Типажи власти

(Заметки на полях)

В этой книге речь о реформах. О том, как одни пытались их отстоять, а другие – задушить. Посередине этого повествования, может быть, стоит, хотя бы бегло, присмотреться к тому человеческому типу, который мелькнул перед нами в качестве мотора происходивших в стране ключевых перемен. С осени 1991-го в правительстве России побывали (и через не очень большой срок почти все покинули его) весьма решительные преобразователи, каких страна не знала, пожалуй, со времен Столыпина.

Однако о том же самом можно сказать и в несколько иных терминах. В сущности, впервые в истории в российское правительство вошли и стали играть в нем определяющую роль молодые яркие представители российской интеллигенции – люди, прекрасно разбирающиеся в экономике, знающие, как она работает в нормальных, не изуродованных всевозможными коммунистическими экспериментами условиях, да и вообще свободно ориентирующиеся во многом, в чем необходимо ориентироваться современному цивилизованному человеку. Это люди с прекрасными интеллектуальными данными, владеющие языками, математическим аппаратом…

Но слишком необычен для нас был сам тип такого государственного деятеля, слишком он был непохож на тот тип, который эволюционным образом, путем естественного отбора был создан коммунистической государственной машиной. Молодые интеллектуалы не имели многих видовых признаков гомо советикуса, необходимых, по убеждению номенклатуры, для того, чтобы стоять на теперь уже воображаемой трибуне Мавзолея.

Первая из этих черт – принадлежность к правящей корпорации, к этой самой номенклатуре, которая, пусть в несколько трансформированном виде, разумеется, по-прежнему осталась у власти. Для ее членов вовсе не требуется система опознания “свой – чужой”, применяемая в авиации. Своих они определяют без всякого труда. Рыбак рыбака… Соответственно, не свои, чужие, вытесняются, выдавливаются.

Еще одна черта, по-прежнему считающаяся необходимой для госруководителя, – “знание жизни”. Это какая-то мистическая, загадочная формула. Что она означает, вряд ли вам кто-то сможет толком объяснить. Но в общих чертах, видимо, то, что человек проделал “нормальный” путь на вершину власти – постепенный и неторопливый: рабочий, мастер, начальник участка, начальник цеха, директор завода, замминистра, министр и т.д. Это если по производственной линии. Была, разумеется, и линия партийная. Там своя иерархия власти. Эти две линии тесно переплетались. Если же человек попадает в коридоры власти каким-то иным путем – например, из завлабов, – это, разумеется, несерьезно и в высшей степени предосудительно. Про такого как раз и говорят, что он “жизни не знает”.

Даже такой вроде бы не обремененный совковыми предрассудками человек, как Анатолий Собчак, как-то на встрече в “Литературной газете” попенял молодым реформаторам, что они не нюхали чернозему:

– Пришли люди, теоретически грамотные, прекрасно владеющие знанием того, что делали другие, прекрасно понимающие, что надо делать, но совершенно не знающие нашей экономики (полагаю, здесь опять-таки подразумевается – “не знающие жизни”, ибо, как не раз уже говорилось, по большому счету знание законов экономики подразумевает примерно одно и то же что в России, что на Мадагаскаре. – О.М.). Чубайс попал в правительство с должности моего заместителя. Но и заместителем он был не более года, а до этого тоже был научным сотрудником. Кстати, я настойчиво рекомендовал ему не ехать в Москву, а поработать заместителем мэра хотя бы еще лет пять, набраться опыта. То же самое и Нечаев, и большинство других первых молодых министров – энергичных, молодых, но совершенно не имеющих опыта работы.

Кстати, аналогичный упрек адресует Гайдару в своих воспоминаниях и Ельцин:

“…Гайдар не до конца понимал, что такое производство. И в частности – что такое металлургия, нефтегазовый комплекс, оборонка, легкая промышленность. Все его знания об этих отраслях носили главным образом теоретический характер. И в принципе такой дисбаланс был довольно опасен”.

Опыт работы, знание производства, отдельных отраслей промышленности – это, конечно, замечательно. Однако много ли имеющих опыт работы в СОВЕТСКОЙ промышленности, в СОВЕТСКОМ народном хозяйстве оказались в состоянии приспособить этот драгоценный опыт к совершенно новым условиям, к совершенно новой экономической модели? Бывают ситуации, когда “опыт работы” оказывается неприменим в изменившихся обстоятельствах. Более того – когда он просто мешает. Подлинной ценностью в таких случаях обладают ЗНАНИЯ, несущие в себе элементы УНИВЕРСАЛЬНОГО ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ОПЫТА. А такими знаниями молодые реформаторы обладали в достаточной мере. Во всяком случае – не в меньшей, чем кто бы то ни было в нашей стране.

– В конце концов, в стране 75 лет у власти были практики – и мы видим результат… – говорил в одном из интервью бывший министр внешних экономических связей в правительстве Гайдара Петр Авен. – Рыжков – практик… Косыгин тоже был инженер. И Брежнев был из хозяйственников… Зато вот Эрхард был академическим экономистом. Давайте посмотрим другие примеры, кто там действительно добивался успеха в экономике… Мексика? Вся команда из Гарварда! Вся команда академических экономистов. Все экономическое чудо – это все ученики Сакса и Дорнбуша! Все как один! Испания? Одни экономисты-профессионалы: нынешний министр экономики Сольчага – в прошлом преподаватель Массачусетского технологического института; из науки пришел и министр промышленности Арансади. Или вот Чили: вся команда Серхио де ла Куадра – то же самое, академические экономисты. Пожалуйста, Израиль 1985 года – профессор Майкл Бруно… Пока, я думаю, все успешные экономические реформы делали академические экономисты. Очень легко утверждать: они жизни не знают… Я уж не буду говорить, кто тогда знает.

Перепоручив реформу “красному директору”, мы опять пошли своим особым путем. Весь мир нам не указ.

Следующая черта “серьезного” руководителя – положительность, неторопливость, несуетность ума. По номенклатурным понятиям, руководителю вовсе не обязательно до тонкостей знать экономику, уметь оперировать математическими формулами. На то есть помощники, советники, эксперты (помните, как у Фонвизина: “Да извозчики-то на что ж?”).

Естественно, у правительственных реформаторов на этот счет было иное мнение. Снова Петр Авен:

– Экономика – это наука. Это серьезное дело, в котором много не просто слов, а много математики. Когда вы читаете книжку серьезную про экономику, – надо думать: это не роман. Уравнения пишешь. Часами. Чтобы понять, что на самом деле может произойти. Кривые разные рисуются. Статистика собирается. Огромный опыт.

Вот оно – опыт. Вот о каком опыте похлопотать бы!

Авен рассказал о случае, когда АвтоВАЗ стал уговаривать правительство установить специальный валютный курс для исчисления цен на комплектующие изделия, которые вазовцы покупают за границей:

– …Я просидел несколько часов: сначала сам, потом с Сергеем Глазьевым, моим первым заместителем; потом пришел Гайдар – мы его подключили; потом Джеффри Сакс появился – взяли и Сакса. Мы писали уравнения, для того чтобы понять… когда при искусственном курсе бюджет выигрывает, а когда проигрывает…

Можете ли вы себе представить Черномырдина, вот так погрузившегося в решение уравнений? А Заверюху? А Шафраника? А руководителя аппарата правительства Квасова?.. Что-то не видятся мне эти актеры в данной мизансцене. Вот заявить ни с того, ни с сего, что он не знает никакого правительственного советника по имени Джеффри Сакс, как это сделал Черномырдин, – это да, это для него вполне органично.

Вообще-то, может быть, членам правительства и не обязательно заниматься уравнениями – для этого в самом деле есть эксперты (извозчики). Но как некий тест владение математическим аппаратом экономики вполне годится для суждения о том, кто есть кто в правительстве.

В гайдаровском кабинете экономикой занимались блестящие эрудиты, “отличники”, “первые ученики”. Еще раз Петр Авен:

– …В этой команде, которая пришла с Гайдаром, все – лучшие, любимые ученики каких-то академиков. Лучшие! И любимые! Все – получали повышенные стипендии в университете. Гайдар – Ленинскую получал. У всех красные дипломы… Нечаев – любимый ученик Юрия Васильевича Еременко. Машиц – любимый ученик Ясина. Вавилов – любимый ученик Волконского и Петракова. Шохин и Гайдар – Шаталина.

Прекрасная характеристика, не правда ли? Даром, что некоторые из названных здесь учителей потом сильно подпортили свою репутацию. Так что числиться у них в учениках стало не Бог весть какой великой честью. Что ж, ничто не вечно, и репутация тоже.

Один из признаков интеллигентности – знание языков. Знакомый физик мне рассказывал, как однажды в аэропорту Франкфурта он, что называется, нос к носу столкнулся с известным нашим экономистом, который в ту пору постоянно мелькал на телеэкране и постоянно все комментировал. Пассажирам самолета, совершившего промежуточную посадку, – а экономист был в их числе, – полагался какой-то бесплатный завтрак или обед, и, как всегда, среди наших соотечественников возник небольшой ажиотаж вокруг некоторых продуктов питания и напитков. Выдающийся экономист очень взволновался, что ему подали светлое пиво, в то время как он почему-то жаждал темного. Это была чуть ли не мечта его жизни. Но объяснить официанту он ничего не мог, поскольку, как оказалось, не владеет ни одним из общераспространенных языков. Пришлось физику выручать его. Петр Авен:

– Так получилось, что именно команда Гайдара из первого поколения наших экономистов, которое читает по-английски. Ну, так получилось. Мало кто читал Фридмэна в этой стране. Мало кто читал Окуна. По приватизации – ну, хоть бы кто-нибудь прочел бы Коуза, который получил за это Нобелевскую премию. А Самуэльсона читали на уровне учебника для первого года… Я уж не говорю о том, что Егор Гайдар чуть ли не единственный в стране, кто хорошо знает опыт стабилизации в Латинской Америке (вот опять это словечко – “опыт”. – О.М.). Гайдар читает не только на английском, но и на испанском (в биографической справке говорится также, что он владеет и сербско-хорватским. – О.М.) Андрей Нечаев говорит еще и по-немецки. Сергей Васильев – по-сербски. Ну, и так далее.

Совершенно ясно: большинство этих молодых людей очень скоро были вытеснены из правительства не только потому, что проводили какой-то не такой курс (правительство Черномырдина, в принципе, проводило тот же самый курс, только в ухудшенном, размазанном и путаном варианте), но и потому, повторяю, что сами они были какие-то “не такие”. Слишком умные, слишком образованные, слишком эрудированные, слишком интеллигентные.

Правительству Гайдара пришлось работать с Верховным Советом, который никак не мог понять, что такое инфляция и зачем с ней надо бороться. Который не в состоянии был постичь, почему смерти подобна накачка экономики “пустыми” деньгами. Который принимал бюджет с огромным дефицитом, способным до основания разрушить экономику… И это при том, что на месте председателя ВС гордо восседал человек, получивший звание академического членкора по специальности “экономика”.

(Замечу, кстати, что в своих мемуарах, уже после всех драматических событий 1992-1993 годов, Хасбулатов продолжает хвастаться, как он вместе с друзьями-депутатами, вопреки усилиям правительственных реформаторов, стремившихся не допустить финансовой катастрофы, по своему усмотрению принимал “акты о повышении минимального уровня заработной платы, пенсий и стипендий”. Он по-прежнему уверен, что тем самым спасал экономику “от полного развала”.)

Но пойдем далее по перечню видовых черт интеллигента. Или, сказать по-другому, – тех черт, которые не приемлет в интеллигентах номенклатура. Не поощряется в кругу номенклатурщиков – и прежних, и нынешних, – бойкая речь, пересыпанная цифрами, фактами, цитатами. Подозрительное отношение к выступлениям не по бумажке. Серьезный руководитель – вспомним хотя бы незабвенного Леонида Ильича – не торопясь, выходит на трибуну, не торопясь, раскрывает папку, где лежит написанная для него литчелядью речь, не торопясь, читает первую строчку: “Дорогие товарищи!”, после чего победно смотрит в зал поверх очков: вот, дескать, как вам повезло, какой замечательный руководитель вам достался – читать умеет. Можно себе представить самочувствие нардепов, когда, выступая на сессиях ВС и на съездах, Гайдар обрушивал на их слабые головы водопад этих самых цифр, фактов, логических выкладок. Он-то надеялся этими фактами и выкладками убедить их в своей правоте, но эффект получался обратный. “Не наш. Чужой”, – единственное, что выносил из его выступлений депутатский корпус.

“Поначалу, когда появлялся в Верховном Совете, – вспоминает Егор Тимурович, – депутаты стремились увеличить время для ответов на их вопросы до максимума. Но потом сообразили: если задаешь вопрос на темы, связанные с экономикой, желательно хоть что-то понимать в предмете, о котором спрашиваешь. Иначе неизбежно перед всей страной, перед своими же избирателями будешь выглядеть полным идиотом. Конечно, от моей юношеской гиперпамяти к этому времени остались жалкие крохи, но в общем, если ты постоянно “варишься” в экономике, суть того, что стоит за той или иной проблемой или цифрой, держать в голове не так уж трудно”.

И далее:

“Мне кажется, у коммунистов пропала охота задавать мне слишком много вопросов после того, как в ответ на какое-то вполне демагогическое замечание о состоянии здравоохранения я провел с ходу подробный анализ динамики заболеваемости по основным группам болезней на протяжении последнего года. А когда лидер думских аграриев Михаил Лапшин был мною публично уличен в полном непонимании разницы между учетом зерна в амбарном и бункерном весе, стало ясно – оппозиция опозорена. И потом при каждом моем выступлении по рядам коммунистов и их союзников проносился шепоток: “Гайдару вопросов не задавать”. Честно говоря, это была одна из маленьких, но приятных побед”.

Или взять известный радиодиалог Егора Тимуровича с Руцким по поводу его пресловутых “чемоданов” (в них было немало голословных обвинений и в адрес гайдаровского правительства). Разница в интеллектуальных весовых категориях собеседников, несопоставимость их уровня стала ясна с первых же слов. Руцкому не оставалось ничего другого, как только начать вилять хвостом перед своим визави – дескать, лично против него, Гайдара, он, Руцкой, ничего не имеет. Впрочем, это не помешало ему, выйдя из студии, продолжать свой “обличительный” трезвон.

Люди, которыми мало-помалу стало насыщаться правительство Черномырдина, постепенно вытесняя оттуда членов команды Гайдара, разительно отличались от последних. По всем параметрам. Допустим, тот же Заверюха. Это весьма четко прорисованный природой и социумом человеческий тип. Даже если не знать, что в правительстве он занимается сельским хозяйством, в догадках трудно было ошибиться. Будь он немного помоложе, Заверюху с его кучерявой головой и стрижкой “под бобрик” легко было бы представить трактористом или комбайнером. Недаром журналисты пришли в такой восторг после того, как где-то удалось сфотографировать Заверюху с баяном в руках. Первый парень на деревне! Позже – в более зрелом возрасте – он вполне мог бы сойти и за председателя колхоза, и за секретаря сельского райкома. Ну, и в правительстве его бесспорным местом стало, разумеется, место сельскохозяйственного министра или, бери выше, вице-премьера – куратора аграрной отрасли. Кураторство свое он рассматривал главным образом как святую обязанность “защищать интересы” родной отрасли, лоббировать их. Из-за чего, собственно, и произошел его известный конфликт с министром финансов Борисом Федоровым.

Помимо прочего, сам ультиматум министра финансов, заявившего, что он войдет в правительство лишь при условии, что будет заменен председатель Центробанка Геращенко, а сам он, Федоров, станет располагать тем же статусом, что и Заверюха, – дело неслыханное по традиционным меркам. Какие ультиматумы! Смиренно поблагодари за оказанное доверие, оказанную честь и “не возникай”. Но в том-то и дело, что ни Гайдар, ни Федоров не держались за правительственные посты, не стремились сохранить их любой ценой. И в этом было отличие их подхода – вполне обычного для цивилизованных стран – от традиционного совкового представления, когда утрата правительственной должности воспринимается как жизненная катастрофа.

Борис Федоров – формально он не входил в команду Гайдара, но, в принципе, по своим твердым либеральным взглядам вполне мог бы в ней оказаться, – всегда напоминал мне задиристого щенка, не отказывающего себе в удовольствии ввязаться в драку при всяком удобном случае и не соразмеряющего при этом свои силы с силами противника. Когда Борис Григорьевич предъявил свой нахальный и невыполнимый (для всех, кто вскормлен в Совке) ультиматум, а после бесшабашно пошутил, что скальп Геращенко все равно рано или поздно будет висеть у него на стене, это мое ощущение еще более усилилось.

Аналогичное поведение не раз демонстрировал и Анатолий Чубайс. Вспомнить хотя бы случай, когда Черномырдин взял его с собой в поездку в Нижний Новгород (нарушая хронологию повествования, забегу тут немного вперед). Факт сам по себе знаменательный, демонстративный. Глава правительства как бы решил показать: вот, мол, не такие уж мы оппоненты, не такой уж Чубайс первый кандидат на вылет из правительства, как тогда принято было считать. Однако председатель Госкомимущества оказался верен себе – на встрече с областной общественностью, преимущественно сельскохозяйственной, он заявил довольно невежливо: дескать, крестьянам потому нравятся колхозы, что там можно воровать. Слова эти, естественно, были встречены неодобрительным гулом. А ведущий телевизионных “Подробностей” Сергей Доренко так прокомментировал этот эпизод: “Чубайса ЗА СВОЕГО не приняли”.

Да, как-то не сходят они за своих. Руководителю традиционного образца, такому, допустим, как тот же Заверюха, в голову не пришло бы сказать подобное. Такой поведенческий алгоритм для номенклатуры непостижим. Тут все делается наоборот, все – прямо противоположно тому, что предписывает чиновничья мудрость с самых первых, самых азбучных шагов карьерной учебы. Здесь все делается как бы себе во вред.

…Тип молодого интеллигента, по недосмотру обосновавшийся на какое-то время на высших правительственных постах, довольно быстро был выдавлен оттуда почти полностью. Выдавливали в два приема: в конце 1992-го – начале 1993-го, а потом – аккурат через год.

Впрочем, выдавили не всех. Кое-кого оставили. Для приличия. Похоже, что оставшиеся лелеяли надежду успешно мимикрировать, неразличимо слиться с окружающей средой. Скорее всего, это были тщетные надежды.

Борис Федоров:

– Такие люди, как, допустим, Шахрай или Шохин, при всем их желании продемонстрировать лояльность премьеру, – они тоже все равно чужие. Черномырдин сам говорит, что он “красный директор”. А Шохин и Шахрай – они не “красные директора”. Поэтому они всегда будут чужими. Всегда Шохин за своими теплыми толстыми стеклами очков будет производить впечатление интеллигента. Который лезет не в свое дело. Их понижают в должности, их “ставят на место”, а они соглашаются. Все это для меня совершенно неприемлемо.

Для интеллигента Федорова это было неприемлемо, а для интеллигентов Шахрая и Шохина – приемлемо вполне. Потому-то Федоров в начале 1994-го вылетел из правительства, а Шохина и Шахрая, понизив в должности, через некоторое время снова сделали вице-премьерами.

Стало быть, этой самой лояльностью, послушанием можно все-таки одолеть неодолимую грань “свой – чужой”? Именно в таком духе прокомментировали тогда “Известия” назначение Шохина на вице-премьерский пост:

“Новое назначение свидетельствует о том, что Виктор Черномырдин признал Александра Шохина своим человеком. Точнее – человеком своей команды. Почему бы и нет? Шохин последнее время много ругал “монетаризм” и “монетаристов”, демонстративно отмежевываясь от “гайдаровцев” и “федоровцев”. А это не могло быть не замечено и не отмечено премьером, который умников-монетаристов в своем окружении явно воспринимал как тела инородные”.

Фигура Шохина вообще особенно интересна. В определенном смысле. Это фигура интеллигента, изо всех сил старающегося диффундировать в номенклатурную среду, даже ценой неимоверных жертв, ценой потери “интеллигентского качества”. Но все-то дело в том, что, какие бы жертвы он ни приносил, в этой среде все равно не признают его своим – прав Федоров. Все равно будут смотреть на него косо. Признать его своим могут лишь временно.

То же и с Шахраем. Ведь сколько мытарств он испытал в Верховном Совете из-за своего непреодолимого, невытравимого интеллигентства. И что же потом? О нем Борис Федоров высказался еще более определенно:

– Лично я искренне огорчен странным поведением господина Шахрая, которого в былые годы я считал одним из наиболее здравомыслящих. Эти его альянсы с людьми, с которыми нельзя заключать альянсы. Эти его прогибы перед политикой, против которой он выступал, внезапные заявления о том, что он, оказывается, был против того, как проводится реформа, в то время как в действительности он никогда об этом не говорил… У меня такое впечатление, что он потерял какие-то ориентиры и, по-моему, с трудом сейчас осознает происходящее.

В общем, подводя итог этому разговору, скажу: пребывание у власти, почти на самом верхнем этаже, столь большого числа молодых, образованных, энергичных интеллигентов – при Гайдаре составивших костяк правительства, – конечно, событие для нашей страны. Такого никогда не было. Вряд ли такое событие повторится в скором времени вновь. По крайней мере, как говорится, при жизни нынешнего поколения. Правящая номенклатурная “элита” очень редко позволяет себе такого рода недосмотры.

Что представляет собой сменивший Гайдара Черномырдин? Как человеческий тип, как тип политика, государственного деятеля. По своей внешности, манере держаться, говорить – это стопроцентный советский хозяйственный руководитель, этот самый “красный директор”. Как говорится, “не Копенгаген”, звезд с неба не хватает, но на земле стоит крепко, обеими ногами.

Абсолютно органично Черномырдин смотрелся бы в Политбюро. Подошел бы, без сомнения, даже на роль генсека. А что, представьте себе: вот Виктор Степанович неспешно поднимается на необъятную трехспальную трибуну Кремлевского дворца съездов и несколько часов подряд вдумчиво вещает об исторических победах советского народа под мудрым руководством КПСС. Вполне вообразимая картина, не правда ли? В принципе, Черномырдин относится к тому же, условно говоря, антропологическому типу, что и Брежнев.

Опять-таки, вещать с трибуны, как и члены Политбюро, Черномырдин может только по-писаному. Стоит ему оторваться от печатного текста и начать говорить “своими словами”, – он тут же впадает в фантастическое косноязычие. (Впрочем, при таком косноязычии из его уст по какому-то волшебству природы иногда вылетают совершенно гениальные афоризмы, типа “Хотели как лучше, а получилось как всегда” или “У нас какую партию ни создавай, – все равно получается КПСС”.)

Это обстоятельство, – то, что Виктор Степанович даже по внешности, по манерам, по речи человек, в доску свой для номенклатуры, – несомненно, оказалось не последним по важности для Ельцина, когда на VII съезде, в обстановке острого столкновения с оппозиционно настроенными депутатами, он вынужден был делать мучительный выбор между ним и Гайдаром (был еще, правда, Скоков, но это уже отдельный сюжет). Предпочтение, отданное Черномырдину, конечно, заметно охладило петушино-бойцовский пыл нардепов. Хотя этот эффект оказался недостаточным и недолгим.

Впрочем, надо сказать, и самому Ельцину Черномырдин был, конечно, несравненно ближе, чем Гайдар. Генетически ближе. Скорее всего, еще и поэтому после долгих мучений Борис Николаевич тем не менее на удивление легко “сдал” Егора Тимуровича (как уже говорилось, он вполне мог его оставить в качестве и.о. премьера еще на три месяца). Об этом предпочтении Ельцин сам пишет в “Записках президента”:

“Новый премьер (то есть Черномырдин. – О.М.) принес в атмосферу рыночных реформ… неожиданный акцент. Акцент на надежность, прочность, стабильность.

Я уже говорил, что втягивание гайдаровского правительства в жутчайшую идеологическую склоку, в изматывающие дискуссии – нанесло всем нам непоправимый урон. В политическом смысле гайдаровское правительство по изложенным выше причинам оказалось достаточно незащищенным.

Положение совершенно изменилось с приходом Черномырдина. Он понимает, что премьер-министр обязан быть политиком. Обязан, если хотите, прикрывать свою экономическую команду”.

Здесь Ельцин совершенно напрасно перелагает на Гайдара ответственность за втягивание в склоки и дискуссии: сам он всегда несравненно активнее, чем Гайдар, в них участвовал. И как их было избежать, если в руках противников реформ оказалось могучее оружие – Конституция, да и все законодательство? Запамятовал это, что ли, Борис Николаевич? Что касается политической незащищенности правительства реформаторов, сам же президент и взялся обеспечивать его защищенность, оставив за собой должность главы кабинета в октябре 1991-го и оставаясь формально в этой должности до лета 1992-го. У Гайдара – вице-премьера, потом первого вице-премьера, потом и.о. премьера – были совсем другие функции, связанные в основном с экономикой, экономической реформой, а не с политикой. Вообще, как можно сравнивать политические возможности “полноценного” (то есть утвержденного) премьера и того, у кого перед титулом стоит приставка “и.о.”?

“Нас с Виктором Степановичем объединяют общие взгляды на многие вещи, – продолжает Ельцин. – Он не приемлет беспринципного политиканства. И вместе с тем не витает в облаках. Это сочетание разумного опыта и выработанных годами принципов присуще людям нашего поколения. По крайней мере в разных, самых критических, самых тяжелых ситуациях понимание у нас с Черномырдиным было полное”.

“Не витает в облаках” – это, надо полагать, опять камень в огород Гайдара.

Черномырдин в самом деле – абсолютная противоположность Гайдару. И если бы даже кардинально не различались их взгляды на экономику, на реформы, само столь разительное человеческое различие не могло не вызывать между ними взаимного отталкивания, постоянного напряжения. Этим-то долго подавлявшимся напряжением, я думаю, и объясняется известный неожиданный выпад Черномырдина-премьера против некоего неназванного “выскочки-завлаба”, который из завлабов сразу-де готов скакнуть и в кресло вице-премьера, и самого премьера, и даже президента.

Все также помнят, конечно, какими яростными аплодисментами встретила депутатская аудитория эту “импровизацию” Черномырдина. То было откровенное излияние чувств, излияние ненависти членов корпорации к этому самому “выскочке”, который посягнул на высокую власть, не будучи членом их товарищества, их номенклатурного братства.

Что касается какого-то “неожиданного акцента”, который Черномырдин будто бы внес “в атмосферу рыночных реформ”… Азы рыночной экономики Виктор Степанович, похоже, начал изучать, лишь заняв премьерское кресло.

Снова Борис Федоров:

– Вначале господин Черномырдин был в состоянии полного недоумения, что такое экономическая политика при рыночной экономике… И первые полгода он, естественно, не понимал, что нужно делать… По существу, Черномырдин все эти реформы никогда не считал своими. Но как трезвый человек, опытный политик он знал, что если есть поддержка президента… есть определенная группа людей в правительстве, которые никогда не отмолчатся, а встанут и скажут… Тут уж трудно отойти от реформ. Постепенно к нему пришло второе дыхание, он уже знал многие ходы и выходы, он стал все больше и больше влезать в финансы, пытаясь понять, что там происходит…

Впрочем, обо всем этом – по порядку.

Напутствие Ельцина, завещание Гайдара

После VII съезда Ельцин выступил с бодрыми заверениями, что на нем “удалось отстоять курс на реформы, на демократические преобразования” и что при новом главе правительства “никакого отката с точки зрения реформ не будет”.

Что касается Гайдара, как только Съезд проголосовал за Черномырдина, бывший глава правительства заявил журналистам, что он не хочет мешать своему преемнику проводить ту политику, какую считает нужной, а потому уйдет в отставку. При этом он считает, что Черномырдин “будет пытаться проводить политику реформ”, хотя новый премьер придерживается несколько иных приоритетов, нежели он, Гайдар. Решение о том, продолжать ли работать в новом правительстве, он оставляет на усмотрение своих друзей и коллег. Более того, он просит их не уходить, “если они смогут быть полезными” для правительства.

Реакция соратников Гайдара, в общем-то, была соответствующая. Чубайс, например, прямо заявил, что “члены команды Гайдара должны работать в правительстве Черномырдина до тех пор, пока сохранится возможность проводить начатый курс”. Конкретно для него это означало – пока существует возможность реализовывать принятую программу приватизации.

Ельцин пообещал в максимальной степени сохранить гайдаровское ядро в правительстве и выполнил свое обещание. К исходу 22 декабря стало ясно, что на своих местах остаются Анатолий Чубайс, Александр Шохин, Андрей Нечаев, Владимир Машиц…

Из правительственных реформаторов вслед за Гайдаром, с двухнедельной задержкой, ушел только Петр Авен. Он прямо заявил, что считает свой уход “предопределенным отставкой Гайдара и не видит для себя возможности работать в правительстве Виктора Черномырдина”.

Вообще-то, как уже говорилось, Ельцин давно требовал отстранения Авена от должности министра, считая его плохим администратором. Гайдар, мы помним, защищал его. Теперь защищать стало некому…

При том, что костяк гайдаровской команды сохранился в неприкосновенности, насколько в состоянии он будет продолжать курс реформ, было совершенно не ясно, ибо решающее слово в формировании экономической политики оставалось, конечно, за премьером. Тревога по этому поводу была у многих. Так, участники III съезда “ДемРоссии”, открывшегося 19 декабря, выступили резко против рокировки Гайдар – Черномырдин. Вся предыдущая деятельность нового премьера, по их мнению, свидетельствовала о том, что он “откровенно тормозит демократические реформы”. “Печально известные указы по топливно-энергетическому комплексу, электроэнергетике, газовой и нефтяной промышленности не только выводят из-под приватизации важнейшие отрасли, но и создают невиданные в мире сверхмонополии”, – заявили участники съезда.

“Стокгольмский эксперимент” Козырева

Серьезные проблемы для себя, едва не стоившие ему поста в новом правительстве, неожиданно создал Андрей Козырев. Хотя он и не входил в экономическое ядро гайдаровского кабинета, тем не менее был одной из главных опорных фигур, отстаивавших курс реформ.

14 декабря в Стокгольме на сессии Совета СБСЕ Козырев выступил с поистине сенсационным заявлением. Он сказал, что “должен внести поправки в концепцию российской внешней политики”. Эти “поправки”, по существу, разворачивали российский внешнеполитический курс на 180 градусов. По словам российского министра иностранных дел, традиции России “во многом, если не в основном”, связаны с Азией, “а это устанавливает пределы ее сближения с Западной Европой”. Далее Козырев во вполне традиционном советском духе обрушился на НАТО и Европейское экономическое сообщество, которые, мол, по-прежнему вынашивают агрессивные планы по отношению к соседям, в частности республикам бывшего Советского Союза, а также к Боснии и Югославии. В весьма категоричном тоне Козырев потребовал отменить введенные в мае Советом безопасности ООН международные экономические санкции против Белграда (за которые, кстати, проголосовала и российская делегация), предупредив, что в противном случае “великая Россия” может пойти на “односторонние меры в отстаивании своих интересов” в этом районе.

Следующий удивительный пассаж выступления российского министра касался ситуации на территории бывшего СССР.

– Пространство бывшего Советского Союза, – сказал он, – не может рассматриваться как зона полного применения норм СБСЕ. Это, по сути, постимперское пространство, где России предстоит отстаивать свои интересы с использованием всех доступных средств, включая военные и экономические. Мы будем твердо настаивать, чтобы бывшие республики СССР незамедлительно вступили в новую федерацию или конфедерацию, и об этом пойдет жесткий разговор.

В заключение Козырев предупредил: все, кто не желает считаться с этими особенностями и интересами России, кто думает, что ее ожидает судьба Советского Союза, не должны заблуждаться на этот счет; Россия способна постоять за себя и своих друзей, она не допустит “вмешательства во внутренние дела”. Чьи внутренние дела тут имелись в виду, не уточнялось, но и без того было понятно: это дела не только России, но и всех, кого по старой советской привычке она объявляет своими “друзьями”, не спрашивая их согласия, то есть берет под свою опеку.

Общее впечатление от козыревской речи выражалось одним словом – шок. Никто ничего не мог понять. В российском МИДе и даже в самой российской делегации, прибывшей в Стокгольм, никаких комментариев дать не могли: министр никого об этой речи заранее не предупреждал. Ясно было, что оратор, как говорится, по долгу службы зачитал какой-то чужой текст. Но чей? Единственным логическим предположением было: в Москве произошел переворот, и Козырев “озвучил” что-то вроде манифеста какого-то нового ГКЧП.

В зале и в кулуарах сессии воцарилось смятение. Госсекретарь США Лоуренс Иглбергер во время выступления своего российского коллеги схватился за сердце. В перерыве “один из видных европейских политиков”, как сообщала пресса, “не стеснялся в выражениях”, комментируя только что услышанный текст. Некоторые делегации СНГ спешно принялись готовить обращения к Западу, в частности к НАТО, с просьбой защитить их от имперских посягательств России…

Всеобщее недоумение длилось около часа. Затем Козырев вновь вышел на трибуну стокгольмской сессии и сказал, что его предыдущее выступление было всего-навсего “ораторским приемом”, с помощью которого он хотел донести до сознания присутствующих всю серьезность опасностей, которые угрожают “нам на нашем пути к посткоммунистической Европе”.

– Ни Президент Ельцин, который остается руководителем и гарантом российской внутренней и внешней политики, – сказал Козырев, – ни я, как министр иностранных дел, никогда не согласимся с тем, что я зачитал в своем предыдущем выступлении… Зачитанный мною текст – это достаточно точная компиляция из требований далеко не самой крайней оппозиции в России.

За рубежом к мистификации Козырева отнеслись по-разному, одни – с одобрением, другие – с недоумением и возмущением. Директор Пражского института международных отношений Иржи Валента расценил выступление Козырева как “последнее предупреждение” европейской дипломатии, которая во избежание худшего должна сосредоточиться на поддержке демократических сил в России. Слова “предупреждение”, “последнее предупреждение” вообще повторялись наиболее часто. Снова всплыла аналогия с Эдуардом Шеварднадзе, предупредившим в 1990-м об опасности переворота.

В целом отрицательных отзывов было, пожалуй, все-таки больше: уж слишком непривычна для иностранцев оказалась мистификация российского министра. Министр иностранных дел ФРГ Клаус Кинкель сказал, что, по его мнению, “международный форум – не место для такого поведения”. Его финский коллега Пааво Вяюрюнен отозвался о козыревском демарше сходным образом: “В течение десятилетнего пребывания на посту министра иностранных дел я ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь отпускал такие шутки на международных конференциях”.

Хотя Козырев ясно объяснил, что он хотел сказать своим первым выступлением, некоторые не пожелали принять это объяснение, проигнорировали его, как будто его вовсе не было. Одни – потому, что твердо, буквалистски придерживались принципа “слово – не воробей…”, особенно когда дело касается слова дипломата. Другие же просто ухватились за “провокационный” текст, чтобы лишний раз пнуть Россию. Таких особенно много было среди наших “друзей” из СНГ и Балтии. Так, украинский министр иностранных дел Анатолий Зленко, “позабыв” о втором выступлении российского коллеги, назвал его первое выступление “отголоском имперского мышления, несовместимого с цивилизованными нормами международного сожительства”. Зленко посчитал его подходящим поводом, чтобы вновь заявить от имени украинского народа, что курс Украины на независимость пересмотру не подлежит, а политику силы она не воспринимает.

Еще более резкая оценка содержалась в заявлении и.о. президента Литвы, бывшего первого секретаря литовской компартии Альгирдаса Бразаускаса: “Выступление Козырева в Стокгольме может трактоваться только как грубое вмешательство во внутренние дела соседних государств и коренным образом противоречит духу СБСЕ. Оно сильно напоминает о временах холодной войны и конфронтации и несовместимо с архитектурой новой единой Европы”.

В самой России, естественно, мнения разделились в соответствии с политическим водоразделом. “ДемРоссия” на своем III съезде поддержала министра. В принятой резолюции говорилось: “Мы рассматриваем недавнее выступление министра иностранных дел в СБСЕ как мужественный шаг противостояния фашистской угрозе в нашей стране…”. “Этот его политический и дипломатический ход наверняка войдет в историю дипломатии, – заявила известная деятельница демократического движения Галина Старовойтова. – Он просто хотел показать, что будет, если красно-коричневая оппозиция победит в нашей стране. И он показал слишком рано успокоившимся политикам западных стран, чем это может обернуться”.

“Гражданский союз”, напротив, безапелляционно осудил “эксперимент” Козырева, опубликовав специальное заявление. “Трибуна международного форума, – говорилось в нем, – была использована в целях внутриполитической борьбы, для выражения узкопартийной точки зрения, причем в совершенно неуместной форме… Подобное поведение недопустимо для официального представителя великой державы”.

Мнения радикальных оппозиционеров предугадать и вовсе было нетрудно. Председатель Российского христианско-демократического движения Виктор Аксючиц заявил, например, что “устроенный Козыревым спектакль из двух выступлений выходит не только за рамки дипломатического этикета, но и за пределы общепринятых норм человеческой морали”.

Вот уж и про “человеческую мораль” вспомнили…

Один из лидеров “Российского единства” Михаил Астафьев произнес столь же суровый приговор: “Поступок Козырева беспрецедентен. Выбрали неподходящее место для шуток. В цивилизованных странах за это сразу увольняют с государственной службы…”.

Ельцин почти сразу же отмежевался от странной выходки своего министра. Причина была понятна: кремлевский лидер только что, после тяжелой борьбы, заключил перемирие с оппозицией, и новое обострение отношений с ней было ему совершенно ни к чему. Главной политической целью для президента к тому моменту стал референдум. Важно было ни в коем случае не допустить, чтобы он по какой-то причине, тем более причине случайной и нелепой, сорвался.

По логике вещей, после стокгольмской мистификации Козырева Ельцин должен был бы в самом деле отправить его в отставку. Во всяком случае, пресса почти единодушно пророчила ее. Называлось даже имя наиболее вероятного преемника – российский посол во Франции Юрий Рыжов (тот, кого чуть более года назад прочили на место премьера). Однако, как ни странно, уже 17 декабря появились сообщения, что президент не собирается менять министра иностранных дел. Правда, это были неофициальные сообщения, но вроде бы из надежных источников…

Впрочем, даже и в том случае, если бы Ельцин в самом деле оставил Козырева в списке кандидатов в новый кабинет, считалось, это мало что изменит в судьбе Козырева, поскольку по новому закону о правительстве кандидатура министра иностранных дел, как и силовых министров, должна будет пройти через сито Верховного Совета, а уж он, всем было ясно, Козырева ни при каких обстоятельствах не пропустит. Правда, закон еще не был принят, но находился уже совсем “на выходе”. Еще и 23 декабря “Коммерсант” писал: “Очевидно, предрешена судьба Андрея Козырева: даже и войдя в список, он скорее всего не будет утвержден Верховным Советом России”. Депутаты приняли закон о правительстве 22-го числа, но по какой-то причине, – по-видимому, технической – 23 декабря он не был опубликован (как многие законы, он начинал действовать с момента опубликования). Как раз в этот день Ельцин подписал указ, которым утверждал состав нового правительства. Там, в числе других, присутствовал и люто ненавидимый оппозицией прежний глава российской дипломатии. “Проскочил”.

Почему Ельцин не “сдал” Козырева, в общем-то тоже понятно. Принеся в жертву Полторанина, Бурбулиса и, главное, Гайдара, он, по-видимому, считал, что жертв уже достаточно. Да и вообще стремился выполнить свое обещание максимально сохранить костяк гайдаровской команды и в целом людей, приверженных реформам.

Сам Козырев остался убежден, что его “стокгольмский эксперимент” был оправдан, хотя и соглашался, что он был достаточно рискованным. В отличие от многих россиян, наивно уверенных, что демократический Запад настолько сильно озабочен судьбами российской демократии, что готов чуть ли не костьми ложиться ради ее выживания и укрепления, Козырев, как и многие другие опытные люди, хорошо знающие настроения западных деятелей, отнюдь не разделял такой уверенности.

– Наших партнеров на Западе надо подчас будить. Причем почти расталкивая, – говорил он в одном из интервью, объясняя, чем была вызвана его стокгольмская мистификация. – Они, конечно, очень сочувственно относятся к нашим реформам. Налицо желание, чтобы эти реформы победили. Но будем говорить откровенно. Мы знаем, что Запад, в общем-то, склонен к разумному, а подчас и более чем разумному эгоизму. Они живут своей, нормальной, жизнью, в которой тоже встречаются проблемы. Скажем, торговая война со Штатами или Маастрихт. Для них это очень серьезные вещи, они заслужили такой уровень проблем, и мы не принижаем их значение. У одного щи жидкие, а у другого жемчуг мелкий. В итоге сорока лет послевоенного развития они могут позволить себе задумываться над тем, что у них жемчуг мелкий. Но нам-то надо преодолеть этот их барьер разумного эгоизма. А для этого необходимо, чтобы человек не просто испытывал к нам симпатию, но еще и понимал, что наши реформы – это и непосредственно его касаемое дело. Значит, проблему наших реформ надо перевести на язык внешней политики…

По словам Козырева, Запад необходимо было “встряхнуть”, показать ему, что происходящая в России внутренняя борьба за демократию и реформы неразрывно связана с внешней политикой, что наступление оппозиции на экономические реформы означает также и наступление на внешнюю политику, проводимую Ельциным. Если оппозиция, не дай Бог, победит, внешнеполитический курс окажется примерно таким, как он, Козырев, обозначил его, выступив в Стокгольме. Иными словами, глава российского МИДа провел в шведской столице своего рода сеанс шоковой терапии.

Первые заявления Черномырдина

14 декабря, сразу после первого заседания правительства, которое он вел, Черномырдин сделал свое знаменитое заявление – он, дескать, за реформы, он “за рынок, но не за базар”. Трудно было понять, что конкретно сие означало. Но в общем-то догадаться было можно: новый премьер собирается создать что-то “большое и светлое”, не то, что получилось у правительства Гайдара, чья экономическая политика, по словам Черномырдина, была не более чем “импровизацией”.

Вообще, надо сказать, новый премьер, не очень-то стеснялся в выражениях, характеризуя деятельность прежнего кабинета и его главы, в то время как Гайдар, напротив, проявлял сдержанность в публичных оценках тех или иных шагов своего преемника, даже совершаемых им очевидных глупостей, – а их было немало, – стараясь ему не мешать и, очевидно, чтобы не быть заподозренным в каких-то ревнивых или мстительных чувствах. Лишь по прошествии значительного срока Егор Тимурович почувствовал себя в этом отношении более свободным и стал позволять себе более жесткие высказывания о деятельности Черномырдина на премьерском посту.

Черномырдин так обозначил свои приоритеты в экономической политике:

“Прежде всего, конечно, надо остановить спад производства, потому что никакая реформа не пойдет, если мы совсем разрушим производство, промышленность. Поэтому я считаю, что сейчас реформа должна приобрести несколько иное звучание, то есть нам нужно перейти на следующий этап: обратить серьезнейшее внимание на производство. Это нам позволит больше сделать для сельского хозяйства… Я считаю, что нужно делать опору на основные наши базовые отрасли, а уж это, я думаю, потянет за собой все остальное. Наша страна не должна превратиться в страну лавочников…”

За этим последовала серия аналогичных заявлений:

“Я, конечно, за рынок, за тот, который и выведет нашу страну. А то, что мы сегодня хотим опутать нашу державу лавками и на базе этого вывести экономику, поднять экономику, да еще улучшить благосостояние, думаю, что этого не произойдет… Конечно, основу должна составлять тяжелая отрасль, которая создаст базу для всех и для всего… Мы не можем допустить, да это, наверное, и невозможно, чтобы улучшить дела в сельском хозяйстве, чтобы поднять сельское хозяйство без развитой промышленности… Убежден, что и социальную сферу без тяжелой промышленности, без развитой промышленности мы не вытащим… Конечно, чтобы наполнить рынок товарами народного потребления, нужны мелкие предприятия. Еще раз, я не отказываюсь от этого. Только не за счет этого можно вывести страну…”

“Тяжелая промышленность”, “тяжелая промышленность”, “тяжелая промышленность”… Тут перед нами во всей красе предстает советский хозяйственник, тот самый “красный директор”. Разбуди такого посреди ночи, спроси, на что нужно прежде всего делать опору в экономике, и он, ни секунды не раздумывая, ответит: на группу А, на производство средств производства; будет развиваться группа А, – будет двигаться вперед и все остальное, отнесенное к группе Б, к производству средств потребления… А уж о том, чтобы развивать средний и мелкий бизнес, в частности торговый, помогать “лавочникам”, – об этом и говорить вроде бы унизительно и оскорбительно…

На вопрос, собирается ли он пойти навстречу промышленникам, которые требуют пополнения оборотных средств, ликвидации неплатежей, задолженностей за счет бюджета, дополнительного бюджетного кредитования, Черномырдин уже на той первой пресс-конференции 14 декабря честно признался, что он сам всегда был среди тех, кто выступал с такими требованиями: “ведь промышленность должна работать”.

Трудно постичь, как могла прийти в голову Ельцину безумная идея выдвигать человека, вскормленного на догмах политэкономии социализма, на практике социалистического хозяйствования, не понимающего азов рыночной экономики, на роль лидера рыночных реформ.

Впрочем, если бы кресло премьера занял тогда Юрий Скоков, было бы, наверное, еще хуже. Черномырдин по крайней мере стал твердым политическим союзником президента, хотя, по-видимому, занял эту позицию не без колебаний. Что касается экономики, тут он проявил достаточную способность к обучаемости (другой вопрос, имел ли Ельцин или кто другой право заставлять страну, переживающую тяжелейший кризис, ждать, пока председатель правительства усвоит экономическую азбуку). Правда, лидером рыночных реформ Черномырдин так никогда и не стал, не мог стать, как говорится, по определению, но тем не менее… В случае Скокова Ельцин вряд ли мог рассчитывать даже на политическое союзничество.

Спикер предлагает поддержку

В принципе, политического союза премьера с президентом – по крайней мере столь тесного, – могло и не образоваться. С самого начала было ясно, что Хасбулатов постарается воспрепятствовать этому, заполучить Черномырдина к себе в друзья. Зря он, что ли, потратил столько сил, чтобы скинуть Гайдара? О страстных вожделениях спикера свидетельствовали, в частности, его сразу же зазвучавшие “ободряющие” заявления, адресованные премьеру. Так, 19 декабря он прямо заявил о своей поддержке Черномырдина, предупредив при этом, что новый глава правительства может столкнуться с аппаратным сопротивлением и саботажем. Посвященные увидели в этом посланную Черномырдину подсказку, кого он должен заменить в первую очередь, – руководителя аппарата правительства Алексея Головкова, приведенного на этот пост Гайдаром. И действительно, вскорости Головков был заменен “человеком Черномырдина”, кондовым бюрократом Владимиром Квасовым, впоследствии попортившим много крови правительственным реформаторам.

К тому же Квасов, по свидетельству информированных людей, немало сделал для наведения мостов с Хасбулатовым. Тут он двигался навстречу спикеру, стремившемуся отколоть премьера от президента.

Немало таких речей и подсказок руководитель парламента посылал премьеру и в дальнейшем, – пока не убедился, что все его усилия в этом направлении тщетны. Премьер все более сближался с президентом. Черномырдин был слабым экономистом, посредственным политиком, но аппаратным чутьем обладал великолепным. Именно это чутье подсказало ему, какой выбор в данной ситуации более предпочтителен. Впрочем, возможно, он уже тогда почувствовал, при каком выборе его стремительно возрастающее личное состояние окажется наиболее защищенным.

Новая метла по-новому метет

Буквально сразу же после своего назначения Черномырдин принялся раздавать направо и налево государственные деньги. Уже через два дня – 16 декабря – он подписал постановление, согласно которому учащиеся средних специальных учебных заведений, студенты и аспиранты вузов и НИИ с 1 января обретали право раз в год пользоваться одним из видов транспорта – авиационным, железнодорожным, водным, автобусным – с пятидесятипроцентной скидкой на билет туда и обратно.

Конечно, неплохо, что кому-то, особенно из числа людей не очень обеспеченных, облегчается жизнь, но в условиях надвигающейся гиперинфляции так вот, без серьезных обоснований и просчетов, выбрасывать огромные суммы бюджетных денег… Это выглядело легкомысленно и безответственно. Это была обычная популистская акция из числа тех, что, будучи собраны вместе, шаг за шагом приближали страну к пропасти.

Далее последовали другие акции в том же роде. Распоряжением от 22 декабря премьер утвердил перечень научно-исследовательских учреждений, освобождаемых от налога на имущество. “Если не будет науки, – заявил Черномырдин, – не будет и страны… Даже в годы войны у нас наука была в лучшем состоянии, чем сегодня”. Все правильно. Но то же самое можно было сказать и о многом другом…

Разумеется, Черномырдин расширил финансовую поддержку агропромышленного комплекса. В эту “черную дыру” дополнительно ушло свыше 160 миллиардов рублей.

Постановлением от 6 января премьер повысил минимальный размер оплаты труда бюджетников.

Однако самый серьезный шаг на этом пути Черномырдин сделал 18 декабря: в качестве поправки к бюджету уже уходящего, 1992-го года предложил выделить 200 миллиардов рублей льготного кредита родному топливно-энергетическому комплексу. Верховный Совет, разумеется, охотно принял это предложение: оно вполне соответствовало представлениям большинства депутатов о том, какой должна быть финансово-экономическая политика.

В результате масштабной кредитной эмиссии, предпринятой в декабре, после того как Черномырдин стал премьером, рубль снова резко пошел вниз, а доллар, соответственно, вверх. Если 5 января “зеленый” стоил 517 рублей, то 28-го – уже 572. Такова была цена принятых новым премьером мер по поддержке промышленности – эту задачу, как мы знаем, он считал в ту пору ключевой.

Цинизм популистов

В сущности, Черномырдин составил тут дружный дуэт с Верховным Советом, который упорно продолжал свою деятельность по разрушению российской экономики, – в частности, регулярно, без согласования с правительством и без оглядки на состояние бюджета, на его дефицит повышая минимальный размер пенсий и минимальную зарплату. Так, 15 января ВС принял решение увеличить минимальный размер пенсий почти в два раза. Министр финансов Василий Барчук пытался возражать, объясняя депутатам, что такое повышение неминуемо повлечет за собой и увеличение минимальной заработной платы, а все вместе это обойдется казне в гигантскую сумму – 15-17 триллионов рублей. Но депутаты проигнорировали его возражения.

И в самом деле, есть ли более легкий способ предстать перед людьми радетелем их интересов? Повышение пенсий, индексация зарплаты – ах, как гуманно, ах, как благородно! А то, что при дышащей на ладан экономике это “благородство” выходит боком тем самым “облагораживаемым”, – это ведь еще доказать надо, не всякий это поймет. Весьма точно прокомментировал в те дни эту “гуманно-благородную” акцию народных избранников известный экономист Евгений Гонтмахер:

“Когда мы говорим: “ВС принял очередной закон”, – обычно остается в тени автор этого документа. В данном случае в роли благодетеля 35 миллионов российских пенсионеров уже не в первый раз выступает председатель Комиссии по социальной политике Михаил Захаров. Именно он, несмотря на возражения правительства, раз за разом убеждает парламент увеличивать размер пенсионных выплат. Казалось бы, его позиция глубоко гуманна, ведь ни для кого не секрет, что пенсионерам сейчас живется очень нелегко. Но улучшают ли усилия г-на Захарова на ниве социальной политики положение наших стариков? Смею утверждать, что как раз наоборот его действия ухудшают их положение. Начиная с сентября прошлого года, Россия живет в условиях очередного скачка цен, конца которому пока не видно. В числе причин этого всплеска далеко не последнее место занимают многомиллиардные дополнительные выплаты, связанные с повышением пенсий летом 1992 года. Выброс новых денежных знаков мог привести только к ускорению инфляции, что и произошло. На этом фоне снова предпринимать мощные вливания наличных денег – значит обрекать всех нас на жизнь в условиях гиперинфляции. Я вовсе не хочу сказать, что пенсии надо заморозить, однако нынешний момент требует высокопрофессионального подхода ко всем этим вопросам. Думаю, г-ну Захарову хорошо известно, что различия в материальном положении различных групп пенсионеров сейчас огромны. Конечно, большинство из них живут на одну пенсию, но вместе с тем более 20 процентов пенсионеров работают, получая и пенсию, и зарплату. Значительная группа пенсионеров получают максимальную пенсию, за 7 тысяч рублей. В таких условиях проводить повышение пенсий всем, не делая никаких различий между различными категориями пожилых людей, – значит совсем утратить чувство социальной справедливости. Ведь девяностопроцентная прибавка к минимальной пенсии – это около двух тысяч рублей, а к максимальной – более шести тысяч… Минимальный размер пенсий перевалит за 4 тысячи рублей, а новая минимальная зарплата составит лишь 2250 рублей. Как видим, создается ситуация, когда даже средний пенсионер будет иметь доход больше, чем многие работающие. В результате появляется еще один стимул для наращивания заработной платы, не обеспеченной экономическим ростом. А это еще один толчок к гиперинфляции. Ладно ВС, но неужели г-н Захаров не понимает всех этих обстоятельств? Думаю, прекрасно понимает. В данном случае интересы конкретных людей под прикрытием популистских действий приносятся в жертву определенным политическим интересам. Дело в том, что г-н Захаров баллотируется на должность председателя Совета Республики ВС. И его плодотворная деятельность в качестве председателя Комиссии по социальной политике – не более чем козырь в борьбе с конкурентами”.

У большинства “народных заступников”, прибегавших в ту пору к дешевым популистским приемам, помимо общих для всей антиельцинской команды политических интересов, были еще какие-то свои личные политические интересы.

Реформаторы готовят контратаку

Правительственные реформаторы, естественно, держались иного мнения, нежели премьер, относительно того, что считать приоритетом в экономике. Уже через два дня после назначения Черномырдина Анатолий Чубайс заявил, что “центральным вопросом для правительства является предотвращение гиперинфляции”. Ясно было, что в отсутствие Гайдара решать эту главную задачу просто некому. Министр финансов Василий Барчук на роль основного действующего лица тут явно не годился. По словам Чубайса, требовалось ввести в состав кабинета “специалиста экстра-класса, отвечающего за макроэкономику, который и взял бы на себя контроль за этой сферой”. Анатолий Борисович предлагает на этот пост бывшего министра финансов РФ (в правительстве Силаева) Бориса Федорова.

23 декабря Федоров был назначен вице-премьером, курирующим макроэкономику и финансы. Интересно, что среди альтернативных кандидатов на этот пост фигурировал Григорий Явлинский. Однако, памятуя, видимо, прошлое, годовалой давности, обсуждение этой кандидатуры, Ельцин даже не стал рассматривать ее в качестве реальной.

Борис Федоров много сделал для сохранения курса реформ в самый опасный для них период, хотя в полной мере заменить Гайдара ему, естественно, не удалось…

Черномырдин возвращается

к регулированию цен

Уже вскоре после вступления Черномырдина в должность, 5 января 1993 года, произошло некое событие, которое повергло реформаторов в ужас: сбываются их самые худшие ожидания. В этот день в печати появилось постановление “О государственном регулировании цен на отдельные виды продукции и товаров”. Оно было подписано Черномырдиным 31 декабря и вводилось в действие с 1 января. Отныне регулированию подлежали цены на “важнейшие” виды товаров и услуг, производимых не только государственными, но и частными предприятиями. К “важнейшим” был отнесен широкий круг товаров, начиная от продукции горнодобывающих и металлургических предприятий и кончая изделиями легкой и пищевой промышленности. Это, повторяю, был шок для всех, кто надеялся, что новый премьер не станет покушаться на основные элементы реформы. Хорошо помню, как снова стали пустеть прилавки. “Недолго музыка играла…”.

На состоявшейся в этот же день встрече с руководителями московских предприятий и организаций различных форм собственности Черномырдин впервые представил что-то вроде программы действий своего правительства на начавшийся год. Он заявил, что намерен перейти “от импровизаций в экономической политике”, которая, по его мнению, была свойственна правительству Гайдара, “к холодному расчету и умению практически организовывать”. Новый премьер сообщил также, что собирается проводить “реформы с человеческим лицом”. Среди намечавшихся первоочередных шагов – меры по замедлению спада производства. Прежде всего, они предусматривали широкое внедрение краткосрочных и среднесрочных проектов, нацеленных на поддержку “предпринимателей-производителей”. В переводе на обычный язык – директорского корпуса, из среды которого, как мы знаем, вышел сам Черномырдин.

Кстати, в конце встречи премьер в очередной раз напомнил об этом: “Я сам из директоров”, – вызвав аплодисменты зала, опять-таки директорской его части. При этом бросил укор тем предпринимателям, которые “не сделали в своей жизни ни одного гвоздя или кирпича”. Упрек вполне в советском духе: мы ведь знаем, как в ту пору партийные, советские, хозяйственные руководители любили бахвалиться, что когда-то, во времена своей молодости, они водили трактор или стояли у токарного станка (так ли все было на самом деле – поди проверь). Без такого штриха в биографии вроде бы и не могло быть полноценного начальника.

После этих черномырдинских заявлений стало ясно: предоставление ТЭКу двухсотмиллиардного кредита, аннулирование его долга в восемь с лишним миллиардов, возврат к регулированию цен в отношении ряда товаров – это не случайные акции. Они вполне вписываются в программные установки свеженазначенного главы правительства.

Все это вместе – и постановление о регулировании цен, и программные заявления нового премьера – навевало уныние.

Контратака реформаторов

Против возврата к регулированию цен восстали все наличные силы реформаторов. Анатолий Чубайс, Борис Федоров, Евгений Ясин, Яков Уринсон, Сергей Васильев принялись убеждать Черномырдина отменить постановление, которое, во-первых, противоречило общему курсу на рыночные реформы, а во-вторых, было практически нереализуемо (цены предполагалось регулировать путем введения предельных уровней рентабельности предприятий).

8 января Чубайс позвонил Гайдару, находившемуся в то время где-то, по его словам, “далеко от Москвы”, попросил о помощи. Гайдар попытался связаться с Черномырдиным, но ему это не удалось. Тогда он позвонил президенту, сказал, что весьма обеспокоен ситуацией с ценами, попросил прочитать записку, которую он, Гайдар, срочно ему направляет, и отменить необдуманное постановление.

Эти дружные усилия в конце концов возымели действие.

Черномырдин дает задний ход

Вскоре раскрученный премьером антиреформаторский маховик остановился и двинулся в обратную сторону. Как это нередко бывает в России, все случившееся было представлено в анекдотическом свете. 13 января Борис Федоров заявил в “Известиях”, что Черномырдина просто “подставили”, “подсунув на подпись старый, недоработанный проект”. Этот проект, мол, родился в недрах Госкомцен и даже не был рассмотрен правительством. По словам Федорова, постановление ошибочно и ни в коем случае не отражает общего курса правительства в экономической политике, оно должно быть пересмотрено.

На следующий день на встрече с журналистами Владимир Шумейко подтвердил, что с постановлением о регулировании цен “вышло недоразумение”: этот документ попал на стол премьеру в “черновом” варианте, его “предполагалось выпустить совсем не в том виде, в котором он был опубликован”, и в ближайшее время постановление будет переработано. Этой переработкой, дескать, уже занимаются Черномырдин и его зам Борис Федоров.

Трудно, однако, поверить, что дело тут только в технической ошибке. Ведь еще при вступлении в должность премьер обещал “бороться с безудержным ростом цен”. В свете этих обещаний постановление об их регулировании выглядит вполне логично. Правда, мало кто ожидал, что эту свою борьбу премьер начнет таким лобовым, примитивным способом. Но если вспомнить, что его рыночное образование было совсем невелико, это тоже не должно вызывать удивления.

“Переработка” постановления свелась к тому, что оно было фактически отменено. Регулируемыми остались лишь цены на продукцию предприятий-монополистов.

Явно по настоянию реформаторов в документ были включены слова о необходимости ужесточить финансовую и денежно-кредитную политику, не допускать “расходования не обеспеченных источниками денежных средств”, Центральному банку предлагалось “сдерживать темпы роста кредитования” и т.д.

Новое постановление Черномырдин подписал 18 января.

Нельзя сказать, что история с выпуском злополучного предновогоднего постановления не оставила никакого следа. След остался. И не только в самой экономике (за те дни, пока постановление действовало, многое в ней успело крутануться назад), но и в головах людей: немалое их число и в России, и за рубежом в очередной раз убедилось, сколь зыбки российские преобразования, как легко их можно застопорить и обратить вспять.

Борис Федоров берет инициативу в свои руки

В середине января наметился некоторый отход от разговоров о борьбе со спадом производства как первоочередной задаче правительства. 18 января, выступая перед журналистами, Борис Федоров такой задачей вновь, как это было при Гайдаре, назвал стабилизацию денежного обращения в стране. Он дал понять, что главное – антиинфляционные меры, а борьба со спадом производства – это задача на будущее. При этом, правда, вице-премьер, сказал, что жесткая кредитно-финансовая политика, декларировавшаяся предыдущим правительством, “по существу, не проводилась”.

В действительности, как мы знаем, в начале реформ, в первые месяцы 1992 года эта политика была достаточно жесткой и достаточно эффективной. Потом ее в самом деле успешно торпедировал человек по прозвищу “Геракл”.

Надо сказать, этот персонаж древнегреческого эпоса немало крови попортил не только Гайдару, но и самому Борису Федорову. Однако для Бориса Григорьевича затяжное противоборство с председателем ЦБ было еще впереди…

На заседании президиума правительства, состоявшемся 20 января, были обсуждены итоги прошедшего года и планы на 1993-й. Итоги были неутешительные. По словам Чубайса, спад производства в 1992 году составил 18 процентов, месячная инфляция в декабре – 25 процентов; в январе же она может достичь 50 процентов. Причина – увеличение кредитной эмиссии в середине прошлого года.

В качестве основных ориентиров на 1993 год правительство с подачи Бориса Федорова выдвинуло снижение инфляции к концу года до 5 процентов в месяц, сокращение дефицита бюджета до 5 процентов ВНП. По мнению Федорова, этих целей можно было достичь лишь при условии значительного снижения уровня дотаций и субсидий малоэффективным предприятиям и упорядочения системы банковских платежей.

Черномырдин становится рыночником

О планах правительства в области финансов Черномырдин 28 января сообщил Верховному Совету. Премьера было не узнать. “Крепкий хозяйственник” советского разлива как-то незаметно превратился в реформатора-рыночника. По крайней мере, если судить по словам. Премьер заявил, что отныне его кабинет будет проводить ужесточение кредитно-финансовой политики более последовательно, чем правительство Гайдара. За счет этого он намерен добиться финансовой стабилизации и укрепления рубля.

Черномырдин сказал, что намерен прекратить практику выдачи кредитов и субсидий “за красивые глаза”, которая и стала основной причиной инфляции. По данным председателя правительства, только 20 процентов кредитов использовались для поддержки производства, а остальное “превращалось в многотысячные зарплаты”. Отныне, заявил Черномырдин, кредиты будут выдаваться исключительно под конкретные проекты, которые могут в обусловленные сроки принести прибыль.

Здесь премьер почти слово в слово повторил то, что несколько ранее, на встрече с журналистами 18 января, сказал его зам Борис Федоров: по словам вице-премьера, кредиты следует выдавать только тем госпредприятиям, которые способны эффективно их использовать.

Хорошо, когда у тебя есть грамотный заместитель.

Естественно, возникал вопрос: а как же двухсотмиллиардный кредит, который премьер в декабре щедро выделил ТЭКу? Предвидя его, Черномырдин сообщил, что в январе его использование было подвергнуто правительственной ревизии. По ее итогам, сказал премьер, “пришлось жестко сократить объемы предоставленной суммы”. Этот черномырдинский пассаж был не очень-то понятен. Дело в том, что льготный кредит ТЭКу правительство провело через Верховный Совет. Стало быть, и его сокращение могло быть оформлено лишь постановлением ВС. Но никакого такого постановления парламент не принимал. Наконец, выдачу самого кредита Центробанк “притормозил” по неким “техническим причинам”. Похоже было, что весь разговор о ревизии, будто бы проведенной в ТЭКе, – не более чем вольная импровизация премьера, призванная успокоить тех, кто выражал недовольство, что этой родной для Черномырдина отрасли предоставляются столь масштабные бюджетные поблажки.

Кроме всего прочего, непонятно было, собирается ли правительство провести такую же ревизию, допустим, в агропромышленном комплексе, куда оно вознамерилось закачать еще больше средств – триллион рублей. Было вполне очевидно, что там, в этой “черной дыре”, бюджетные средства будут использованы еще менее эффективно, чем в какой-либо другой отрасли.

Вернулся Черномырдин и к своей недавней провалившейся авантюре с ценами, заметив, что “попытки административного регулирования или фиксирования цен на продукцию предприятий, не являющихся монополистами, не могут решить проблем экономики”. Премьер твердо заверил, что возврата к регулированию цен не будет.

Центральный вопрос: как быть с расходами на социальную сферу? По словам Черномырдина, их увеличение не должно быть произвольным, рост этих расходов должен сопровождаться сокращением дотаций, выдаваемых неэффективным предприятиям, базироваться на взвешенном отношении к госбюджету.

В общем-то, все это, конечно, азбука рыночной экономики, однако из уст Черномырдина подобные утверждения мало кто ожидал услышать, причем в такой категоричной форме. Многие восприняли это заявление премьера, вроде бы свидетельствовавшее о смене его приоритетов в экономической политике, как сенсацию. Видно было, что просветительские усилия его помощников, таких, как Борис Федоров, не проходят для него бесследно.

Аплодисменты и проклятия

Перемену в экономических установках Черномырдина – по крайней мере как они провозглашались на словах, – заметили многие. Одобрительно о ней отозвался Егор Гайдар, которого сам Черномырдин не уставал критиковать. “Действия правительства Виктора Черномырдина, начиная с середины января, заслуживают по крайней мере поддержки”, – сказал бывший глава правительства.

Газеты тогда писали, что “новый курс” Черномырдина на приоритетную поддержку промышленности просуществовал чуть более месяца. Финансовая стабилизация вновь названа первоочередной задачей правительства. Глубокомысленные дискуссии о том, пригодны ли “западные теории” для России, сразу же умолкли, едва только угроза гиперинфляции, а с ней и реального краха экономики обрела реальные черты.

У парламентской оппозиции доклад Черномырдина, естественно, вызвал раздражение, хотя она и не торопилась вступать в прямую конфронтацию с новым премьером. Один из ее лидеров Владимир Исаков заявил, что из доклада премьер-министра не видно, чтобы правительство готово было пересмотреть экономический курс (естественно, подразумевался гайдаровский курс; то, что Черномырдин отошел от своих собственных первоначальных позиций, Исакова со товарищи, понятное дело, никак не устраивало). Как явствует из доклада, сказал оппозиционер, практика шоковой терапии будет продолжаться. Исаков предрек: поскольку реальных механизмов выхода из кризиса нет, к концу 1993 года промышленный потенциал страны окажется “в плачевном состоянии”, а оборонный комплекс России вообще “перестанет существовать как явление природы”.

Очень любили оппозиционеры при каждом удобном случае предрекать неизбежный и скорый Апокалипсис. Непонятно было, кого они больше хотят испугать – окружающих или самих себя.

Кто вы, господин премьер?

Конец января. Вот уже более месяца просвещенная публика, хотя бы мало-мальски интересующаяся общественной жизнью, теряется в догадках, относится ли новый премьер Виктор Черномырдин к когорте реформаторов или наоборот.

Признаков того и другого было примерно поровну. С одной стороны, его выдвинул президент, с другой – за него дружно проголосовал Съезд. С одной стороны, он сразу же заявил, что он за рынок, с другой – что “против лавочников”. С одной стороны, подмахнул антирыночное постановление о регулировании цен, с другой – быстро его отменил…

Но где-то в двадцатых числах января появились несравненно более веские, чем собственные действия и слова премьера, свидетельства, что Черномырдин все-таки больше тяготеет к лагерю реформаторов, чем антиреформаторов: сезон критики его правительства открыл спикер ВС Хасбулатов.

Конечно, критиковать никого не возбраняется. Это ведь когда еще было сказано, что у нас нет зон, закрытых для нее. Обращали на себя внимание некоторые обстоятельства этой критики. Во-первых, – уже упомянутый небольшой срок с момента избрания нового премьера. Во-вторых, – безапелляционное взваливание на него ответственности за хроническую и, в общем-то, безнадежную проблему борьбы с растущей преступностью (именно с ней была связана критика). И в-третьих – неадекватная угроза “убрать” правительство в случае, если оно эту явно непосильную для него проблему быстро не решит.

Разумеется, неадекватность здесь еще не достигала уровня “червяков”, “дилетантов”, “растерявшихся ребят” и прочих лестных выражений, которые летели из уст плехановского профессора в адрес правительства Гайдара, но тоже доложу я вам…

К этому моменту Хасбулатов явно оставил надежду увидеть в Черномырдине своего зама по работе с правительством и надежного соратника по антиельцинскому блоку. Выразительнее всего об этом свидетельствовало само время, выбранное для разносных атак на высший орган исполнительной власти, – напряженное время политической борьбы, предшествовавшей апрельскому референдуму. С тактической точки зрения, гораздо выгоднее было бы, если уж не удается сделать нового премьера своим горячим сторонником, попытаться хотя бы нейтрализовать его. Когда же и на это надежды нет, когда все ясно, – тут уж можно идти до конца…

Поездка в Давос

В начале февраля Черномырдин посетил Всемирный экономический форум в Давосе и тут, естественно, предстал еще большим реформатором-рыночником. Он заявил, что “хотел бы развеять атмосферу недоверия, которая складывается на Западе вокруг нового кабинета России”, и заверил участников форума, что реформы в России будут продолжаться во что бы то ни стало. По его словам, он “не только за реформы, но и за их углубление и расширение”. “Однако, – сказал российский премьер, – мы не будем слепо копировать чей-то опыт – американский, английский, немецкий, японский… У нас есть свой – российский путь”.

Как известно, глубокомысленные ссылки на некий особый, таинственный “российский путь” – это фирменное блюдо наших “патриотов”-антирыночников. То, что Черномырдин использовал здесь эту навязшую в зубах формулу, разумеется, просто свидетельствовало о его не слишком большой осторожности в подборе слов. Многие наши деятели считают обязательным при публичных выступлениях за рубежом продекларировать что-то подобное: дескать, мы не какие-то там эпигоны-подражатели, “у советских собственная гордость”.

На вопрос о том, готово ли его правительство признать факт банкротства многих российских предприятий, Черномырдин ответил утвердительно.

В действительности закон о банкротстве – один из основных рыночных законов, – принятый с большим опозданием, достаточно ощутимо заработал в России лишь в 1996 – 1997 годах, и такая задержка также обернулась немалым уроном для еще только формировавшейся рыночной экономики.

Как бы то ни было, газетные заголовки тех дней бодро констатировали: “Виктор Черномырдин вернулся из Швейцарии приверженцем гайдаровского курса”, “Черномырдин покинул Швейцарию достойным преемником Гайдара”. В действительности, конечно, российский премьер покидал Давос не большим “гайдаровцем”, чем приехал туда, но почувствовать, чего ждет от него цивилизованный мир, – это он наверняка почувствовал. И мгновенно откликнулся на это ожидание. Такого рода “поведенческие программы” вообще составляли его суть.

Шаг вперед, пять шагов назад

Сказать, что Черномырдин последовательно, шаг за шагом преследовал цель финансовой стабилизации, было бы большим преувеличением. Этот путь изобиловал зигзагами, остановками, движением вспять. Так, нередко, говоря о бюджетном кредитовании, он несколько видоизменял формулировку, поясняя, что “теперь кредиты, особенно льготные, будут выдаваться избирательно и только приоритетным отраслям, направлениям и предприятиям”. Не эффективным, а именно “приоритетным”. Под приоритетными он, естественно, опять-таки имел в виду родной ТЭК, тяжелую промышленность, оборонку, финансово ненасытное сельское хозяйство. Советский хозяйственный руководитель постоянно в нем проклевывался. Пересилить собственную природу было невозможно.

В начале февраля уже самым серьезным образом было подтверждено, что из жесткой финансово-кредитной политики будут делаться большие исключения. Верховный Совет с подачи правительства повторно принял решение о выделении топливно-энергетическому комплексу льготного кредита в 200 миллиардов рублей. Кроме того, Центробанку и Минфину было дано распоряжение переоформить на льготных условиях кредиты на сумму 148,1 миллиарда, предоставленные ТЭКу в 1992 году. Напомню, что решение об этом уже принималось в декабре, однако “по техническим причинам” Центробанк замешкался с его выполнением. И вот под аккомпанемент разговоров об ужесточении финансово-кредитной политики правительство Черномырдина настояло на его повторном принятии парламентом. Со стороны депутатов этот демарш кабинета, естественно, не встретил особого сопротивления: как мы знаем, большинство депутатов сами всегда выступали инициаторами щедрой раздачи бюджетных денег всем просящим.

Как в былые времена, Черномырдин то и дело порывался рулить, командовать, администрировать. Например, он неустанно призывал промышленников помогать сельскому хозяйству, упрекал их, что они “ничего не делают для селянина”. “Мы имеем мощнейшие танковые заводы, а трактора покупаем в Белоруссии!” – восклицал премьер, словно бы забывая, что в условиях рынка все эти воскресные проповеди уже перестают действовать, что единственный способ повернуть производственников лицом к аграриям – это заинтересовать их, организовать дело так, чтобы они почувствовали выгоду в сотрудничестве с сельским хозяйством.

Половинчатость и непоследовательность в проведении финансово-экономической политики, его постоянное “инстинктивное” обращение к административным методам ушедшей советской эпохи оказались характерны для Черномырдина не только в этот, начальный период его деятельности, но и в течение всего времени его пребывания на премьерском посту.

Ельцин проснулся и устроил разнос

правительству

Ситуация в экономике между тем не улучшалась. Она и не могла улучшиться, учитывая непоследовательность и противоречивость многих управленческих решений. 4 февраля на заседании президиума правительства Ельцин устроил разнос кабинету: как допустили – цены в январе поднялись на 25 процентов, зарплата – на 50… За это, сказал президент, надо привлекать к ответственности. Правда, не вполне ясно было, кого именно привлекать. Больше всего досталось министру экономики Андрею Нечаеву, хотя он-то тут был виноват лишь в малой степени. Любому мало-мальски сведущему человеку понятно было: главный виновник – Центробанк, осуществивший летом и осенью гигантскую кредитную эмиссию (Ельцин назвал цифру – три с половиной триллиона рублей). Когда осуществлялась эта эмиссия, президент почему-то бездействовал, не поддержал правительство Гайдара, пытавшееся противостоять этому безумию. И вот теперь спохватился, начал раздавать тумаки, да и то не тем, кому нужно.

– Видит Бог, я всегда был ярым противником этой эмиссии, – говорил в тот же день, после заседания, Андрей Нечаев, выступая на “Эхе Москвы”. – Если вести речь о министерстве экономики, то из тех трех с половиной триллионов кредитов по нашей линии прошло где-то лишь миллиардов двести… Я имею в виду инвестиционные и конверсионные кредиты, которыми занимается министерство. Конечно, я, как и все члены правительства, несу ответственность за эту кредитную политику, за то, что мы были недостаточно жестки по отношению к ЦБ, не смогли его убедить… Но в общем-то это не прямая вина министерства экономики. Можно сказать, что упрек президента справедлив в целом, но он не очень справедлив по отношению именно к нашему министерству.

Впрочем, на самом заседании президиума правительства Нечаев, разумеется, не стал оправдываться, кивать на истинного виновника. Такое было не принято. “С президентом нужно всегда соглашаться, как же иначе”, – сказал он позже журналистам.

Досталось и Министерству внешнеэкономических связей, чью работу Ельцин оценил как бездеятельность. В общем, по словам президента, план 1992 года фактически провален. Сделано столько ошибок, что за них придется долго расплачиваться.

В знак крайнего возмущения Ельцин покинул заседание, не дожидаясь его конца.

Между молотом и наковальней

Правительство Черномырдина ощущало мощный нажим не только со стороны президента. Другие силы толкали его в прямо противоположную сторону. 11 февраля состоялось расширенное заседание кабинета, на котором обсуждался план проведения реформ в 1993 году, разработанный под руководством Бориса Федорова. Помимо членов правительства, в заседании приняли участие руководители парламента, Центробанка, главы местных администраций, представители промышленности. В основу плана были положены жесткие антиинфляционные меры, однако как раз они и встретили наиболее решительные и дружные возражения со стороны гостей. Геращенко по-прежнему отказывался идти на какие-либо уступки в части сокращения кредитной эмиссии и повышения процентных ставок. Отраслевые лоббисты требовали от кабинета поискать какие-либо другие методы борьбы с инфляцией помимо жесткой финансовой политики, предполагающей сокращение дотаций, субсидий, льготных кредитов.

Иными словами, правительство оказалось между молотом и наковальней – между категорическим требованием президента навести наконец жесткий порядок в финансовой сфере и настоятельными призывами не жалеть денег “ради спасения производства и облегчения жизни населения”. Хотя Черномырдин в своем заключительном слове высказался за намеченные его замом финансовые ограничения, многие сомневались, что ему удастся последовательно проводить антиинфляционную политику на деле.

С колебаниями покончено,

колебания продолжаются

В конце февраля кабинет Черномырдина вроде бы окончательно определился в том, какую экономическую политику он собирается проводить. 24-го числа было обнародовано постановление, которым утверждался “План действий правительства РФ по реализации экономической реформы в 1993 году”. В этом плане приоритетным направлением деятельности кабинета провозглашалась жесткая финансовая политика. Главной макроэкономической целью было названо удержание бюджетного дефицита в пределах пяти процентов ВВП.

Утверждая этот план, Черномырдин подтвердил, что самое основное для правительства – величина бюджетного дефицита, а каков будет спад производства – дело второстепенное.

В действительности дефицит федерального бюджета составил в 1993 году 9,8 процента ВВП. Годовая инфляция сохранилась примерно такой же, как и в 1992-м (если не учитывать ее “шоковый” скачок сразу после либерализации цен в январе 1992 года) – 840 процентов. (При этом в августе, то есть накануне известных драматических событий, инфляция приблизилась к опасному уровню в 30 процентов в месяц, что явно грозило срывом в гиперинфляцию.) Курс доллара в 1993 году вырос с 442 рублей за доллар в январе до 1247 рублей в декабре. Главная причина столь неутешительных итогов была все та же – непоследовательность и нетвердость в проведении жесткой финансовой политики.

Вообще, на первом этапе реформ – в 1992-1995 годах – правительство не раз пыталось последовательно проводить стабилизационную программу, но всякий раз отступало. За очередным отступлением и, соответственно, очередной вспышкой инфляции вновь следовал благородный порыв, направленный на борьбу с ней. Затем весь этот цикл повторялся…

В первые месяцы премьерства Черномырдина в полной мере дала о себе знать и та самая “братская помощь”, которую Геращенко с большим энтузиазмом оказывал странам СНГ, – бесконтрольная выдача так называемых технических кредитов: только в 1992 году наши бывшие “братья” получили ее от нас в размере одного триллиона рублей, причем без указания сроков возврата. Свою лепту в эту “помощь” внес и сам Черномырдин. Тут опять сказалось его ученичество, дорого обошедшееся стране.

Гайдар:

“Проблема технических кредитов… особенно обострилась в связи с тем, что на первой встрече с казахским руководством (в январе 1993 года. – О.М.) В. Черномырдин, еще не разобравшись в сути дела, дал согласие на отмену режима межреспубликанских корреспондентских расчетов. В построенном с таким трудом балансе, ограждавшем пока еще зыбкую прочность российского рубля, вновь образовалась крупная брешь. В нее немедленно устремился поток пустых денег. К весне Казахстан, оттеснив Украину, прочно занял роль лидера экспорта инфляции в Россию. Попытки Минфина взять под контроль технические кредиты, направлявшиеся Центральным банком из России в другие республики СНГ, стали малопродуктивными”.

И только в конце апреля оказалось возможным изменить ситуацию – ликвидировать “казахскую” дыру в рублевой зоне, перекрыть краны щедрых технических кредитов.

В целом же сбить инфляцию удалось лишь к осени 1995-го – довести ее, как пишет Гайдар, “до умеренных значений, характерных для Польши 1991 года”.

Незаменимые люди есть

Несколько слов в заключение разговора о новом премьере. Замена Гайдара на Черномырдина была не просто неэквивалентной заменой. Это было, как уже говорилось, самое тяжелое поражение Ельцина в борьбе с оппозицией на начальном этапе реформ. Хотя сам он, по-видимому, – по крайней мере, если судить по его мемуарам, – так и не осознал этого. Впрочем, он был тут не одинок. Даже такой сторонник реформ, как Андрей Козырев, не видел ничего страшного в смене главы правительства.

– Я не думаю, что сейчас, с заменой Гайдара на Черномырдина, произошел какой-то качественный скачок, – говорил тогдашний министр иностранных дел в интервью на “Эхе Москвы” в апреле 1993 года. – У меня такого ощущения нет. Реформаторы продолжают работать, реформа идет, приватизация идет, финансовая стабилизация по-прежнему провозглашена в качестве высшего приоритета… У меня нет сегодня такого ощущения, что происходит какой-то полный откат.

Козырев напомнил, что и самого Гайдара с конца весны 1992 года “заставили во многом пойти на уступки”, Центральный банк полностью вышел из-под контроля, ВС начал проводить “параллельную” экономическую политику. Одним словом, “финансовая стабилизация, по существу, была сорвана уже при Гайдаре”. Вместе с тем, по словам Козырева, “есть ощущение, что Черномырдин в окружении реформаторов все-таки старается проводить реформаторскую политику”.

Собеседник-ведущий напомнил министру, что “окружение реформаторов” мало-помалу прореживается – на место изгоняемых гайдаровцев приходят люди, которых к реформаторам никак не отнесешь. Так, Андрея Нечаева на посту министра экономики сменил Олег Лобов, удалили министра финансов Василия Барчука, “на последней ниточке” висит Анатолий Чубайс… На пост вице-премьера, курирующего сельское хозяйство, назначен Александр Заверюха, креатура “Аграрного союза” и Руцкого, отнюдь не пламенный реформатор. Его главная задача – выбивание все новых и новых субсидий для сельского хозяйства. Козырев ответил, что все эти кадровые перемены не так уж страшны. На место Барчука, например, пришел Борис Федоров, и он, Козырев не думает, что это ослабление реформы.

На это можно было бы возразить, что Борис Федоров занимался финансами и раньше, как вице-премьер. Новые реформаторские имена в правительстве Черномырдина что-то не появлялись, а вот прежние потихоньку действительно исчезали…

Главное несчастье, связанное с уходом Гайдара и приходом Черномырдина, заключается в том, что Черномырдин, не будучи по своей природе рыночным реформатором, действуя под давлением обстоятельств и других людей – Анатолия Чубайса, Бориса Федорова, но прежде всего, конечно, под давлением самого Бориса Ельцина, – явно затянул реформы, продлил для миллионов людей связанные с этими реформами тяготы, заставил ненавидеть их. В этих условиях сформировалось негативное отношение огромной части населения к самим понятиям “реформа”, “демократия”, “либерализм”. Вот в чем главная беда.

“Реформы в России были слишком

медленными”

Спустя несколько лет, оглядываясь на то, что произошло на первом этапе реформ, причем не только в России, но и в других странах, освободившихся от социализма, Гайдар написал академически-отстраненно:

“В подавляющем большинстве стран, сформировавшихся из республик бывшего СССР, а также в Румынии и Болгарии… вопрос о выборе курса был предметом острой политической борьбы, а проводимая финансовая и денежная политика подвергалась резким колебаниям. В некоторых из этих стран (Румыния, Украина и др.) правительства с самого начала пытались проводить “мягкие”, “щадящие”, постепенные реформы. В других (Россия, Болгария) начатые радикальные преобразования оказались политически не обеспеченными, быстро сменились попытками реализации мягкой денежной и бюджетной политики. Результатом стало сохранение в течение длительного времени высоких темпов инфляции и отложенная финансовая стабилизация…

Падение производства вместе с резким сокращением реальной денежной массы и взрывным ростом взаимных неплатежей предприятий порождает представление о том, что это есть следствие избыточно жесткой денежной политики, проводимой из доктринерских (монетаристских) соображений. Отсюда и стандартный рецепт “лечения”: наращивать денежное предложение (“насыщать деньгами экономику”), решить проблему неплатежей за счет денежной эмиссии и взаимозачетов, обеспечить тем самым базу для начала экономического роста… Последствия такого “лечения” оказываются стандартными, прослеживаются на десятках примеров в постсоциалистических странах. Быстрый рост денежного предложения действительно позволяет на короткое время (от двух до шести месяцев) нарастить объемы реальной денежной массы. Увеличивается спрос населения и предприятий на продукцию, падение производства приостанавливается, более того, появляются признаки экономического оживления. Однако по истечении некоторого периода… инфляционные ожидания резко возрастают… Темпы роста цен начинают опережать темпы роста денежной массы, реальная денежная масса начинает сокращаться, следом за снижением реального платежеспособного спроса ускоряется падение производства.

Подобного рода эксперименты могут повторяться неоднократно, растягивая период высокой инфляции и падения производства…

Высокая инфляция вызывает существенно более глубокое расслоение общества по уровню доходов и повышение показателей неравенства по сравнению со странами, которые оказались способными с самого начала отказаться от популистской политики, от попыток решать хозяйственные проблемы за счет масштабной денежной эмиссии, наращивания бюджетных расходов и в результате быстро справились с высокой инфляцией…

Экономические реформы и процессы макроэкономической стабилизации в России были медленными, период экстремально высокой инфляции растянулся на четыре года. Две попытки финансовой стабилизации (зима – весна 1992 года и осень – зима 1993 года) оказались политически не обеспеченными, сменились быстрой экспансией денежного предложения. Представители традиционной хозяйственной элиты на протяжении всего периода сохраняли мощную базу поддержки в парламенте, региональных администрациях, а с весны 1992 года – и в федеральном правительстве. Контроль со стороны хозяйственной номенклатуры над правительством был консолидирован в декабре 1992 года, когда, при поддержке Съезда народных депутатов, правительство возглавил В. С. Черномырдин, человек, вся предшествующая работа которого была теснейшим образом связана с сектором крупных социалистических предприятий…

Закон о банкротстве предприятий был принят с большим опозданием и до 1996-1997 годов практически почти не применялся…

После очередной вспышки инфляции осенью 1994 года правительство начало наконец более или менее последовательно осуществлять стабилизационную программу, предполагающую отказ от эмиссионного финансирования дефицита бюджета и его сокращение, что и позволило к осени 1995 года сбить инфляцию до умеренных значений…”.

Осень 1994-го, осень 1995-го – это уже за пределами данной книги. Что касается 1993 года, на протяжении его, вплоть до октябрьского мятежа, никакого серьезного просвета в экономике, увы, так и не появилось.