Считалось, что я поступаю на службу к епискому Калорскому, но его преосвещенство находился в Ватикане на Вселенском Соборе, и меня принял аббат Фу-Джоу.

Хант предупредил меня о такой возможности, но всё равно было чувство, как если бы я договаривался с негром об арестах в Гарлеме. Я знаю, что у нас есть цветные полицейские, но я всегда считал, что некоторые вещи, особенно Сонарол, должны оставаться тайной белых, и Джо разделял мои мысли. Но у командования были иные взгляды, нам оставалось подчиняться.

Фу-Джоу принял меня в кабинете, обшитом тёмным дубом, где стояла спокойная мебель – кресла, диван с высокой спинкой, а в книжном шкафу поблескивали золотом толстые тома Британской энциклопедиции – издание 1912 года.

Аббат казался дополнением обстановки: на нём лежал отпечаток "старого доброго" времени, когда этот район земного шара ещё принадлежал европейским империям. В его манере выражаться и английском произношении чувствовалась изысканная французская школа – Локк говорил мне, что Фу-Джоу тридцать лет прослужил в Кохинхине.

– Я рад видесь вас, сын мой, – сказал аббат, осеняя меня крёстным знамением. – Я получил извещение от отца Дрю: к вашему приезду всё готово.

Он улыбнулся, словно речь шла о самом обыденном, вполне нормальном, будто он ничего не знал о Сонароле. Я не сдержался:

– Надеюсь, пленных охраняют как следует?

Аббат и бровью не повёл.

– Там несёт службу рота майора Танарата.

– С собаками?

Но и этот вопрос не вывел аббата из душевного равновесия.

– Разумеется.

Злоба вскипала во мне всё сильней:

– Мне ещё нужно кладбище, – сказал я, – на триста трупов ежемесячно. Или вы построили крематорий?

– Умерших будут вывозить по воздуху, сын мой, – ответил аббат. -Кладбище вблизи миссии было бы трудно скрыть.

Он давал пояснения тоном архитектора, который описывает заказчику будущий дом. Да я и был для него заказчиком.

– Ваше преподобие, – спросил я, – вам хоть в самых общих чертах известно, чем я буду заниматься?

– Господь каждому поручил своё дело: пастырям души, врачам – бренные тела, – строго сказал аббат. – Не будем вмешиваться в чужие пределы. – Он протянул мне руку для поцелуя, показывая, что аудиенция закончена.

Локк ждал меня внизу, в вестибюле, среди потемневших картин и бархатных портьер. Мы вышли на улицу и взяли рикшу.

– Ну как? – спросил капитан. – Непробиваемая любезность и адское умение не называть вещи своими именами?

– Есть дела, – сказал я, – которые, по моему глубокому убеждению, должны оставаться делом белых. Особенно такое.

– Вы не учитываете соображений высшего порядка. Мы не хотим, чтобы это дело когда-нибудь приписывали только нам. Напротив, мы заплатили очень дорого и использовали все доступные нам средства, чтобы вы оказались в миссии один среди наших местных друзей. Мы вообще не имеем к этому никакого отношения; вы – частное лицо и нанялись на службу в частном порядке.

– Вот именно, – сказал я. – Миссия подчинена епископату, а меня вдруг видят в вашем обществе. Пресса при желании может сделать далеко идущие выводы.

– Пресса! – рассмеялся Локк. – Здешний журналистский корпус с рогами и копытами утонул в рисовой водке и днями напролёт валяется за спущенными жалюзи в отелях с эйр-кондишн. Их не итересует, что происходит на самом деле, всё равно они пишут только то, что хотят видеть редакторы. А если сюда случайно проберётся корреспондент из независимых, так в этой благодатной стране нет международного телефона или телеграфа – вся информация проходит через наш военный телетайп. Я говорю о белых писаках. Туземные и в мыслях не смеют заниматься политикой. Нет, пресса пусть вас не волнует. Мы страхуемся на тот случай, если придётся уходить отсюда слишком поспешно.