?

Ах, век бы мне не знакомиться для душевного покоя и неколебимости убеждений с этими свежими выкладками, потому как Максим Кантор ощутимо их расшатал.

Да, есть у германцев очень ёмкое слово — вервольф. Русский эквивалент этому слову будет — оборотень. Уж что там сказания, саги да руны: с древнейших времён и у всех народов Земли были, считай. документальные свидетельства про оборотней. И вождя мирового пролетариата В.И. Ульянова-Ленина, было дело, считали оборотнем. Потому как прежде умел принимать он обличье гриба. Не боровика, естественно, а гриба вроде наплыва-чаги на стволах занедуживших деревьев. Или за чайный гриб, жижа от которого помогает с похмела. особенно членам КПСС. И Иосифа Сталина числили оборотнем, возникшим из вулканического нетёка пемзы, что служит для оттирания заскорузлостей и ороговения кожи на пятках. А в «Мастере и Маргарите» сколько оборотней? И жила вот такая дама, Мелизинда Лузиньян (нет, на армян это тень никак не бросает). И был у Мелизинды супруг, долго состояли они в длительных и нормальных семейных и сексуальных отношениях. Даже деток прижили. Да вот однажды нежданно вошёл в спаленку супруг — а у лузиньянихи из-под ночной рубашки — драконий хвост в чешуях! Ввиду такого разоблачения с визгом сиганула в окно Мелизинда, канула навсегда, и лишь иногда при змеином облике таращилась в окна.

Вот так. И еще нацеливал в своих выкладках Максим Кантор, что есть не только люди — вервольфы и оборотни, а даже страны. И прежде всего — Россия. У которой постоянного облика нет никогда, и ещё из тьмы веков меняет она. страна-оборотень, обличье своё на полярности. Так, с известной и прослеживаемой цикличностью, то притирается она к Европе, то — и на более длительные периоды — шибается в самое дремучее скифство. А скифство даже в искусстве ничем более не примечательно, как «звериным стилем». К примеру, оповещает Россия широковещательно: берите все суверенности — сколько ни заблагорассудится. Ну. а вслед за этим разутюживает под ноль Чечню. Оборотничество как есть!

Поэтому по всему миру следует разогнать институции советологов и русознатцев и навсегда похерить то, над чем русознатцы уже два века шаманят — знаменитое «умом Россию не понять». Тогда как понимать ничего и не надо. Понимать и ковыряться допустимо в невыясненностях. С Россией же всё ясно: это страна-оборотень. И это её общепланетарное и историческое естество. А естество в понимании не нуждается..

Здесь крепко задумался я над постулатами Максима Кантора — и неутешительная фактура поперла кругом. Ведь присоединялась Россия к меморандумам насчет боевых газов? Так точно. Но всю войну тайно шарашила, гробя на заводах бессчетно тружеников и тружениц, снаряды с люизитом, ипритом и прочим фосгеном. После войны, сбулькав все эти снаряды в Балтийское море, рвала на себе Россия рубаху, что она — человеколюбива и до опупения за мир? А оборотень и есть оборотень: шила в мешке не утаишь, вскрылась циферка, что до последних дней правления КПСС на тайных заводах вырабатывала страна-оборотень самые людоедские бактериологические и газовые оружия. Слово и дело всегда размежеваны у вервольфа. Ни в чём и никогда верить оборотню нельзя. И если хныкая, припертая к стене, несколько лет назад известила Россия, что у неё совершенно случайно, ненароком скопилось 400000 тонн бактериологического и химического оружия (а этого достаточно, чтобы уморить весь земной шар и даже часть Млечного пути!) — то сколько десятков тысяч тонн бытует в России на самом деле?

И что там генеральские и офицерские оборотни МВД, ФСБ и проч., о которых так печалится пресса-оборотень и оборотень же телевидение? Всего-то это занюханные хищники и ворьё. В то время как страна-оборотень Россия топает ножкой и вопиет: ну, было, было бесовство с газами и бактериями, но теперь чешуйчатый хвост у нас отвалился, вроде как у ящерицы. Теперь мы мирненькие и христолюбивенькие. А ты, толстосум-Америка, не гуманистична, что ли? Не любишь, что ли, славян, полян, древлян, кривичей и дреговичей? Немедля давай нам по этому случаю (у России, как всегда, на эти и подобные штуки — денежек нету!) — немедля отвали нам, Америка, ПЯТЬ безотлагательных и безвозмездных миллиардов долларов! Не то все десятки тысяч тонн смертельной заразы хлынут в наши проточные и замкнутые водоёмы, реки и атмосферы, так что поляжет вся Россия как есть. Не дашь денег на уничтожение заразы — большой грех возмёшь на душу, Америка!!

И что же сердобольная Америка? Из бессчетных уже и зряшно вгроханных в Россию миллиардов два с половиной миллиарда отоварила сразу. Только где они и кем прикарманены? Смутное дело — с уничтожением варварских оружий. Но не на часть ли этих средств был разработан и применен наглухо секретный дезодоранчик, от которого в «Норд-Осте» полегли сто пятьдесят безвиннейших душ?

Да, в преемственности государственного оборотничества вчистую убедил меня Максим Кантор, а что же применительно к отдельным личностям? Тут пошерстил я колоду своей памятливости — и ахнул. Да вот хоть первое, что пришло на ум: многолетний возглавитель зловещего Агитпропа ЦК КПСС А.Н Яковлев, а еще певец и трубадур ленинизма Егорушка Яковлев, а еще восславитель марксизма Егорушка Гайдар? Да как же это они, далеко уже не юнцы, седея не только головой, но и вторичным половым признаком — вдруг прокляли дело, которому цепными псами служили всю жизнь, шарахнулись оземь, на манер Фииинста Ясного Сокола (тоже оборотень) — и сделались до мозга костей демократами, противоборцами с тоталитаризмом? Нет, подумал я про этих и про миллионы других, им подобных: клятвоотступники они, коллаборационисты, прозелиты, бастарды (ублюдки), гнилостные перевёртыши.

Но, оснащенный воззрениями Максима Кантора, истребил я в себе всю ругательность и омерзение к А.Н.Яковлеву и двум Егорушкам. Не коллаборационисты они, не перевёртыши, не Павлики Морозовы, а безвинны и достойны соболезнования.

Воззримся, граждане: ведь наследуются сифилис, СПИД, шизофрения, эпилепсия, алкоголизм… И чем же виновен перед человечеством ущербный по всем статьям младенец, зачатый легкомысленной парочкой после месячного и неумеренного употребления североосетинской водки-палёнки? Безвинен младененец! Точно так, — а не передаётся ли оборотничество по наследству? И, может, не в первом поколении, а через одно? Не дадут ведь соврать генетики: вот. скажем, любвеобильная юница Пелагея Суркова. По молодости лет вступила в опрометчивый и необдуманный блуд с эфиопом Гисанбином Зухари, обучающимся в русской академии военному делу. Ну, потом отбудет Гисанбином в свою Эфиопию. Крепить или же, наоборот, разрушать, это уж как его нацелили российские наставники. А Пелагея, отрыдав и утешившись, выходит замуж за механика по лифтам Михаила Касьянова. Тут, само собой, ребеночек возникает у них, белесенький славянчик-херувимчик. Но, хоть оно и кризис, хоть оскудело питание — еще сохранил в себе остатки потенции Михаил Касьянов. Так что снова беременеет Пелагея. Уж сколько лет и сколь далеко эфиоп Гисанбином Зухари, и на такую длину, чтобы от Эфиопии до Мытищ, даже у эфиопов не вытягиваются половые принадлежности, — а рожает Пелагея ребеночка — чёрненького как головешка. И мыслимо ли осудить Пелагею за это? Воспоминательное наследование!

Подобным образом полвека назад в психбольнице города Хабаровска листал я истрепанные листочки истории болезни маньяка по фамилии Голиков. Ах, сколько детей, мальчиков и девочек, их мам и пап лично зарубил и застрелил в гражданскую войну младобольшевик и маньяк Голиков. И, несомненно, был он оборотнем. Потому как вдруг — бац! — переродился в детского писателя Аркадия Гайдара, обожателя и ревнителя материнства и детства. И даже сына своего, по мотивам повести «Тимур и его команда» — нарёк Тимуром.

С сыном-то этим всё было в порядке, оборотничества не проявилось в нём, и предолгие годы Тимур этот Гайдар, клязьминско-чистопрудный контр-адмирал, был редактором военных отделов самых наиглавных коммунистических газет. Но через поколение, во образе оборотня и маньяка дедушки — образовался внучок его Егор Тимурович Гайдар Так за что же тут ругать и костерить? Наследование! Так что мир вам, оба-два Егорушки и А.Н.Яковлев, мир вам, миллионы таких же. Это всё наследование, вроде как с сифилисом. Стало быть, оборотничество на Руси — не всегда общественно грязное и растлительное. По несчастью оно бывает, по отягощенной наследственности.

И в отрывке из романа «Проконтра» «На десерт 3» представлен будет светлой души мужчина. Так-то он — генерал-майор истребительной авиации Тарас Изотович Цаплин. Это снаружи. А внутренне, что и затмевает генерала, прорезается в человеке тишайшей души виртуоз-ювелир.

Х Х Х

«Свет мой, зеркальце, скажи, да всю правду доложи: кто на свете»…Зеркальце по вопросу «кто на свете» тут поможет нам вряд ли. Потому что таков у нас вопрос: а кто на свете лучшие летчики? И посадивши перед собой нашего героического аса, дважды седого от переживаний, один раз горевшего в боевом самолете войны, и парашютировавшегося из сбитого штурмовика на вражескую территорию, и катапультировавшегося во время корейской войны, спросим мы: а кто на свете лучшие летчики?

И, суровый человек, не питая никаких приязненных этнических чувств, а исключительно утверждая правду о профессионалах военного неба, скажет ас без раздумий, что только трое бывают с небом на «ты»: русский, американец и немец. А все остальные французы, испанцы, китайцы, англичане, японцы — в подмётки им не годятся. И доказано это всей историей авиации, как военной, так и гражданской.

Неоднократно доказывал это и Тарас Изотович Цаплин, генерал-майор, в данный момент на испытательном аэродроме Вербинка получающий последние инструкции от командующего аэродромом генерал-лейтенанта Рэма Вяхирева.

Конечно, в былые годы генерал-лейтенант Вяхирев тоже слыл королём неба. Но ушли безвозвратно те годы. И, мотайте на ус — два сбития на корейской войне плюс ускоренное падение на продырявленном пулями парашюте не могли пройти даром для нервной и умственной деятельности ныне преклоннолетнего генерал-лейтенанта. Отчего за глаза называли его Однолопастным пропеллером, а те, кто помывался в бане с генерал-лейтенантом, божились, что у него на теле от падения есть щель, в которую он вытек как человек.

Теперь же, стоя у здания контрольно-диспетчерской вышки вовсе не полётное задание втолковывал генерал-лейтенант Вяхирев генерал-майору Цаплину:

— Ты ему это…ну, кипитт твоё молоко, ты ему скажи, чтобы фантазий он не распоясывал. Чтобы в рамках реализьма по картине кистью возил. Иначе договор расторгнем в два счёта. Как конструктор Сухой самолет изобрёл — так этот ферт пусть его и рисует. Плюс вот чего: там на полотне второй справа летчик — брунет, вылитый какой-нибудь Лифшиц. Пусть раскрасит ему чуб в наш российский колер, в волго-вятский. Или же на него пусть взденет шлем.

— Шлем нельзя, — возразил Тарас Изотович Цаплин. — Под шлемом-то разве видно, какая преданность родине на лицах у летчиков? И готовность выполнить любое задание.

— Это ты прав, — признал Вяхирев. — В шлеме морду не видно. Значит, пусть разбрунетит этого Лифшица. И еще по реализьму: в тебе росту сколько?

— Сто семьдесят один сантиметр.

— Во-во. Даже на сантиметр ты меня обскакал. Вот такой он и есть, наш штурмовой истребительно-перехватчицкий рост. А на той картине какого роста возле истребителей стоят долбодуи? Метра по два, не меньше. С таким ростом и в стратегический бомбардировщик не влезешь. Вот и прикажи ему: рост пусть ужмёт, чтобы была правда жизни. И головы у всех летчиков очень большие.

Здесь мягко возразил генерал-майор Цаплин, что не худо бы рост авиаторов на картине оставить прежний. Потому как народ всегда олицетворяет героя с косой саженью в плечах и гренадерским ростом. И тут уж волен художник пойти чуточку вопреки правде истребительской жизни. К тому же довольно высоко будет висеть в музее картина, а стало быть, всё должно тут делаться так — вроде как с отливкой памятников Владимиру Ильичу Ленину.

Владимиром Ильичом, понятно, несколько сбил с позиций своего командующего генерал Цаплин. И доложил о скульптурно непреложном законе (а громадных живописных манежных полотен это тоже касается), что голову любой скульптуры, тем паче Владимира Ильича, отливают или там ваяют всегда в полтора раза больше нормальной. И в разборке, на земле, в горизонтальном положении — получается вроде урода, вроде гидроцефала наш Владимир Ильич. Будто злая насмешка произведена над вождём (и по этой причине были даже пострадавшие от невежд из НКВД люди скульптурного звания). Тогда как, стоит присоединить голову к тулову, тулово к тазобедренностям, а к ним — ноги, да поставить вождя вертикально, да ещё на постамент — резко меняется положение в благоприятную сторону, тут нам свидетелями и Микеланджело, и Роден, и Коненков. Закон перспективы начинает тут действовать, и самая удалённая от смотрящего точка, то есть голова, воспринимается как голова вполне нормальных размеров. А изначально сделай её такой — смотрелся бы вождь микроцефалом, у которого головёнка с мушиный кукиш, и, стало быть, мозгов в ней может разместиться — кот наплакал.

— И в музее, — доразъяснил генерал Цаплин, — когда картину повесим, головы летчиков окажутся под потолком, и размер голов получится от этого самый нормальный.

— Где-й-то ты таких нахватался премудростей, — развёл руками Однолопастной пропеллер. — Ну, жми. И поблажки ему не давай. Через две недели чтоб картина была в полной готовности.

Тотчас на улицу Нижняя Масловка, в студию живописца, устремилась машина, за рулём — старший лейтенант Собянин, авиавооруженец. И невыразимо жаль, что уже через четырнадцать минут прервётся жизнь генерал — майора Тараса Изотовича Цаплина. Уроженца Ялты, четвёртого сынка в семье. В каковой Ялте, о чём постоянно тревожились папа и мама Цаплины, на фоне всеобщей праздности, неупорядоченных половых связей и всесоюзного отпускничества очень трудно вырастить работящих и пристойных детей..

Но вырастили! И бедность была удушающая, так что тому из мальчишек, кто вёл себя весь день лучше других, давали перед сном в кровать семейный хлебный нож — перед сном облизывать крошки с лезвия. И закуточек присутствовал в комнате с пятым детским топчаном, за ширмочкой из парусины, где постоянно один из четырёх братцев, сорви-голов, выздоравливал то со сломанной рукой, то с вывихнутой ногой.

Но, невзирая на все ялтинские прельстительства и расхолаживания к труду, все четверо Цаплиных выросли на радость родителям. Один — дегустатор, другой — капитан «река — море», третий — драматург-новатор, и в пьесе о работниках прилавка была у него аж такая небывалая для пьес ремарка — «снюхиваются».

Ну, а Тараса Изотовича, употребим этот штамп радиопередач, позвало небо. Небо над СССР (в частности — над островом Даманским). Небо над Афганистаном, Эритреей, Египтом и другими участками суши. И с большим целеустремлением работал в воздухе Тарас Изотович. Так что, бывало, начнёт он обрабатывать с воздуха какую-нибудь безымянную наземную высоту, — а к концу обработки она уже безымянная низменность.

А поскольку башковитый Тарас Изотович знал языки, фарси и английский, поскольку невыводим из себя был до крайности, что очень важно для работающего с арабами педагога, то и инструкторскую работу родина доверяла ему. И, надо сказать, человек пяток эфиопов обучил он летному делу. Да так обучил, что до двадцати с лишним раз удавалось некоторым взмыть в воздух, чтобы только потом, без всяких посторонних вражеских вмешательств, расколотиться в лепешку. И под городом Чимкентом не один десяток афганцев обучил Тарас Изотович истребительно-штурмовому делу. Славные были ребята, годные к пилотированию.

— А уж если бы Микоян и Гуревич- (конструкторское бюро МИГ) — говаривал под рюмочку Тарас Изотович, — придумали бы что-нибудь реактивное, но в виде ишака или верблюда, и чтобы с хвостом, чтобы с копытами для посадки не на три, а на четыре точки — сносу не было бы этим афганским лётчикам!

Однако, сносились все, и афганцы, и эфиопы, также и египтяне с иракцами. И немудрено. Ибо уже отмечали мы, что только трое бывают с небом вась-вась: русский, американец, немец.

На вредной, а, главное, пустопорожней педагогической этой работе сносился и сам Тарас Изотович Цаплин. И вовсе не от «двух звуков» а то и более, от пилотажной фигуры «кобра» с постановом летательного аппарата на хвост Вот что беда: знание языков подложило свинью Тарасу Изотовичу. Знание языков и чуткость в настройке военных радиоприемных устройств, которые могут протискиваться через все наши глушилки и принять запретную станцию. Долгие годы слушал Тарас Изотович неположенные, змеиноязычные радиостанции — и не устоял. Хотя, казалось бы. как выпускник двух военных академий — должен был не сломиться и устоять. Отчего со внутренним скепсисом воспринимал он теперь как заметки, так даже статьи и очерки в непререкаемых газетах «Труд», «Советска Россия», «Известия», «Правда», причём «Советскую Россию» даже уничижительно называл «Савраской», как клячу в произведении стихотворца Некрасова. А в этих газетах лучшие перья страны славословили и ставили в пример труженицу, допустим, Такую-то. «Которая всю себя, без остатка посвятила возделыванию риса «акулинского».. Или труженика Такого-то, «который всего себя, без остатка, посвятил идеям предварительно напряженного железобетона».

При этом лучшие перья страны как-то стороной обходили вопрос: посвятить-то себя рису труженица посвятила, но — добровольно ли она колотилась при рисе? И имелся ли у этой труженицы хотя бы паспорт? Чтобы, скажем, переложить руль, бросить проклятущий рис, податься в город и стать там водителем троллейбуса, к чему у неё от рождения тяга? И предварительно напряженный железобетонщик: всего без остатка он себя посвятил, но любил ли он трепетно это дело? Может, как раз любо было ему стать селекционером бобовых растений. Но разве доступно заняться этим всерьёз, коль привязан ты к железобетону ведомственной квартирой? Предположим, уйдёшь, а дальше жить как? Под листиком фасоли «Принцесса Оранж»? Сам под одним листиком, тесть с тещей под другим, а под прочими листиками — жена и трое детишек?

М-да. не в пользу своей подзащитной отчизны складывались мысли Тараса Изотовича. И вот, суммируя вредоносные радиопередачи, размышлял Тарас Изотович: ну. а взять этот Запад, в особенности США. До чего залихватски часто, в отличие от нас, люди там меняют профессии! И не потому, что безысходность тебя приперла, а ПО ЛЮБВИ! И в «Нью-Йорк таймс», в «Чикаго трибюн» лучшие перья тамошней страны не клеймят почему-то этих перебежчиков в мире профессий «летунами», «перекати-поле» и «социальной трухой». В порядке вещей там такие процессы. Да вот хоть — виделись они лет десяток назад в небе, с расстояния километра в четыре — полковник ВВС США Джон Синкенкес и Тарас Изотович. Синкенкес, правда, не истребитель вчистую, а под задницей у него страшилина-торпедоносец, охотник за нашими атомными подводными лодками. Так что этот Синкенкес? Национальный, считай, герой, деньжищ — куры не клюют, и вот-вот прислюнят ему звание генерала, а он отчебучил что? А приземлился как-то. отсоединил от скафандра кислородные шланги, снял шлем и ларинги, вылез на полированную плоскость своей крылатой страшилины и говорит: баста, ребята, отыгрался хер на скрипке, осталАсь одна струна. Не к тому мои жизненные устремления, чтобы висел мой портрет при всех регалиях в Пантеоне боевой славы звездно-полосатых ВВС. Да и какой прок, что кружу я над океанами, развожу керосиновую вонь в небесах? Русские атомные подводные лодки и без моего вмешательства аккуратненько тонут. Так что завязываю я с небом, ребята. И, верней верного, знатно проиграю в заработке, но окунусь я с головою в дело, о котором мечтаю с младых ногтей: стану-ка я огранщиком драгоценных камней. И такой у меня, ребята, в пальцах к этому зуд, такое просится из меня прилежание, что, может, в сжатые сроки стану я Главным огранщиком Государственных драгоценных камней США!

И что бы вы предположили? Стал! Засел в Смитсоновском институте и прямо-таки чудеса являет в огранке! На досуге и книжки написал про драгоценные камни. Вникал в те книжки генерал Тарас Изотович Цаплин. Они у него постоянно настольные, но на службе, естественно, прикрыты сверху лётными руководствами и вердиктами Ебордей Гордеича, Верховного главнокомандующего. Невероятно дельные книжки сочинил этот Джон Синкенкес. Но вытащит книжку из-под приказов Тарас Изотович, читанёт — и в иных местах прямо хохочет. Почему же хохочет, если книжка со знанием писана? А вот что бывший король неба пишет в той книжке: ежели какой-нибудь американский обыватель почуял тягу к огранке камней — перво-наперво ему надлежит поспешать в ближайший хозяйственный магазин, там всегда в ассортименте продаются разные шпиндели. Здесь и надлежит выбрать ограночный шпиндель по вкусу.

— Тит твою! — потешается в этом месте Тарас Изотович. — Это ж надо: пойдите в ближайший хозяйственный…Ну, пойду я в Москве, в Питере, в Торжке, в Тольятти, скажу приказчику: будьте добры, мне пару шпинделей с посадочным отверстием эф двадцать два. Так неминуемо ответят мне: ты чего, мужик, мозгой сместился? А ну, шевели отсюда поршнями! Шпинделей захотел. Пендалей — вот этого можем подкинуть.

Да уж, вон чего захотел. Ему, может, ещё на подшипниках из иланг-иланга или пальмового дерева, а не на обычных шарикоподшипниках качения? Сроду не было такого товара в наших хозмагах, а сели подпирает — купи вот безмен со шкалой до десяти килограммов, погрешность в показаниях плюс-минус четыре кг. Стельки от пота ног без талона можешь купить, замок амбарный, гвоздь кровельный…

Да, афронт, афронт. Это в забуревшей Америке бредут граждане по пуп в ограночных шпинделях и фантастической точности ограночных делительных головках. А у нас, извините-подвиньтесь — обстановка другая.

И снова хохочет генерал Цаплин, но уже по другому поводу. На сотнях страниц и со знанием излагает бывший полковник, каких номеров и марок применять при огранке, при полировке камней пасты: карбид бора, карбид кремния, титана…И всего-то на трех страничках излагает в конце: если, джентльмены, вы хотите сделать то же самое, о чём мною писано прежде, но многожды быстрее и качественней, то применяйте алмазный инструмент и пасты. Но это очень немногим доступно, потому как алмазный инструмент — он головокружительно дорогой.

И до колик ухахатывается генерал Цаплин: ах, вы. американская голытьба, нищета вы американская беспросветная! Ах, смитсоновский ты прилежник Джон Синкенкес! Да у нас любого камнерезного шпанёнка спроси — он и слыхом не слыхивал про убогие эти карбиды бора да кремния, про корунд с карборундом. У нас самый дрипаный камнерез и огранщик в руки не возьмёт ничего кроме отрезного диска алмазного и алмазной планшайбы. Плюс алмазные на свином жиру пасты от нулевки и сколь хошь по номерам вверх. И шильца у нас алмазные, и надфили, и свёрла полые бокорезные, и боры конфигураций любых — вкруговую у нас всё алмазное, а что главнее всего — всегда почти задарма. Потому что у нас оборонных заводов сеть — куда гуще, чем сеть хозмагов в Америке. И подкинешь ты тут ханурику на бутылку — и он тебе алмазных причендалов вынесет с завода полную пазуху.

Достигнуть — значит предвидеть. Яснее ясного: кто-то из древних греков это сказал. Либо из древних римлян, есть римская одушка в этом высказывании. Но как-то смылилось в веках первородное авторство, а стало считаться, что не менее как товарищ Сталин осенил страну такой установкой. И хотел достигнуть кое-чего любимого генерал Цаплин, уже вполне созрел для того, чтобы круто переложить руль в своей жизни, и многое для этого предприиял. А намеревался он пустить всю эту авиацию побоку и сесть за специальный верстак с полукруглым вырезом посередке; светит на верстак люминесцентная лампа-вертишейка, справа на стоечке — бормашина «Бош», а кругом всё щипчики, горелки, надфили, и всё от фирм не менее как «Бержеон», «Антилопа» и «Клардон Валлорбе». И в бинокулярах корпит за верстаком отставной генерал Цаплин, создает для собственного и общегражданского упоения безграничной красоты ювелирности.

А к этому, надо заметить, все умения были у генерала. Плюс изобретательность отчаянная и безупречный вкус. И две полки литературы по ювелирному делу были у генерала, а средь всего — знаменитые каталоги «Белл». Ну, впутался ты в какое-нибудь сложнейшее колье, эгрет, — а как выпутаться из этого и не знаешь. Так открой «Белл», подтибри там идейку изящного завитка или флороподобия! Деталька микрушечная, авось, не заметят, не осудят даже маститые ювелиры, потомственные.

Так нет же, не заглублялся в «Белл» Цаплин, своё отыщет непревзойденное решение. И до того подчас доходило дело, что Тим Ямалетдинов, всемирной известности свердловский ювелир, говорил генералу Цаплину у него в квартире (а тоже: был этот Ямалетдинов когда-то вооруженным вахтёром на проходной Белоярской атомной электростанции. Вахтерил, вахтерил, а потом отстегнул с пояса пистолет и вроде камушка по водной глади пустил его по кафелю под ноги начальника охраны: знать вас больше не знаю и, была не была, хоть с голоду подохну — ухожу в любимое ювелирное дело!) — говорил Ямалетдинов Цаплину:

— Ну, товарищ генерал (хотя строжайше не велел Тарас Изотович звать себя за верстаком генералом) — ну. Тарас Изотович, я руки навскидку делаю. Вот же Бог одарил вас: взять нашу братию, и лауреаты мы, и дипломанты, и номинанты, и выдумает кто из нас какой завиток пустяковый или переплетение — и уже ходит гоголем. А вы без году неделя за верстаком корпите, и до всего самоуком дошли — и вон какие нетленные вещи у вас чередой рождаются. Две тысячи лет ювелирному делу, небывалостей в нём, вроде, и взяться неоткуда, а у вас…

— Пой, пой Лазаря, — отвечал Тарас Изотович. — На вас. корифеев, глядючи — меня тоже завидки берут. Не дано мне, как вы умеете: Устьянцев, Храмцов, Лесик….Я к красоте подкрадываюсь, пыхчу, зуб на зуб не попадает — а вы бумс, ёбс, шмяк, и в два счёта тебе красота, экспонируй в Алмазном фонде.

— Так уж и в Алмазном, — опроверг Ямалетдинов Тим. — Там своя компашечка спелась, через их строй не просунешься. У нас по-татарски знаете как:»Иди сюда!» Оно по-татарски:»Киль манда!». А «Иди отсюда»? Вот оно как будет «Иди отсюда» по нашенски:»От манды киль». Так мне и говорят в Алмазном.

Но, полез за пазуху Ямалетдинов, Алмазный Алмазным, а вот какой пакетик мне обломился! И показывал на английском языке торжественную грамоту. При свисающей красной ленте — муар! — и сургучной печати.

Что ж, по-английски-то читает у нас Тарас Изотович, и уразумел он из документа, что Оксфордский университет, при котором есть штатная должность ювелира, приглашает господина Тима Ямалетдинова на два года занять эту должность.

— Близок локоток, да не укусишь, — сказал грустно генерал Цаплин. — Знал я одну блядюжку — уж такая осторожная насчёт венерических заболеваний, что эскимо начнёт есть, и то презерватив на него надевает. А наша-то родина ещё осторожней. Ты ведь охранником был на атомной станции, Тимка?? Был. Значит, близко к секретам стоял. Так что не выпустят тебя в Англию, Тимка.

— Вот и неправда ваша, дяденька, — сказал Ямалетдинов Тим. — Уже и виза у меня на мази. У меня ведь допусков по станции не было, стой на проходной возле турникетов и все дела. Так что почти уж я тамошний, оксфордский. Еще одно колечко с малышевским изумрудом в Большой дом отоварю, чтобы на таможне меня особенно не шмонали — и аля-улю, гони гусей.

— Да, — взгрустнулось Тарасу Изотовичу. — Скатал бы и я, да дальше чуток, в Америку. Дружок у меня там есть, Синкенкес. Только съисть-то он съисть, да хто ему дасть, не выпустят меня. Потому как весь я в гостайнах, грифах, подписках неразгласительных, в присягах — как во вшах с головы до пят.

— Синкенкес! — проникся Ямалетдинов. — Неужто тот самый? Ну да, вы же оба… — И, раскинув руки, изобразил полёт с левым разворотом и уходом в пике. — Синкенкес! Мне бы хоть один камушек его огранки в руках подержать. Тарас Изотович, а я с просьбою, а? Вон на верстаке у вас гарнитур с решетчатою фактурой…Вы ведь в салонах не выставляетесь… Если б мне в Оксфорде начать с такого… Как с авторского…

— Ну, зараза! — изумился Тарас Изотович. — Как же ты его углядел? Мне под твои посещения аэродромным брезентом надо верстак накрывать. Да уж хрен с тобой, бери идею Облагодетельствуй буржуев. У Твардовского в «Тёркине» есть, только там про гармонь:»Забирай, играй в охоту, в этом деле ты мастак»…

…Широкой души человеком был Тарас Изотович Цаплин. И теперь дослушивал он указания генерал-лейтенанта Вяхирева, что должен исправить на своей картине про авиаторов художник Шебеко. Но слушал так своего командира Тарас Изотович, что в одно ухо влетало, вылетало в другое. Какое ему теперь, Цаплину, дело до бормотания Вяхирева, Однолопастного пропеллера, когда лежит уже в кителе, во внутреннем кармане, прошение об отставке с мотивацией: состояние здоровья и тютелька в тютельку полная выслуга лет. И предусмотрительно напряг, обострил отношения с прочим высшим командованием Тарас Изотович, чтобы не чинили препон. И на Кропоткинской улице, у сварщиков близ Зачатьевского монастыря, взял пригоршню кумушков карбида Тарас Изотович. Это случись, что врачи признают его по здоровью — ещё хоть куда. Тут и сглотнешь камушек карбида, а от него цвет лица — будто слизень прополз по клубню картофеля. Выйдет всё — как по маслу.

— И это, — напутствовал Однолопастной пропеллер Цаплина, — всё с ГАИ утряси, чтобы трейлеру при перевозке картины сопровождение дали.

— Уж как пить дать, — обязался генерал Цаплин. — Длиной-то картина — четырнадцать метров. По городу петлять с таким длинномером — как без сопровождения..

И выкатили они, наконец, за ворота аэродрома, за рулем старший лейтенант Собянин, инженер-вооруженец

— А давай, дитятко, — сказал Цаплин Собянину, — сперва-то ко мне в гараж

— Слушаюсь, генерал, — ответил Собянин, чтивший почти как отца генерала Цаплина. — Тоска мне будет, как вы уйдете, Тарас Изотович. Но и я выкарабкаюсь к вам поближе. — И снял руку с рычага передач, похлопал себя по груди: вот он где у меня, рапорт. А был тот рапорт — с просьбой уволить старшего лейтенанта Собянина из Вооруженных сил ввиду тяжёлого семейного положения: пожилые родители, при которых он единственный сын, плюс костный туберкулёз у дочери. Документы приложены.

— Туберкулёзы нынче почём? — спросил генерал Цаплин, доподлинно зная, что тростиночка и конфетка Жаннка Собянина вот только что в Казани выиграла художественную гимнастику на всероссийской школьной олимпиаде.

— Да недёшев нынче туберкулёз, — приугрюмился, вспоминая, Собянин. — Новый двигатель от третьей жигулёвской модели за справку отдал.

— Вона! — присвистнул генерал Цаплин. — Это за детский костный туберкулёз Ты ещё будь доволен, что не за взрослый платил. За взрослый с тебя, я думаю, турбину бы с ТУ-16 слупили. А чего ты в костный туберкулёз упёрся? Обозначил бы бруцеллез — и вполне двигателем с «Запорожца» мог обойтись.

— Э-э, мой генерал, — сказал Серёжа Собянин.. — Тут понимать надо. По уважительности причины у костного туберкулёза перед бруцеллёзом — все преимущества. Тарас Изотовиич, нам у вас в гараже надо бензином разжиться, не успел я на аэродроме.

— А разживёшься, — обнадежил Цаплин. — Железки свои сдвинещь, а там у меня, помнится, пара канистр стоит.

И вот что, прежде всяких воинских дел, влекло в личный гараж генерала Цаплина двух военных: в гараже этом, затевая ушмыгнуть из армии в любимое книжно-переплётное дело (достигнуть — это предусмотреть!) складировал старший лейтенант Собянин переплетные кожи искусственные и натуральные, ледерин, какие-то там суперклеи, растворы сусального золота, прессы на гидравлике и винтовые, да всякие орнаментальные доски для тиснения по коже. Тем же манером и Тарас Изотович: он не то чтобы складировал у себя в гараже разные разности, но на непродолжительный срок размещал. Вот и сейчас для размещения в гараже транспортировался затисканный в угол багажника предмет величиною с продовольственную посылку.

Теперь обратимся мы к Библии, перелистав её от корки до корки. Тут всему обозначено истинное место. И вот чванный вам металл — золото. А на сколько раз чаще упоминается в Библии застенчивое серебро? Не поверите: НА СЕМЬДЕСЯТ ЧЕТЫРЕ РАЗА чаще. Безжизненный, как хотите, напыщенный и угрюмый металл — золото. Но вовсе не то — серебро. Вот заболей ты, и сам ещё толком не знаешь, что заболел. А на шее у тебя золотая цепь. Так подаст ли она хозяину знак: остерегись, хозяин, наведайся в диспансеризацию! Нет, никакого знака не подаст золотая цепь, высокомерно будет гонять солнечные блики по сочленениям. А цепь серебряная? О, сразу по ней заметит хозяин, что дело неладно. Вот сияла только что цепка — и вдруг стала темнеть, подернулась тусклой патиной: востри-ка, хозяин, лыжи к врачам. Ну, и сходит человек в поликлиническое учреждение, медикаментозно подправит здоровье и подумает с благодарностью: дай-кось я полирну, почищу цепку. Хвать — а чистить-то и не надо, на здоровом теле сама собой осветлилась цепка.

Да, с большим понятием многожды чаще в Библии упоминается серебро, нежели золото. И та же святая вода во храмах, что придало ей святости? А опять же оно, серебро. Вот ввалите вы в бадью с водой хоть куль золотых червонцев — ничего они той воде не прибавят. Через малый срок будет застаиваться эта вода, обнаружит затхлость, а то и протухнет. А всего-то серебряную пластинку бросить в бадью? Про ионы, про какие-то там катионы серебра нажужжит вам про это учёный человек, но это всё нам без надобности. А налицо такой факт: с серебром пососедствовав — святой становится вода, сколь угодно стоит и затхлости в неё не внедряется.

И вот эти стати серебра бессчётных приверженцев дали ему. Оно, ясно, куда прибыльней рукодельничать с золотом, с платиной, да пренебрегали этим на Руси многие и многие мастера. Тут за примерами далеко и ходить не надо, а помянуть только Сазиковых да Хлебниковых, всемирно известных серебряников. Понуди их хоть император волшебствовать с платиной либо золотом — ослушаются, в руки не возьмут.

Таков и Тарас Изотович Цаплин: серебряник до мозга костей. И сейчас транспортирует он к себе в гараж восьмой уже серебряно-цинковый новенький аккумулятор, какие ставят на несравненные наши перехватчики и бомбовозы. Невеликий вроде бы ящичек, а весу в нём за десять кило. И расковыряет верхнюю запечатку Тарас Изотович, а там рядами — сотни матовых аккуратных пластиночек. Размером они точно с игральную карту, даже краешки скруглены, а тускло-серый цвет — потому что спрессованы из порошкового серебра, и по этой тусклости сияющим муарчиком — паутинная сетка сияющих серебряных проволочек. Тут возьмёт Тарас Изотович двадцать пластинок — да в графитовый тигелёк, а тигелёк — в муфелёк. Не успеешь оглянуться, а уже 960 градусов в муфельке набежало, слиток готов. А почему же ослепительно так сияет? А потому, что пластинки в аккумуляторе — чистейшее серебро. Вы сазиковской фирмы суповую ложку расплавьте (ну, не найдется, конечно, такого варвара!) — так что получится? Изначально весила ложка семьдесят девять граммов, а после плавки получается грязного цвета слиточек в шестьдесят один грамм. А куда же восемнадцать граммов поделись? А в вонь они ушли, в угар, в головную боль. Да и у слиточка, проверь ты его в Пробирной палате — окажется проба такая дрянная, что дальще некуда. Совсем не годится столовое серебро для высокого ювелирного дела. А пластиночки из аккумулятора боевой воздушной машины? Нету от них угара! Сто граммов пластинок пустил в расплав — и сто граммов получишь. Чистое банковское серебро. Аргентум грандиозо! И из одного аккумулятора получается слиточков — семь кило. Семью восемь — пятьдесят шесть. И уже семь аккумуляторов переплавил Тарас Изотович, восьмой везёт.

А ума Тарасу Изотовичу не занимать стать. И пульсирует данный недюжинный ум в направлении: а где заховать драгсырьё? Да уж конечно — на даче. Но не просто тяп-ляп — на даче. Известно: ворьё шастает по всем дачам в стране, да почём зря и жгут дачи. А милиция, пожарные — у ннх песня одна, чтобы упростить себе жизнь и преступников не искать: это, граждане погорельцы, говорят они, не воры всему виной, а скачки напряжения в электросети. Тут прокатывается по стране вола ропотов погорельцев: что же это за подозрительные скачки советского электронапряжения в сети? Отчего же это электричество нигде по стране не скачет в дневное время, а скачет исключительно с полуночи до рассвета?

Но не унижаются пожарные и милиция до объяснения этого феномена гражданам.

И где же прятать слитки Тарасу Изотовичу? Под застрехой? Под коньком кровли на крыше? Нет уж, случись скачок напряжения — вон с какой бомбометательной высоты будут падать слитки, угол рассеяния образуется чёрт-те какой, и возможность нахождения слитков на пепелище сторонними лицами будет высока, высока.

И вспомнил Тарас Изотович, как был он мальцом, обучаясь в ремесленном училище на фрезеровщика. И одноногий после войны мастер, тоже Тарас, только Захарович, наставлял недокормыша Цаплина:

— Ты, малышок, сразу привыкни: деталь она, или инструменты — ты всё ниже клади. Ниже положишь — целее возьмёшь. Это наука верная: держись за землю, трава — обманет.

По этой вот науке взял Тарас Изотович двадцатипятитонный домкрат, занырнул под дом, в восьми разных точках попеременно дом приподнял — и под стальные обвязочные швеллера семь кучек и разместил. Пшшшш — ключиком на четырнадцать освободишь спускной клапан в домкрате — и всей своей тяжестью начинает дом сберегать сокровище. А случись скачок напряжения — так кучками под стальными балками и окажутся невидимы слитки, да пепел сверху ляжет, головешки, горюшки.

И теперь последний, восьмой аккумулятор транспортируя на переплавку в гараж — безусловно, испытывал Тарас Изотович некий дискомфорт и угрызения совести за свои противоправные действия. Однако, глушил он этот стыд мыслью, что не так уж он подрывает обороноспособность страны, потому что на текущий политический момент в мире — детант, разоружение и разрядка. Поэтому, можно сказать, в свете выполнения обязательств СССР перед ООН действовал Тарас Изотович. Опять же: ну, именно он умыкнул аккумуляторы, так на что в этом случае пойдет драгметалл? На высшего достоинства ювелирные украшения, на вековой сохранности предметы материальной культуры, на поднятие настроения и украсивление наших женщин-тружениц. А не соверши этого он. Тарас Изотович? Ведь всё равно на расхищение обречено всё войсковое имущество И упрет аккумуляторы заграбастый безвестный прапорщик, продаст криворуким подпольным ювелирам, а те? Те методом вульгарнейшего литья наварганят перстни-кастеты для рокеров, мотоциклетных головорезов: перстень с ликом Мефистофеля, это у них распространенный сюжет, или ещё — змий, насилующий наяду, или с крышкой перстень, под масонский, с отделением как бы для яда, а там презерватив лежит или же кокаин.

Вот такими мыслями обелял себя, проезжая по военной бетонке, генерал Цаплин. И еще вскипала в нём сердитость оттого, что в стране, которая подлинным величием могла бы вознестись до небес, всё идёт шиворот-навыворот, и всяк человек, поутру продрав глаза, уже не в ладах с законом, хоть по всем статьям он человек не подпорченный и приятный. Вот натягивает он поутру ворсистые финские кальсонетки, — а куплены они у фарцовщика. Вот кресьянин влажную мешанку преподносит индивидуальному хряку, а комбикорм тот куплен у расхитителя, больше негде. Вот жена, чтобы в службу идти, надевает пальтецо, а воротник на пальтеце из енотовидной собаки, добытой браконьерским путём. А выделывал шкурку данной собаки скорняк-нелегал, потому как и этот промысел запрещён частым лицам, и серную кислоту для выделки шкурок, поскольку негде её купить, тибрил для скорняка то ли шурин его, то ли деверь, работающий с медью на заводе «Москабель». И чего ни коснись — всё-то человеку нельзя, заборонено, карается, преследуется, наказуемо. Ты умеешь, и руки чешутся сделать, — а не моги!

И в сердитости стихами подумал про отечество генерал Цаплин:

Вот вам молот, вот вам серп,

Это наш советский герб.

Хочешь жни, а хочешь куй -

Всё равно получишь хуй!

А в то же время, если честно: как там у них, в капиталистическом мире? А вот у них как: миленький, ты что-то умеешь? Да ещё и рвение есть это реализовать? Так сделай одолжение, вовлекайся, и оплату получи за труд честь по чести. Ты — скорняк? Так скорее приступи к своему ремеслу. Ибо редкое оно и мало охотников этим заняться: копошиться в склизлой и вонькой мездре, в прирезях жилок, над кислотными ваннами, и ногти отслаиваются, и дыхательным путям не полезно. А ты ювелир? И ещё архипервой руки? Так скорей за верстак: по западным обществам не ахти богато желающих стать ювелирами: то одарённости и на донышке не наскребается, и кислоты, кислоты кругом, да ещё разогретые, и сиднем сидишь за верстаком, отчего гиподинамия тебе гарантирована, и глаза ломай в бинокулярах, и гангстеры, чего греха таить, всегда точат зубы на ювелира.

И эх-ма, думал генерал Цаплин, не виси на мне веригами десятки гостайн, да свободу бы перемещений — обосновался бы я ювелиром в Европе. Да не в какой-нибудь основополагающей стране, где в гербах всегда то львы рыкающие, то орлы. А застолбился бы я с семейством в стране-малюточке Люксембурге, где и в гербе не что-нибудь клыкасто-когтястое, а развесёлая птичка — желтоголовый королёк.

Так мечталось генералу Цаплину, а тем временем хлюп-хлюп-хлюп, потянуло машину влево, к обочине: прокололся левый передний скат.

— Мать! — выразился старший лейтенант Собянин.

— Чем мать, лучше козу поймать, — сказал строго генерал Цаплин. — Ты в этом месте второй уж раз припадаешь на брюхо.

— Военная бетонка! — всердцах указал пальцем на дорожное полотно Собянин. — За три года плиты до арматуры проездили. Это сколько же надо было цемента украсть!

…Полным-полно у нас генералов, что не выйдут из машины, покуда шофёр ставит запаску. Но чужд такому свинству и бесчеловечности Тарас Изотович, вышел он из машины, дело к полудню, ветра нет, а небо синевы прямо-таки сицилийской. И покуда ставил Собянин запаску — вознамерился справить малую нужду Тарас Изотович, но затруднился с выбором места. Прямо у обочины рос дуб в полтора обхвата, а по радиусу метров в тридцать от его ствола — всё детки его, дубки: едва проглянувшие сеголетки, двухлетки и старше.

Особое отношение к дубам имел Тарас Изотович и именно перед дубами испытывал чувство вины. Потому как, в бытность курсантом, очень негодовал он с другими курсантами, что палатки их стоят на адском припёке, а начальник курса обустроил себе палатку в тени, близ единственного в данной местности дерева — громадного дуба. И по хулиганскому сговору, чтобы уравнять с подполковником тяготы проживания, постановлено было в курсантской среде: дуб — зассать! Не один век простояло величавое дерево, дважды не сдавалось и молнии, не сдалось и морозобою 1934 года — и за месяц всего в двадцать восемь курсантских струй заморили, уханькали царь-дерево. Поэтому, журя себя за давнее легкомыслие, ставя ногу с разбором, чтобы не смять молодые дубки, шагнул во вторую линию леса Тарас Изотович. А там и влажность уже ощутима, и потемнее, и лес — кривоствольные сосны да ольха с угнетенными кленами. Здесь произвёт Тарас Изотович подобающие мужчине процедуры с одеждой, и только успел услышать со спины приближающее жесткое — фрррр! — и краем глаза увидел он птицу, что вцепилась в его генеральский погон…

Не забудем: вооруженцем был старший лейтенант Собянин. И собаку он съел, если можно так выразиться, во взрывных и взрывоподобных звуках. Нет, определил сразу Собянин, то не шарик воздушный проткнули иголкой, не китайская петарда на раскисшей селитре рванула, а самый что ни на есть армейский тринитротолуольный произошёл разрыв.

Здесь вперился Собянин в то место, где предполагался бы Тарас Изотович — никого не было на этом месте, лишь витал в воздухе неопределенный сизый пушок да ещё два чёрных с поперечинкой белой пера комлем вниз, по спирали опускались к земле.

И не стал окликать Собянин Тараса Изотовича, а с корточек, как сидел он возле спущенного колеса, пал на грудь и пополз за дубки, из оружия имея при себе только колесный гаечный ключ. Колыхание папоротниковых листьев увидел он впереди, змеею прополз туда, а это уже замирающей в конвульсиях ногой тревожил папоротник Тарас Изотович.

Тогда вжался в землю вооруженец Собянин, а картина была ему ясна и до крайности не ясна. Да, мёртв был Тарас Изотович, мертвей не бывает, но из какого оружия сражён, с какой дистанции, под каким углом? Молниеносным видеорядом промелькнули в мозгу Собянина все хитроумнейшие оружия самых оснащённых и боеспособных армий планеты — и нет, ни одно из оружий не могло произвести того, что содеялось с Тарасом Изотовичем. Что ж, тогда встал в полный рост над мёртвым телом вооруженец Собянин И не стал он кричать затаившемуся врагу: сволота, ты всё равно что отца моего загубил, теперь бей, бей в меня, бей!

Но не стал он кричать, потому что знал уже точно: нет в этом лесу никакого затаившегося врага, и в нечистую силу нечего верить: не пробавляется нечистая сила тротилом, которым в застойном воздухе разит сейчас до першения в горле. А произошло теперь что-то такое, что распутать бы и особистам. Особист. При этом проскочила мысль у Собянина, что не худо бы избавиться от аккумулятора в багажнике. Но куда упрячешь его, через час-другой перешерстят тут всё в окрестности до травинки.

И пошёл к дороге старший лейтенант, встречную полосу заблокировал запасным колесом, чтобы не проскочила мимо без остановки никакая машина, спичкой заклинил в машине звуковой сигнал на постоянный гуд, сел у кювета и беззвучно заплакал.

© Copyright: Александр Моралевич, 2009