Некоторые мои знакомые сбежали бы с того йога-семинара в первый же день. Такие люди, оказавшись в неприятной ситуации, говорят себе: «Эта ситуация не для меня. Я отвергаю ее, потому что она мне не подходит». Признав свое поражение в мыслях, они подтверждают его действием. И уходят. Бросают родные города, семьи и отношения. Уезжают с йога-семинаров, обнаружив, что вокруг все пьют мочу.

Но я решила остаться.

Очень трудно сейчас, вспоминая туманное прошлое, определить, почему именно мы поступили так, а не иначе. Я могу сказать лишь одно: когда мой разум кричал, что нужно сматываться поскорее из этой дыры, отдохнуть пару недель в качестве туристки, а потом сесть на самолет до дома, я решила остаться, и это связано с потребностью в самобичевании.

Видите ли, эта потребность у меня в крови. Желание исповедаться, даже когда в исповеди нет нужды. Думаю, причина этого — в детской уверенности, что Господь все видит. В детстве я так и представляла себе Создателя, который наблюдает за нами — как некий старший братец в небесах, которому очень хочется меня подловить. Стоит соврать или обмануть, мой надоедливый братец тут же дразнится с небес: «Врушка Сюзи! Врушка-хрюшка!» И мне казалось, что окружающие тоже его слышат, если, конечно, они достаточно чувствительны и способны услышать голос Божий. Вот я и вела себя соответственно, пытаясь расплатиться за все плохое, что сделала.

Возможно, вам покажется, что я слишком сурова по отношению к себе, и вы подумаете, что я одна из тех ненормальных, кто ссорится с матерью, а потом из чувства вины и религиозного рвения целый месяц себя наказывает, подбирая мусор на улице, как уголовник, отбывающий срок.

Простите, но это не так. Считаю ли я себя преступницей, достойной наказания? Нет. В моем понимании лучшее наказание — это то, которое всегда с тобой, то, в котором ты сам принимаешь участие каждый день, до самой смерти. Оно как легкая простуда, которая не мешает ходить на работу, но и получать удовольствие от жизни тоже не дает. И чем дольше страдаешь, тем больше у тебя шансов угодить Богу. Видите ли, ненависть к себе — это лишь способ угодить Всевышнему. И для такого наказания самодисциплина не нужна — достаточно хорошей памяти, чтобы его все время повторять.

Дело в том, что я, безусловно, заслужила того, чтобы застрять на острове любителей уринотерапии. Ведь я согрешила против самих учителей, к которым приехала учиться.

Я помню, что поклялась ничего не утаивать в балинезийском дневнике, но даже сейчас, когда пишу эти строки, понимаю, что сказать всю правду все равно не смогу. Есть вещи, о которых я просто не могу писать. Это так стыдно, так по-детски, эгоистично и, как правило, мне несвойственно. Я уже писала, что Лу наводит на меня страх, но тогда еще не готова была признаться, почему он так меня пугает и почему мне кажется, будто он смотрит на меня сверху вниз с осуждением, как самый строгий священник из моего католического детства. Я написала, что Лу чувствует мою слабость, но так и не призналась, в чем она заключается.

Дело в том, что я долгие месяцы копила деньги как на поездку на Бали, так и на переезд в Нью-Йорк. Вплоть до того, что продавала книги, одежду и возвращала в магазины рождественские подарки. Я позволяла себе тратить деньги только на одно: абонемент в йога-клуб. Когда я начала ходить в студию Индры, то все еще продолжала учиться на последнем курсе в колледже и посещала занятия под названием «Террор, апокалипсис, революция» (название вполне отвечало моему темпераменту). Но это также было выгодно и для кошелька, потому что благодаря учебе я могла рассчитывать на студенческую скидку. Когда курс закончился, я перестала быть студенткой, то есть теперь должна была выкладывать почти вдвое больше, чтобы продолжать заниматься йогой.

В «Йога-сутрах» говорится, что мы должны быть благодарны за то, что имеем, и не зацикливаться на том, чего не имеем, но хотели бы получить. (Например, на свечках за сорок долларов, которые продаются у нас в йога-клубе, а к ним еще масло для тела с органическим пчелиным воском, благодаря которому все мои аюрведические доши тут же должны прийти в полный баланс.) Это называется практикой довольства. Но мне кажется, довольство гораздо легче было бы практиковать тем, кто купается в деньгах.

И тут на сцене возникает Карли — моя лучшая подружка из колледжа и девушка с весьма гибкой моралью. (Мой надоедливый братец с небес сейчас смотрит на меня и укоризненно головой качает: «Кто бы говорил».) Карли считала, что ни одному настоящему йогу не придет в голову требовать деньги у творческих людей, художественных натур, которыми мы и являлись.

— Это противоречит самтоше, — объяснила она и, не моргнув глазом, стащила три батончика-мюсли с полки магазина здорового питания. — Нет, погоди. Это противоречит этой… ахимсе. Кажется… Короче, нельзя жадничать, вот в чем смысл. Нужно практиковать довольство. Поняла? К тому же, все в мире — иллюзия. Поэтому всем должно быть все равно.

Карли верила в йогическую практику довольства, но развернула ее под своим углом. В йоге необходимо не зацикливаться на том, чего не имеешь, а ценить то, что уже имеешь, ведь это все, что нам действительно необходимо. Другими словами, нужно сосредоточиться на том, чем богаты, а не на том, чем бедны. Но в мире Карли эта идея означала, что всего должно быть в изобилии и весь мир должен делиться (с ней). Сколько хочешь, столько и бери. Другими словами, все — общее, включая солнце, дождь, время, батончики-мюсли, 90-минутные классы «сурья намаскар» и пранаямы. В мире Карли, если йог думал о деньгах, значит, это не йог никакой, а обычный инструктор по фитнесу. «Учитель йоги, которого заботят деньги, — не йог. Йога — дар древних мудрецов, а настоящий учитель йоги — всего лишь проводник. Если деньги для него становятся на первое место, передача загрязняется, и цикл кармы продолжается».

По сравнению со мной Карли прочла гораздо больше книжек по йоге. Я вообще ни одной не прочла. Я тогда даже не была еще подписана на «Йога-джорнал».

Что, однако, не означает, что я была полной идиоткой. То есть была, конечно, потому что согласилась действовать по ее плану. Но я знала, что этот план дырявый. И понимала, что мы делаем это вовсе не для того, чтобы показать, какими должны быть настоящие йоги, а потому, что мы аморальные и пытаемся оправдать этим свою аморальность. Проблема заключалась в том, что мне необходимо было скопить большую сумму. От этого зависело мое будущее. Мне нужно было беречь каждую копейку, которую я зарабатывала, но то, чем я хотела заниматься (т. е. йога), требовало еще больше вложений. И не изменив условий, нельзя было выйти из этого тупика. Я могла бы продолжать копить деньги и одновременно получить желаемое по более приемлемой цене — всего-то по цене моей бессмертной души!

— Сюзанн, пойдем сегодня на йогу? — На часах 17.25. Занятие начинается в 18.00.

— Не могу.

— Почему?

— Мы с сестрой и Фрэн идем в бар.

— Так можно потом пойти. В полвосьмого уже все закончится.

— Не-а. У меня денег нет.

— И что?

— И то, Карл и, что надо выбирать: или выпивка, или йога, — и я выбираю выпивку.

— А ты не плати.

— Как это — не платить?

— Не записывайся на занятие — как будто тебя там и не было.

— Хм… Понятно.

Вот так все и произошло. Видите ли, каждый месяц мы с Карли покупали абонементы в йога-студию. Система работала так: на входе ты записываешь свое имя, потом Индра или Лу заносят его в компьютер, который и сообщает им, кто уже оплатил месячный взнос, а кто еще нет. Карли придумала не записываться — так никто не сможет проверить, заплатил ты или нет. Это была блестящая идея, особенно если учесть, что в тот месяц Индры и Лу вообще не было в городе. Они уехали вести какой-то семинар, и все занятия вели другие преподаватели, которые нас не знали. Карли сказала, что нас никогда не поймают.

И сейчас я за эти слова готова толкнуть ее под автобус. Потому что это была ее идея, и ее действительно не поймали.

Поймали меня.

Это случилось после того, как Лу с Индрой вернулись. Когда мои учителя были в городе, я ходила к Индре четыре раза в неделю, а к Лу — почти никогда. Но поскольку их не было, я не обращала особого внимания на расписание. И вот однажды, не зная, что они уже вернулись, вошла в зал и столкнулась лоб в лоб не с незнакомым учителем, а с самим Лу.

В тот день я затащила на йогу свою подружку Джони, пообещав, что 90 минут «сурья намаскар» чудесным образом приведут в тонус ее руки. Но лишь когда мы развернули коврики, я увидела, кто сидит на учительском месте. Черно-карие глаза Лу впились в меня как буравчики.

На выходе Джони замялась у листочка, где все записывались.

— Не останавливайся, — процедила я сквозь зубы. — Мы же денег с собой не взяли. Как, по-твоему, расплачиваться будем?

Джони в отчаянии начала коситься в угол комнаты, где Лу левитировал в трех дюймах над землей и одновременно вел разговор с продвинутыми йогами. Он взглянул на нас, потом повернулся обратно к своим серьезным ученикам, и у меня возникло неприятное ощущение, что он прочел мои мысли.

Как оказалось, он действительно их прочел. Я набралась смелости и на следующей неделе вернулась в клуб. Мне очень хотелось позаниматься, но я была приглашена на ужин к бабушке и дедушке, поэтому опять пришлось пойти к Лу, надеясь, что его взгляд на прошлой неделе означал любопытство, а не осуждение. Почти всю прошлую неделю меня мучила бессонница и-за стыда, и я поклялась никогда больше не обманывать своих учителей йоги. Что бы Индра обо мне подумала, если бы узнала? Разве можно рисковать всем, чему я у нее научилась, ради экономии в несколько баксов? И что самое абсурдное, ведь я коплю деньги для того, чтобы поехать с ней на Бали! Получается, что я обманываю ее, чтобы заплатить ей!

В начале первого цикла «сурья намаскар» Лу поднял свои жилистые руки к потолку, и тут его взгляд упал на меня. Он опустил руки. И спросил:

— Как вас зовут?

Я сглотнула комок в горле.

— Сюзанн Моррисон, — пролепетала я.

Он кивнул, запоминая. Его руки снова взлетели к потолку, и мы начали занятие. Но в конце, после шавасаны, которая была больше похожа на короткое лежание в луже собственного пота, Лу позвал меня:

— Сюзанн Моррисон, можно вас на минутку?

Видимо, учителя замены оказались умнее, чем мы с Карли думали. Они не знали наших имен, но записывали, как часто мы приходили, и знали, что мы не платим.

— У вас долг по оплате за пять занятий, — сказал Лу. Его глаза сверлили мои, как дрель. — На прошлой неделе вы и ваша подруга ушли после занятия и не записались.

— Правда? — Я вытащила чековую книжку, обливаясь потом, покраснев и пытаясь не заикаться. — И сколько я должна?

Я выписала чек на двойную сумму, чтобы остаток пошел в счет будущих занятий. Это было с моей стороны проявлением доброй воли. Классический для меня образец поведения. Точно так же я поступила в тот раз, когда подарила папе на Рождество свою свинью-копилку, потому что боялась, что Санта-Клаус заметит, как я таскаю мелочь с отцовского комода.

Лу следил за мной, когда я выписывала чек, и его глаза были полны разочарования и еле сдерживаемой злобы, как у борцов кунг-фу, — как будто он собирался мысленно надрать мне задницу, если я не дам ему денег немедленно.

После этого я намеревалась убить Карли. Позвонила ей, как только добралась до дома. Мне, правда, не хотелось этого делать, потому что она заслужила такое же унижение, но я сжалилась над ней. Хотя, по правде, нет: я просто испугалась, что если и ее поймают, то она признается, что придумала эту аферу, и тогда мое малоубедительное объяснение покажется Лу совсем неубедительным. Я обо всем ей рассказала, а она на следующий день пришла на занятие подготовленной, придумав целую историю — мол, хотела спросить, не забыла ли я случайно в прошлом месяце продлить абонемент? «Каждый месяц я так погружаюсь в практику йоги, что детали мирской жизни просто ускользают от меня, понимаете?» Многозначительный взгляд, безразличный жест плечами, легкий румянец на щеках… Я готова была прикончить ее, а потом себя.

Я поехала на Бали, чтобы заниматься йогой с Индрой. Но мне также хотелось кое-что доказать Лу. Мне хотелось, чтобы он понял: я пыталась обмануть его лишь потому, что воспринимала практику йоги очень серьезно. Неубедительно? Ну… вообще-то, да. Зато типично для человека, который не верит в Бога, но боится его, ведь настоящим наказанием было бы признаться во всем, а потом месяц мыть у Лу туалеты. Вот что дает вам дисциплинированная духовная практика: наказание, соответствующее преступлению, которое, однако, не будет длиться вечно. Я же взамен мучила себя мыслями о том, что каждый раз, глядя на меня, Лу припоминает мои прегрешения, в которых я не созналась, хотя, возможно, мне стало бы лучше — я бы наконец очистила свою совесть.

Но главная правда была в том, что я должна была остаться. И не для того, чтобы отбыть наказание. Я почувствовала, что нащупала что-то, напала на след. В тот момент, когда мы сидели в кругу и Индра посмотрела мне в глаза, сказала, что мы все боимся смерти, я ощутила в ее словах обещание и поняла, что она может мне помочь и понимает, что я имею в виду. Я была готова вступить в секту мочепоклонников, если это означало, что Индра поможет мне найти способ жить без страха. Второй вариант: уехать, сдаться, продолжить старую жизнь, где нет возможности для освобождения, — я уже не могла вернуться на этот путь. Он вел к смерти. Индра же могла вывести меня к жизни.

Да, меня тошнило, когда я думала о том, что делают мои учителя и товарищи по группе с утра, но мне также было жутко интересно. Жизнь в ту первую неделю на Бали казалась очень странной. В одно мгновение я поражалась тому, как разнообразен мир, как много в нем придурков, а через секунду хваталась за горло при мысли, что, возможно, учителя потребуют совершить некий групповой ритуал по питью мочи — может, у них это все равно что отведать вина на Тайной вечере. Но в одном я не сомневалась: нужно остаться. Я хотела остаться. В первые недели я чувствовала себя Данте, проходящим все круги ада, выискивающим лестницу в чистилище и лишь наполовину уверенным, что он вообще ее найдет. Но я знала, что если найду эту лестницу, то все остальное станет лишь вопросом времени. Со временем я смогу освободиться от Лу и долга перед студией, от страха и ненависти к себе, ступить на дорогу в рай и блаженно размышлять о будущем.

26 февраля

Господи, как же тут жарко. У меня все тело чешется, я вся покрылась какими-то красными пупырышками, как будто колония муравьев пробралась мне под кожу во время сна. Стоит мне оказаться под прямыми солнечными лучами хотя бы на несколько секунд, и я ударяюсь в панику. Я родом из мест, где солнце девять месяцев в году прячется в бомбоубежище. Кожа у меня белая, как у инопланетянина с Луны. Иногда я бегу в тень, но лишь затем, чтобы обнаружить, что тень не помогает. Моя кожа постоянно горит, огонь пробирается под кожу. Пот закипает, солнцезащитный крем плавится, затекает мне в глаза, в рот и собирается лужицей в чашках бюстгальтера.

Лу сегодня цитировал Мильтона:

— «Он в себе обрел свое пространство и создать в себе из Рая Ад и Рай из Ада Он может».

Лу сказал, что поэты и художники всегда знали о способности ума искажать реальность.

— Если силы ума хватает, чтобы осознать это, — добавил он.

Клянусь, при этих словах он посмотрел прямо на меня.

И я подумала: я в аду. Может, Мильтон тоже был на йога-семинаре?

Вот что мне интересно: Индра пьет мочу, потому что она смелая или потому что ненормальная?

С какой стати такая дисциплинированная, умная, добрая женщина станет делать нечто столь отвратительное? Других признаков безумия я в ней не замечала. Не считая этого, который, правда, с лихвой компенсирует все остальное.

Сегодня она рассказывала нам про «Я», про то, что все мы являемся частью одного бесконечного «Я», — и наша способность к состраданию доказывает, что все мы взаимосвязаны. Она так убедительно говорила, что, когда подошло время медитации, я чуть не разрыдалась, нафантазировав про себя, что обнимаю детишек на Олимпиаде для инвалидов, а люди вокруг хвалят меня за то, какая я сострадательная.

Если бы кто-нибудь из моих знакомых знал, что я иногда специально задерживаюсь после занятий и жду — вдруг Индра подойдет к моему коврику поговорить? — они бы взглянули на меня и сказали: черт, а ведь мы совсем тебя не знаем.

И я бы ответила: блин, да я сама себя не знаю.

Так что, может, это я — ненормальная.

27 февраля

Спустя три дня с начала семинара я поняла одно: на йога-семинаре все занимаются только йогой. Едим мы осознанно. Ходим — значит практикуем ходячую медитацию. Даже в центре Убуда, где все дороги заставлены такси и таксисты беспрерывно голосят «Транспорт? Транспорт?», обращаясь к каждому туристу, мои собратья по йога-семинару вышагивают с улыбками Моны Лизы на устах. Мы обсуждаем лишь наши процессы и прогрессы, а также духовную, психическую и физическую гармонию и то, как балинезийцы владеют ключом ко всем трем ее аспектам. Лу говорит, что мы должны во всем пытаться походить на жителей Бали. «Они невинны, как дети», — заявил как-то раз он. Меня от этого аж передернуло. Ведь главная цель всего моего обучения на факультете сравнительного литературоведения заключалась в том, чтобы усвоить: никто не может быть невинным, как дети, разве что сами дети, да и то не все.

Мои собратья по семинару вообще очень много говорят о гармонии. Если бы меня попросили представить физическую и духовную гармонию в виде какого-нибудь человека, это был бы Майкл Джексон образца 1984 года, а мои товарищи прыгали бы вокруг него, визжали и рвали майки на груди, лишь бы оказаться чуточку поближе к своему кумиру. Примерно так же я сейчас готова прыгать вокруг чашки кофе и пачки сигарет.

Все вокруг должно способствовать физической и духовной гармонии. То, что мы едим, пьем, наносим на кожу. Джессика утром пожаловалась, что у нее губы сохнут. Я предложила ей свою гигиеническую помаду, а она воззрилась на нее с таким ужасом, будто я предлагаю ей намазать губы нефтью из танкера. «Нефтепродукты!» — с отвращением скривилась она.

Очевидно, моим губам гармония не светит.

Примерно шесть — восемь часов в день мы проводим в павильоне: потягиваемся, делаем выпады и прогибы. Поскольку вантилан стоит на рисовых полях, тут полно мошкары, и мы много потеем. Под потолком водятся гекконы, которые периодически сбрасывают на наши коврики маленькие лепешечки гекконьего дерьма. Участники семинара постоянно плачут. Нет, не оттого, что им на коврики падает гекконье дерьмо, хотя мне иногда кажется, что, если это случится еще раз, я не выдержу. Они плачут потому, что, как Индра предупредила, в наших телах есть места, где хранятся подавленные эмоции и психологические травмы, а последовательности йоговских асан предназначены для того, чтобы эти хранилища раскопать. Тогда их прорвет, и пойдет процесс очищения.

После первого занятия несколько дней назад я пошла в интернет-кафе — оно называлось «Убуд Рой», что не могло мне, завзятому театралу, не понравиться, — и написала кое-что родителям и Джоне. Но теперь жалею об этом. Они и так считают, что я сумасшедшая, раз поехала сюда, вместо того чтобы сразу отправиться с Джоной в Нью-Йорк.

О боже, неужели я здесь, потому что мне на самом деле не хочется переезжать в Нью-Йорк?

Нет. Я знаю, почему я здесь. И я не уеду.

Короче. Я отправила пару писем с сигналом SOS своим родным, и, если вкратце, там было написано примерно вот что: ПОМОГИТЕ. Я НА ОСТРОВЕ, В ЗАЛОЖНИКАХ У СЕКТЫ МОЧЕПОКЛОННИКОВ. (Почему мне обязательно нужно выкладывать всю правду своим родственникам? Почему я не могу просто написать нормальное письмо про храмы, гамеланы и солнце, чтобы они мне позавидовали?)

Итак, сегодня я вернулась в кафе и обнаружила три новых письма.

От сестры: Оборжаться, а свое дерьмо они, случаем, не едят?

От мамы: Бога ради, Сюзанн Мари, как тебе пришло в голову записаться на семинар с идиотами, которые пьют собственную мочу? Я проконсультировалась с доктором Ранделькином, и тот сказал, что моча — это продукт выделения, а не прохладительный напиток!

От папы: Даже не думай к ним присоединиться. Люблю, папа.

От Джоны не пришло ничего. До переезда осталось шесть недель — наверняка у него дел невпроворот.

Я решила практиковать один из принципов ниямы, который называется самтоша. Удовлетворенность. Что означает, что нужно развивать в себе довольство. Тут все только и твердят о самтоше: самтоша-то, самтоша-се. Именно благодаря самтоше йоги улыбаются, даже когда ходят по центру Убуда и вынуждены отбиваться от трех тысяч таксистов, которые хотят затащить нас в свои такси и отвезти за три тысячи миль.

28 февраля

В нашем йога-лагере наказание называется «карма-йога». Это означает, что мы выполняем разные обязанности по уборке, чтобы ответить за грехи из прошлых жизней и ублажить Бога, который отвечает за реинкарнацию. Если много заниматься карма-йогой, можно рассчитывать, что в следующей жизни ты не окажешься низшим существом вроде таракана или звезды реалити-шоу на ТВ. А еще карма-йога — очень хитрый способ убедить людей по собственной воле бесплатно мыть туалеты и поднимать тяжести. Мы практикуем карма-йогу каждое утро в павильоне, передвигая гамеланы на другой конец зала, чтобы освободить место для ковриков. Можно воспринимать это как духовную практику, если уж так хочется. Но мне трудно понять, как, благодаря тяганию четырехсоттонного ксилофона, моя душа вдруг запоет. Пока душа молчит, зато я много потею.

Периодически кто-нибудь случайно натыкается на гамеланы, и они несколько минут вибрируют, издавая глубокий и низкий металлический звук. Когда это происходит, мне на ум всегда приходит строчка из песенки группы Soundgarden, которой я заслушивалась в юности: «Сатана, заставь вибрировать мою бас-гитару!» Если на свете есть Бог, в этот момент Он наверняка думает: «Спятила, Сюзанн? И так ты надеешься Мне угодить? Серьезно?»

Индуизм на Бали включает в себя многие элементы йоги, но отличается от той йоги, которой занимаемся мы. Балинезийцы практикуют бхакти-йогу — йогу служения. Они не делают асаны, а совершают многочисленные ритуалы с целью умилостивить Бога. Недаром католики называют индуизм «религией бубенчиков и ароматных палочек».

Джессика по-прежнему медитирует по утрам с кружкой из «Старбакса», а я сижу за столом рядом с Су и смотрю, как та делает приношения богам. Она плетет круглые неглубокие корзиночки из светло-зеленых банановых листьев — каждая получается размером с мою ладонь. Сделав с дюжину таких корзин, она наполняет их цветами, карамелью в обертках, благовониями и липким рисом. По окончании на ее подносе возвышается горка из корзин фута в два высотой. Они похожи на пасхальные, только без ручек.

Когда увидишь одну такую корзинку, потом начинаешь замечать их везде. Я вспомнила, что видела такую в машине у Маде на приборной доске, когда мы ехали из аэропорта. В «Каса Луна» — открытом, ярко освещенном ресторане в центре Убуда, где мы почти каждый день обедаем, — эти корзинки стоят в туалете на сливных бачках. В вантилане ими заставлены все ступеньки. Их не принято убирать после того, как собаки, куры и муравьи уничтожат все содержимое и останутся лишь сухой каркас и обертки от конфет, поэтому все углы всех зданий на Бали буквально завалены кучами распотрошенных корзинок для приношений. Они расставлены вокруг всех чучел на полях, а одна нашлась даже под контейнером для льда на нашей кухне.

Су отвечает за приношения на всей гостевой территории: в пяти бунгало, бассейне и садах. Потом она делает еще столько же корзинок для своей семьи, которая живет в одноэтажных домиках на задворках. Там же стоит храм, посвященный нескольким балинезийским воплощениям индуистских богов. Каждый день она плетет корзины и разносит их.

Мои собратья по семинару приводят Су в качестве примера дзенского спокойствия и гармонии, но Су призналась мне, что у нее всего один выходной в год, а ее братья и отец вообще почти не работают. На территории всю работу выполняют она, ее мать, тетки и двоюродные сестры. Хотя, возможно, когда она сообщала мне эту информацию, то пребывала в дзенском спокойствии, как знать? Может, Су действительно преисполнена волшебной гармонии. Но мне вот что интересно: что случится, если заставить ее сделать несколько кругов «сурья намаскар»? Не окажется ли, что и у нее есть зажатые мышцы и связки? Не вскроются ли и у нее глубинные хранилища подавленного раздражения и враждебности?

Лу ведет себя очень прямо и нередко не может скрыть недовольства, когда у меня не получается держать какую-либо позу долго, но Индра все время подбадривает и говорит что-то вроде: «Пусть твоя асана станет подношением, Сюзанн!» или: «Посвяти ее Богу!» Индра похожа на мою маму. Когда я жаловалась, что у меня после мессы болят колени, потому что пришлось простоять на них сорок тысяч часов, мама всегда советовала «посвятить свою боль Иисусу». Тогда мне эта идея казалась совершенно безумной — в самом деле, зачем Иисусу моя боль? Он-то что с ней будет делать? На полочку положит, что ли? Или добавит к моему приданому, когда придет время мне подняться на небеса? «Ой, боль в коленях! Иисус, неужели все это время Ты ее хранил? Как мило с Твоей стороны!»

Но мне нравится, как Индра произносит эти слова. Она говорит, что все наши действия должны быть своего рода посвящением — и когда мы практикуем карма-йогу в павильоне, и когда просто подбираем за собой мусор на улице. Она говорит, что, если ты занимаешься йогой, даже мытье посуды превращается в осмысленное действие, в медитацию. Мне эта идея нравится. Что, если Су именно так рассматривает плетение своих корзин? Не как ненавистную обязанность, а как медитацию. Как путь к ясности, путь к своему Богу.

Хотя, возможно, она плетет эти корзинки и думает: «Как же я ненавижу своих бездельников-братьев… Ненавижу отца… И дядьев…»

Чуть позже

Сегодня мы пили чай на веранде с нашими соседями из ближайшего бунгало — Джейсоном и Ларой. Джейсон и Лара заехали на Бали по пути в Австралию. Сами они из Лондона, но последние два года оформляли визы, чтобы переехать в Австралию на постоянное жительство.

— Нам осталось только получить сертификаты, позволяющие преподавать йогу, — объяснил Джейсон. — И тогда наконец мы сможем жить так, как хотим.

У Джейсона очень доброе лицо, как у ребенка, и белоснежные зубы. Я так и представляю его в кепочке разносчика утренних газет или в главной роли в постановке «Оливера».

С Ларой они, должно быть, пользовались одной зубной пастой, потому что у нее зубы были такие же белые, как у кинозвезды. Ее глаза потрясающего травянисто-зеленого цвета и немного безумные: когда она смеялась, в них тут же появлялись слезы. Им с Джейсоном я дала бы не больше тридцати с чем-то, и, судя по виду, йогой они занимались уже давно. У них были такие сильные руки, как будто они друг друга поднимают вместо штанги.

— Значит, ты — любимица Индры, — проговорила Лара, прицелив на меня свои большие глаза так, что я даже не поняла, шутит она или осуждает меня.

— Любимица?

— Ну да, — ответила она, прислонившись к спинке и положив одну ногу на стол. По ее загорелой лодыжке от щиколотки до заканчивающейся под коленом штанины белых льняных брюк карабкалась татуированная лиана, усыпанная цветами. — Она про тебя говорила еще до твоего приезда. Ты тут — единственная из Сиэтла, и мы все просто умирали, так хотели познакомиться с тобой и узнать, что у них там за студия.

У меня в голове тут же возник образ: теплая, ярко освещенная йога-студия посреди угрюмого города.

— Это настоящий оазис, — отвечала я.

Все трое закивали.

— Я так и думал, — сказал Джейсон. — У Индры и Лу есть нечто особенное. Думаю, они уже там.

Я понятия не имела, что означает это «уже там», а вот Джессика согласно закивала.

— Мы многому можем у них научиться! — воскликнула она, сияя, как солнечный диск.

Лара рассмеялась.

— Джессика, — проговорила она, — никогда не встречала таких восторженных людей, как ты.

Джессика улыбнулась:

— Но Индра… она так вдохновляет… А Лу…

— Лу просто лапочка, да? — вмешалась Лара. — Он прелесть.

Они продолжили обсуждать его смиренный дух, нежное сердце и что-то там еще, а я сидела и думала: а они вообще про того Лу говорят или про какого-то другого? Дайте мне, пожалуйста, то, что вы только что курили!

Оказывается, никто не боится Лу, кроме меня. Как это вообще возможно? Мне что, единственной кажется, будто он заглядывает в мою черную душу своими глазами-буравчиками? Они так расхваливали его нежность и мягкость, как будто он был очаровательным заботливым медвежонком. Я была потрясена.

— Очень печально, — продолжала Лара, — что в Лондоне нет просветленных учителей. Они совсем не просветленные! И просто ничего не понимают. Карьеристы, которые молятся на знаменитостей — своих учеников. Сплошная показуха.

— Правда? — спросила Джессика.

— О да. Их заботит только, во что ты одета, какая у тебя сумка и были ли в их йога-клубе Мадонна и Гвинет Пэлтроу. Правда, Джейсон?

Джейсон что-то пробормотал в знак согласия. Он сидел с измученным видом, созерцая свои колени.

— Джейсон, ты нормально себя чувствуешь? — спросила Джессика.

— У него все в порядке, — ответила Лара за него. Джейсон кивнул. — Просто в последнее время ему немножко нездоровится. Короче… — Она протянула ему свою бутылочку, он отвинтил крышку и выпил. — Индра и Лу — по ним сразу видно, что они занимаются настоящей йогой. Есть в них что-то такое… сразу видно, что они живут йогой, а не просто учат йоге. Правда, Джейсон?

Она потянулась через стол и постучала пальцем по его ладони. Он сидел с закрытыми глазами, но, ощутив ее прикосновение, открыл их и улыбнулся.

— Простите, — проговорил он, — я слишком занят происходящим в моем желудке. Ничего нового, увы. В Африке я даже пукнуть не мог, такой был страшный запор. А здесь вот другая проблема.

Пить чай мне сразу расхотелось.

Оказывается, Джейсон объездил весь мир и только за прошлый год успел побывать в Камбодже, Лаосе и Северной Африке. Другие туристы собирают открытки, а он везде собирает паразитов. В данный момент он мучается от особенно тяжкой инфекции, которая никак не проходит. Перед отъездом из Лондона он сдал ряд анализов, и врачи предположили, что у него рак желудка. Но он каждый день ездил в город проверять электронную почту и наконец получил хорошую новость: опять всего лишь паразит.

— А я думала, вы пьете мочу и она защищает вас от паразитов, — выпалила я, не подумав. Как-то само выскочило — ведь, несмотря на многолетние занятия в актерской школе, врать я так и не научилась. Стало понятно, что я не могу и дальше притворяться, будто такая же, как они. — Мне неприятно это говорить… — на самом деле мне вовсе не было неприятно, — но вы не задумывались, что эта уринотерапия — всего лишь очередная разводка для помешанных на натуральной медицине, ну, вроде змеиного масла или чего еще там?

— О нет, — ужаснулся Джейсон. — Ты не поняла. Дело не в том, что уринотерапия не помогает. Просто я ее прекратил. — Джессика и Лара понимающе захихикали. — Я иногда делаю перерывы. Когда путешествуешь, трудно поддерживать дисциплину, и иногда приходится ходить в туалет в таких местах, что весь аппетит пропадает, понимаешь, о чем я?

— Значит, в один из таких перерывов ты и подцепил паразитов! — догадалась Джессика.

Меня всю передернуло.

Лара с жалостью оглядела меня:

— А ты, значит, даже никогда не пробовала?

— Нет. Я даже не слышала, что такое бывает… до недавнего времени.

Джейсон вмешался:

— Но слушайте, что мне вчера сказала Индра: мол, если это рак, мне необязательно возвращаться домой. Надо попоститься на одной моче. В течение восьми дней пить только свою мочу, и к концу срока, — он щелкнул пальцами, — я вылечусь. Вот так — раз и все!

Услышав это, Джессика очень возбудилась:

— Джейсон, тебе надо обязательно попробовать! Просто удивительно, как потом хорошо себя чувствуешь. — Она вся так и сияла, глядя на Джейсона, радуясь тому, что перед ним открылась такая удивительная возможность. — Это же такой цикличный процесс, — добавила она.

У Джессики настоящий бзик на всяких цикличных процессах, как я уже успела выяснить. Она обожает циклы. Лунные циклы, жизненные циклы, циклы души. Даже мочу она пьет циклично. Получается безотходное производство. Она не просто пьет ее по утрам, как остальные участники йога-семинара. Нет. В течение дня она постоянно пополняет свою кружку. Каждое утро, стоя в душе, она писает в свою гигантскую кружку из «Старбакса», все утро маленькими глоточками пьет первую партию перед занятием, а потом, почуяв зов природы, повторяет процесс. Получается круговорот мочи в природе. Ни капли не пропадает зря.

— Хорошо, что это всего лишь паразиты, — выпалила я. Лара и Джессика сочувственно взглянули на меня. Я явно стала для них разочарованием. — Вы уж простите, ребята, — проговорила я, — только вот мне как-то страшновато становится, когда дело доходит до употребления жидкостей тела. Кровь я тоже не люблю.

Оказалось, что от паразитов Индра прописала Джейсону почти такое же лечение, как от рака. Только кроме мочи можно было еще есть фрукты и овощи.

2 марта

Сижу за столиком на веранде и жду, пока Джессика допьет свою утреннюю тошнотворную кружку, чтобы пойти вместе на занятия. Если честно, я бы лучше осталась в бунгало. Но я решила практиковать самтошу. Вот и жду хоть какого-нибудь результата.

На занятиях чувствую себя неповоротливым комком жира. Ничего не получается. Я не такая сильная и не такая гибкая, как остальные участники. Мои мышцы не разработаны, и, стоя во всех позах, я дрожу. Смотрю на руки Лары и Джейсона, когда те делают стойку на руках, и чувствую себя такой неполноценной, словно бледная немощная чахоточная девица из романа девятнадцатого века.

Вчера Лу подошел к моему коврику с таким оскорбленным видом, будто я тряслась ему назло.

— Посмотрите на свое колено, — прошипел он, — внимательно!

Я посмотрела на свое колено — внимательно! — но ничего особенного не увидела.

— Ваше колено! — повторил Лу, потом схватил его и поправил. — В этой позе оно всегда должно быть под углом девяносто градусов! У вас угол сорок пять градусов и колено завернуто внутрь! А все потому, что вы не стоите на сильных ногах.

Я дышала, высунув язык, как набегавшаяся собачка.

— Лу, у меня мышцы неразвиты…

— Они и не разовьются, если будете ТАК стоять.

Когда через несколько минут я села отдыхать в позу ребенка, потому что уже была готова копыта откинуть, Лу снова подошел ко мне и сказал:

— Со следующим вдохом возвращайтесь в позу.

Я как будто в армию попала.

Однако есть одна асана, которая у меня идеально получается: поза трупа. Моя любимая. Обожаю валяться на спине и притворяться мертвой. Лу говорит, что шавасана у меня особенно хорошо получается. Ха-ха!

Сегодня мы лежали в позе трупа, и я обратила внимание на звук в ушах, несмотря на то что мое сознание периодически отключалось. Звук был похож на жужжание и доносился с рисовых полей — как будто кто-то рассекал по ним на «Харлей Дэвидсоне». До меня не сразу дошло, что это бензопила.

Лу попросил нас выйти из шавасаны для медитации, которую вела Индра. Мы восстали из мертвых и начали медитировать, но я не могла удержаться и оглянулась — было интересно, откуда же берется этот звук.

— Закрой глаза, дитя мое, — проворковала Индра и подмигнула мне.

Я тут же захлопнула глаза и напустила на себя медитативный вид. Медитация началась с обычного сосредоточения на дыхании, потом несколько минут мы слушали сердце и прочее, как всегда, но потом Индра сказала одну вещь, которая, кажется, предназначалась конкретно для меня:

— Иногда во время медитации легко отвлечься на посторонние звуки и происходящее вокруг.

Я чуть не рассмеялась, потому что в тот самый момент бензопила взревела, а потом еще раз, на более высокой ноте, как будто издевалась над нами. Ну, в самом деле, разве может настоящего йога отвлечь такая мелочь?

И тут Индра попросила нас представить, что звук пилы раздается не в павильоне, а глубоко внутри нас.

К тому моменту визг раздавался уже у самого входа в вантилан. Мне невольно вспомнился фильм «Техасская резня бензопилой», и тут уж я никак не могла убедить себя, что этот звук исходит изнутри. Нет, такие звуки издают только маньяки с пилой. Я вполуха слушала Индру, которая вещала о нашей неспособности контролировать окружающую обстановку:

— Мы можем арендовать этот вантилан, но не в силах контролировать местных жителей, которые должны строить новые бунгало. Мы не в силах контролировать растущую экономику этой страны. Однако свои реакции нам под силу обуздать, если мы научимся дисциплинировать ум.

— Итак, всего на мгновение сейчас представьте, что эта пила не в руках рабочего, который орудует над стволом дерева.

Представьте, что это вы распиливаете на куски свои навязчивые мысли… свои сожаления… свои страхи. Этот невероятно надоедливый звук — на самом деле ваш внутренний строитель, который сейчас придает форму вашей энергии, срубает лишние ветки привязанности, которыми заросли ваши чакры. Эти ветки загораживают свет и душат вашу способность к пониманию.

Правда? Увы, я никак не могла соотнести ее слова со своими мыслями. У меня возникла такая картина: маньяк с пилой из фильма корчится на полу в клетке, которая, видимо, представляла мое сознание (и была почему-то похожа на камеру в русской тюрьме), и пилит ту меня, которая боится будущего и стыдится прошлого. Моего полного страхов двойника.

— Итак, ваши чакры сейчас, одна за другой, освобождаются от одеревенения привязанности. Вы лишаетесь опутывающих вас ветвей нерешительности и неверного восприятия, вы ощущаете легкость…

Маньяк принялся отпиливать моему двойнику руки и ноги.

— Вы становитесь счастливее и веселее…

Руки и ноги моего двойника отвалились. Кровь хлестала фонтаном и была похожа на морс.

— Вы приближаетесь к единению с безраздельной жизненной сущностью, с вечным началом…

Вдруг в камеру вошел еще один мой двойник. У этого, куда более бесстрашного и сердитого на вид, был в руках автомат Калашникова: мой крутой двойник. Он нацелил автомат на маньяка. Тот огрызнулся своим уродливым ртом, с которого капала слюна, и бросился на двойника с бензопилой.

«Хочешь получить пулю, урод? — процедил мой второй двойник, ткнув в маньяка автоматом. — Хочешь узнать вкус свинца?» И только маньяк ринулся на него, подняв пилу, как мой двойник выпустил в него автоматную очередь! Маньяк, как в замедленной съемке, повалился назад, когда пули прошили его насквозь, задергался, сложился пополам и упал на пол. Там он еще пару раз дернулся и затих. Пила по-прежнему визжала, отдаваясь эхом от цементных стен унылой камеры, точно оплакивала кончину своего обладателя.

Тут я вовремя вспомнила про чакры и представила, как мой второй двойник подбирает все еще работающую пилу и принимается отсекать те самые ветки и прочий мусор, засоряющий мои чакры. Я знала, что чакры — это энергетические центры, но забыла, сколько их и где они находятся в теле, поэтому представила, как мой двойник при помощи бензопилы расчищает от листьев такие разноцветные лампочки. Их было примерно шесть — восемь.

Потом я перевела взгляд на своего первого двойника. Он был еще жив. И хотя чисто технически тот первый двойник был для меня обузой, я все же представила, как крутая девица с бензопилой подбирает его руки и ноги и присобачивает обратно к телу каким-то хитрым паяльником, который висел у нее на поясе. А потом, подмигнув несчастному первому двойнику и шлепнув его по заднице, отправляет на все четыре стороны.

— Теперь сделайте глубокий вдох, — проговорила Индра. — Задержите дыхание. Выдох. Отлично. А теперь задышите так, будто родились заново.

3 марта

Итак, мы уже выяснили, что в позе трупа мне нет равных. А вот что у меня из ряда вон плохо получается, так это ходячая медитация.

К примеру, сегодня утром мы с Джессикой решили прогуляться по деревне гуськом. Она показывала мне, как медитирует и считает шаги, чтобы я могла сделать то же самое. Смысл медитации в том, чтобы передвигаться в пространстве, не отвлекаясь на раздражители и желания. Сконцетрировав взгляд на горизонте, проживать каждый шаг, присутствуя в нем. Делать шаг лишь для того, чтобы сделать шаг, не преследуя какой-либо цели.

По утрам белые туристы по всей деревне занимаются ходячей медитацией. Прямо «Рассвет йогических мертвецов». Только вот разница в том, что если бы мы были зомби, то рыскали бы в поисках человеческой плоти. Но поскольку мы не зомби, то рыщем в поисках… чего? Хм… наверное, мы просто стремимся медитировать во время ходьбы. Даже не знаю. Я в медитации новичок. И как я уже сказала, у меня пока не очень-то получается.

Во время первой прогулки по рисовым полям я было подумала: какие проблемы, это легко! Нужно просто сфокусировать взгляд прямо перед собой, и пусть океан зелени расплывается перед боковым зрением.

Но вскоре мы дошли до деревни, и мне стало непонятно, как тут вообще можно абстрагироваться. Был солнечный, ясный день. Воздух был напитан ароматом кремово-белых плюмерий, которые покачивались на нежном ветру и падали на тропинку перед нами, словно их рассыпали невидимые подружки невесты. Их сладкий аромат витал повсюду. Я тут же начала думать о том, как бы мне хотелось, чтобы моя квартира всегда так пахла. Интересно, есть ли ароматическое масло с запахом плюмерии? И где бы его купить, чтобы привезти в подарок всем подружкам?

Или мыло! Все обожают ароматическое мыло.

Джессика, которая шла в нескольких шагах передо мной, подняла и опустила плечи и глубоко вздохнула. Я снова сосредоточилась и вернулась к осознанной ходьбе. Моего сосредоточения хватило до тех пор, пока мы не прошли мимо жительниц деревни в желтых и белых саронгах с кружевным верхом, сквозь который просматривались нижние майки или бюстгальтеры. На талии они были перевязаны толстыми шелковыми поясами. Женщины несли на головах большие квадратные корзины с приношениями, сплетенные из пальмовых листьев и набитые доверху фруктами и цветами. До меня донесся запах жареной курицы, и я вдруг поняла, что больше всего на свете мне сейчас хочется курицу. О, курица! О, благословенное, вкусное мясо!

У подножия холма мы замедлили шаг и остановились у глубокого рва. Он был весь завален мусором, и кое-где мусор горел. Аромат цветов и курицы растворился в едком вонючем дыме от горящего мусора и гнилых листьев. Где-то рядом шумела река, но за помойкой ее не было видно. Тропинка дальше шла под горку, и по обе ее стороны имелись глубокие рытвины от мопедов, которые тысячу раз в день разворачиваются в грязи. Везде, куда ни посмотри, жизнь протекала иначе, чем дома. Невозможно было не испытать волнения от такого множества новых впечатлений. Я впитывала все вокруг, мне хотелось слиться со всем этим воедино и проживать каждую секунду, запомнить каждую мелочь. Блеск влажных банановых листьев, сладковатый запах преющих тропических джунглей, вонь от навоза, цветы на дороге, женщины, что проходили мимо и пахли жасмином, благовониями и содержимым своих корзин.

Да кто в своем уме захочет от всего этого абстрагироваться?!

Позднее

Я тут фантазировала, как мы с Джоной садимся на один из этих индонезийских мотороллеров, носимся по городу и устраиваем вечеринки для друзей в своем колониальном мини-особняке. Может, остаться тут и перетащить к себе Джону, а не переезжать в Нью-Йорк? Ведь в Нью-Йорке нет трех вещей:

1. цветущих плюмерий;

2. гамеланового оркестра по вечерам;

3. женщин, которые носят на головах курицу-гриль.

О, и жилье тут обходится в пять долларов в день. Не думаю, что мы когда-либо сумеем найти что-то аналогичное по цене в Нью-Йорке.

Я даже написала письмо Джоне, описав свои соображения, и он тут же ответил, посмеявшись надо мной, естественно. Но ведь отчасти я говорила серьезно. Однако Джона ответил, что мне нужно попридержать коней.

4 марта

Джала-нети — так называется искусство промывания носа. Чистота ноздрей в йогическом сообществе высоко ценится, поэтому сегодня утром я решила начать практиковать джала-нети. И если честно, едва выжила.

Джейсон и Лара — очень милые люди, они нам с Джессикой как старшие брат с сестрой. Они-то и предложили мне научиться этому. Усадили в своей ванной, где уже был приготовлен крошечный белый пластиковый чайничек с соленой водой. Они прошептали над ним смешную молитву («Да познает нос Сюзанн то, что уже познали наши носы, намасте»), а потом со спокойной торжественностью, как крестные отец и мать на крещении, принялись наблюдать за мной. Я взяла у Лары чайничек — он называется нети-пот — и притворилась, будто знаю, что делаю.

Но я такая клуша! Джейсон начал распевать мантру («Очистись, нос!»), а я не удержалась и засмеялась. К сожалению, это произошло после того, как я влила струю в одну ноздрю и склонила голову набок. Поскольку смеюсь я через нос, то мгновенно вдохнула все содержимое чайничка, как пылесос. Соленая вода ударила мне прямо в третий глаз, что сразу напомнило, как старший брательник в детстве окунул меня с головой в бассейн. Я начала отплевываться, хохотать и плакать одновременно. Лара зажала мне нос полотенцем.

— Дыши, — приказала она, тоже смеясь.

Джейсона же так скрутило от хохота, что ему пришлось даже присесть на край ванны.

— Та… ха-ха-ха! — Он сделал глубокий вдох и утер слезы, продолжая смеяться. — Та… так бывает со всеми в первый раз. — Он перевел дух и снова прыснул. — Но никогда не видел, чтобы столько воды вылилось!

Тут я решила, что мой нос мне нравится таким, как есть, и без всяких промываний. Вот сижу я здесь с противным ощущением, как будто мне ноздри губкой заткнули. Кажется, даже мозг наглотался воды. И понимаю: вот почему мы должны выйти за пределы физического тела. Потому что физическое тело всегда будет подставлять нас таким вот образом.

Позже

Лежу в кровати в перерыве между занятиями, обмазанная щипучим арниковым гелем и тигровым бальзамом. Все мои мышцы сегодня взбунтовались. Сажусь и кряхчу от боли, как дедушка. Жаль, что Джоны нет рядом — помассировал бы мне плечи. Хотя, что толку себя обманывать. Обманывать не в том смысле, что Джоны все равно рядом нет, а в том, что даже если бы он был сейчас здесь, то не стал бы делать мне массаж. Я все время липну к нему с нежностями, а он этого терпеть не может. Но что я могу сделать? Меня так воспитали. В нашей семье тебя не отпустят ни с одного праздника, пока ты, по крайней мере, три раза со всеми не обнимешься. Даже с людьми, которых все равно на следующий день увидишь.

Короче говоря, прошла всего неделя, а я уже страдаю от недостатка объятий больше, чем обычно.

Я делаю все, что в моих силах, чтобы быть хорошим йогом. Читаю священные книги. Точнее, одну книгу — «Автобиографию йога», потому что в ней много говорится об индийских святых, которые летают по воздуху и умеют дышать под землей. Мне бы хотелось научиться делать и первое, и второе. Мне очень нравится Йогананда — автор этой книги. Он смешной, пухленький и любит сладости. Вот бы его сейчас сюда, к нам. Наверняка он бы понял, почему у меня такие трудности с ходячей медитацией. А еще его так и хочется потискать.

Я по-прежнему практикую самтошу. Когда мне в голову приходит плохая мысль, тут же пытаюсь уравновесить ее хорошей. К примеру, сегодня мне захотелось расквасить Луизе нос кулаком. Но я тут же подумала: я люблю Луизу!

Ах, Луиза.

Тех из нас, кто останется на всю программу, всего шестеро. В этом месяце ученики приезжают на неделю, потом уезжают, потом приезжают новые. Как Луиза. Она регулярно участвует в фестивале «Горящий человек». Это было первое, что она нам сообщила, словно некий пароль для входа в систему. Ей сорок с чем-то, но по виду ясно, что она по-прежнему чувствует себя на двадцать. Волосы у нее выкрашены в ярко-красный, подстрижены коротко под мальчика, она носит много фиолетового и вся обвешана полудрагоценными камнями.

Луиза — йог первого класса, как я их называю, и, по-моему, слишком уж выпендривается по поводу своей непрерывной йогической практики. Она постоянно жалуется, сколько упорного труда ей приходится вкладывать в свои занятия. Вот, например, вчера. Мы обедали в «Каса Луна», и она всю дорогу не затыкалась. Сама Луиза из Америки, но живет в Австралии, а ее муж — англичанин. Поэтому у нее такой акцент, что, когда она говорит, вообще ничего не понятно.

Итак, я сказала, что меня очень расслабляет практика ходячей медитации, а она посмотрела на меня, вытаращив свои голубые глаза, и воскликнула со своим дурацким акцентом, как у Мадонны:

— Расслабляет? С ума сошла? — Потом откинулась на стуле, вытерла губы салфеткой и проговорила: — Давайте честно! Медитация требует очень упорного труда!

Далее последовал нескончаемый монолог по поводу того, как трудно концентрироваться в течение столь долгого времени: «Мне так тяжело, так тяжело!» Она целую вечность жаловалась, что ее мозг мешает достичь состояния безмятежности.

— А все потому, что в детстве я была чересчур любознательной. Очень хотелось всему научиться, и ум постоянно был перевозбужден. — Она улыбнулась с ложной скромностью и взглянула на Джессику, которая тоже улыбнулась в ответ, потому что от природы добра и отличается большим терпением. — В моей семье даже шутили, что у меня интеллектуальная гиперактивность.

Я засмеялась, как смеются люди, затянутые в смирительную рубашку. Когда она взглянула на меня, я сделала вид, что все, что она говорит, очень смешно.

— Но медитировать о-о-очень тяжело. Впервые в жизни у меня что-то так плохо получается, и меня это уже начинает бесить.

— Думаю, тебе надо просто расслабиться, — посоветовала я и передала ей тарелку с блюдом под названием «кангкунг» — тропические водоросли. — Вот, съешь еще зеленых листиков.

— Но знаете, что еще сложнее в медитации? — продолжала она, не обращая на это внимания. Женщина наклонилась вперед и заговорила полушепотом, точно собиралась признаться в чем-то, что раньше еще никому не рассказывала. Я даже заволновалась, надеясь, что она сейчас сбросит настоящую бомбу. Например, скажет, что ей приснилось, будто Лу ее отшлепал, или ей хочется тайком покурить за вантиланом между занятиями.

Но нет. Знаете, что сложнее медитации?

— Мантры.

Я люблю Луизу. Я люблю Луизу. Я люблю Луизу.

Позже

Еще в йоге есть такая проблема: все постоянно пукают. Я не брезглива. С седьмого класса меняла подгузники как маленьким, так и взрослым. Однако это не значит, что мне нравится тусоваться и пукать в компании людей, которых я совсем не знаю. Мое личное мнение — пукайте в свое удовольствие, но дома и в одиночестве. Особенно это касается тех, кто уже больше недели сидит на диете из зеленых овощей, риса и сои.

А проблема, собственно, в том, что, когда кто-то пукает, это всегда смешно, согласны? Поэтому я просто не могу удержаться, когда мои безмятежные товарищи по ритриту начинают трубить, как Ганеша — слоноголовый бог.

Джейсон у нас — единственный мужчина, и можно было бы подумать, что он — главный мастер пускать газы, но это не так. Он-то как раз пукает смешнее всех, словно маленькая принцесса, почти бесшумно и без запаха, а потом хихикает так, что смешит всех. Поэтому с Джейсоном и его пищеварительным трактом у нас проблем нет. Это девушки располагают настоящей артиллерией и неожиданно приводят ее в действие, причем сила ее такова, что способна при должном использовании стереть с лица земли целые деревни. И никто никогда не признается в содеянном. Такое впечатление, что они всю жизнь тужились, чтобы не пукнуть, все ждали, когда их коврик окажется рядом с моим, чтобы выпустить пар, копившийся десятилетиями. И Луизе в этом отношении нет равных.

Нет, правда, это просто невыносимо. Сегодня она сделала это беззвучно, что ужасно несправедливо, даже без предупреждения. И вдруг меня словно утопили в тухлых яйцах и жареных бананах. Меня окутали сладкие серные пары, словно ее тело годами мариновало пищу в желудке и наконец решило ее переварить.

От этой газовой атаки я даже на ногах не удержалась. Не поняла, что произошло, пока не оказалась на четвереньках. Автоматически перешла в позу ребенка, как будто устала и мне нужен отдых. Но на самом деле зажимала нос и дышала через рот.

Я пыталась воспринимать все это с точки зрения самтоши. Внушить себе, что люди, занимающиеся йогой, более свободны в этом отношении и воспринимают пуканье как практику освобождения от прошлого. Мол, мы все — одно целое, и когда один пукает, значит, все пукают, поэтому надо просто расслабиться и получать удовольствие, когда кто-то устраивает газовую атаку тебе в лицо.

И тут мне вдруг пришло в голову, что я пытаюсь анализировать Луизин пук. Пытаюсь обосновать пук! Именно в этот момент у меня задрожало в животе, и смех стал подниматься наружу, как пузырьки в стакане с газировкой. Это был нехороший смех, тот, что невозможно остановить. Тот, что всегда случается в самое неподходящее время. Я прыснула через нос. Но тут произошло ужасное — ведь мой нос был зажат пальцами, поэтому получился не смех, а самое настоящее пуканье. Я вдруг поняла, что громко пукаю и ужасно хрюкаю через нос и рот, и от этого стало только еще смешнее, потому что я поняла: хуже уже не будет. Ведь теперь другие ученики, погруженные в выполнение позы верблюда, думают, что это влажное хрюканье и есть источник того запаха, который произвела Луиза.

Когда я наконец отдышалась и поднялась из позы ребенка, то увидела, что Лу злобно зыркает на меня. После занятия он подошел ко мне и процедил:

— Сюзанн, ты — тот человек, которым являешься В ДАННЫЙ МОМЕНТ.

Ничего грустнее я в жизни не слышала.

Позже (почти перед рассветом)

Уже в третий раз мне снится один и тот же сон: я сижу в камере психушки, обитой белыми матрасами, на четвереньках, на мне белые кожаные гетры и больше ничего. Соски зажаты прищепками, и эти прищепки живые — они как младенцы, присосавшиеся к моей груди. Тут входит Лу, он даже выше, чем в жизни. Я замечаю, какой он мускулистый, а учитель говорит:

— Вот такие мышцы бывают от занятий йогой. Мышцы у йогов лучше, чем у других людей, потому что в них — сам БОГ.

Потом он подходит сзади, а я шлепаю себя по попе и говорю:

— Ну, давай же, Лу. Сделай это. Я была плохой девочкой. Очень, очень плохой девочкой.

Черт!

5 марта

Сегодня уехала Луиза, и все плакали. Я не плакала, но обняла ее крепко от всей души. И почему йога делает нас такими эмоциональными нюнями?

Вечером

Я сегодня малость приуныла. Утром на занятии Лу ударился в синкретизм. Он вообще-то по жизни за объединение всего: мол, Вселенная — это Бог, Бог — это Вселенная, мы все одно единое «я»… и бла-бла-бла. Но сегодня он заявил, что все религии — это йога. Мы пели мантры, и Лу вдруг переключился с санскритской мантры «ом намах шивайя» на «Kyrie Eleison, Christe Eleison, Kyrie Eleison». У меня рот так и остался открытым, но слова почему-то не лезли. Тяжело признаваться в этом, но, похоже, Луиза была права: мантры — это очень сложно.

Я воспитывалась в традициях христианской церкви, по собственной воле не стала проходить конфирмацию в христианской церкви и не хотела, чтобы мне напоминали о ней. М-да. Если я — тот человек, которым являюсь в данный момент, значит, в йоге мне не место.

Такое ощущение, что я здесь уже несколько месяцев. По-прежнему не понимаю до конца своих товарищей по семинару, хотя все они хорошие, безусловно, и мне так и не удалось пообщаться один на один с Индрой. Наверное, в этом все дело. На занятиях она — сама доброта и внимание, но когда я подхожу к ней после, в глазах у нее появляется такое отстраненное выражение, словно она хочет отгородиться от своих учеников. Во время занятий совершенно очевидно, что я у нее на особом счету. По крайней мере, мне хочется надеяться, что это так. Очень хочется быть ее любимицей. Это совсем не по-йоговски, но я хочу быть той ученицей, о которой Индра вспоминала бы со словами: вот ради таких, как она, и стоит быть преподавателем, Сюзанн оправдала все вложенные усилия. Индра помогает мне больше, чем другим. Не думаю, что это потому, что я самая неопытная. То есть надеюсь, что это не так. Если смысл моего пребывания в том, чтобы выслушивать порицания Лу, петь христианские молитвы и сносить разнообразные телесные проявления, которые мои товарищи делают достоянием общественности, я еще большая дура, чем многие считают.

Джона готовится к переезду из Сиэтла, встречается с нашими друзьями и моими братьями и сестрой за прощальными коктейлями и ужинами. Без меня. А я чувствую огромную пропасть между нами, и, когда вспоминаю о нем, на ум приходит только плохое. Я не думаю о том, какой он славный, как готовит для меня или приносит мне мармеладки, которым так радуюсь, что потом бегаю как заведенная. Нет, я думаю лишь о том, что мы слишком много тратим времени на телевизор, слишком мало путешествуем и я совсем не знаю, каково это будет — жить вместе.

Моя сестра сейчас наверняка дома одна. Что, если мы больше никогда не будем жить в одном городе? А ведь раньше мы виделись почти каждый вечер. Представить не могу, как буду жить без нее, а сама взяла и потратила последние два месяца перед отъездом в Нью-Йорк на общение с совершенно незнакомыми людьми.

Все время вспоминаю свой последний вечер в Сиэтле. Вот я еду по центру, и уличные фонари украшены пластиковыми американскими флагами. Только что была у деда, мы смотрели сериал по телевизору, а потом я спустилась вниз попрощаться с бабушкой.

Она легла в кровать уже в четыре дня. Я села на малиновое покрывало и сказала, что заглянула попрощаться. В тот момент вошла сиделка, что ухаживала за ней в те дни, когда я не могла, и бабушка проговорила:

— Мэри, это моя внучка Сюзи. Она живет в Нью-Йорке со своим другом Джоной.

— Нет, ба, я сейчас еду на Бали на пару месяцев. Мы еще не переехали.

Она улыбнулась Мэри, кокетливо склонив голову, и на ее щеках появились ямочки.

— Сюзи из самого Нью-Йорка приехала, чтобы меня навестить. — Она похлопала меня по руке.

Я улыбнулась Мэри — мы с ней уже раз пять встречались — и стала слушать, как бабушка рассказывает мне свой сон (она, правда, считала, что все это случилось на самом деле). При этом пыталась не думать о том, какой она станет через два месяца. Она почти каждую неделю менялась до неузнаваемости. Я начала ежиться, как на иголках, пытаясь спрятаться от чувства вины, которое грызло мне живот и горло. В ее комнате, как и всегда, сильно пахло пыльными розовыми сухоцветами и слабо — мочой, и хотя за годы я провела в этой комнате много часов и уже привыкла, мне вдруг очень захотелось убежать.

Я поцеловала ее на прощание и положила голову ей на грудь, а она все болтала о своем песике, таксе Блитцене, который только недавно забегал в комнату, и о том, как мой отец и его дружки напоили его немецким пивом вчера, и как его маленькие лапки подкашивались. Я отвечала «Ммм…», чтобы она знала, что я слушаю, но постепенно она стала затихать и погружаться в сон. Тогда я села и взглянула на нее. Она дремала, рот был слегка приоткрыт, видны маленькие желтоватые зубы. Я потерла ей между бровей большим пальцем, разглаживая хмурую складку, — так делал мой отец, когда бабушка расстраивалась, — а потом тихонько встала. Несколько минут я просто прибиралась в комнате — бросила ее ночнушку в корзину для белья, разгладила стопку тетрадей на прикроватном столе. Я старалась не думать о том, что, возможно, вижу ее в последний раз, что променяла время, которое могла бы провести с ней, на приключения в Индонезии. У самого выхода я услышала шорох простыней, а потом ее голос в пустой комнате — счастливый, как у маленькой девочки:

— Мне так повезло.

Эти воспоминания были как удар бейсбольной битой в живот. Им нельзя было противопоставить никакие позитивные мысли. Разве можно смотреть на умирающего человека и практиковать довольство? При условии, что вы не социопат, конечно.

Со дня своего приезда на Бали я ни разу не читала газет. Наверное, это необходимое условие для просветления, для жизни без страха: отгородиться от мира, людей и привязанностей.

Но я могу сейчас думать лишь об одном: если завтра наступит конец света, я не хотела бы быть здесь. И не хотела бы быть просветленной. Я хотела бы оказаться в Сиэтле со своими родными, друзьями и поднять тост за апокалипсис.

7 марта

Вот уж чего не ожидала, что на йога-семинаре затронут христианскую тему. Но последние три дня Лу заводит в вантилане католическую песнь моей юности, ту самую, которую мне каждое воскресенье приходилось слушать в течение восемнадцати лет.

Kyrie Eleison, Christe Eleison, Kyrie Eleison.

Что означает: «Господь, смилуйся над нами, Христос, смилуйся над нами, Господь, смилуйся над нами».

Я на семинар по изучению Библии, между прочим, не записывалась. Но все-таки попала.

Дело в том, что у меня всегда была проблема с религией моего детства: в католического Бога я не верю. Мне бы очень хотелось, но я не могу, даже если взываю к Нему, иногда молюсь Ему и упоминаю к месту и не к месту Его и Его приятелей — Иисуса и Марию, словно это какие-то знаменитости, с которыми мы когда-то пропустили по маленькой.

Я хожу в церковь на семейные мероприятия и всегда принимаю в них участие. Причащаюсь, проговариваю молитвы. Ритуалы-то мне до сих пор нравятся.

Поэтому собственная реакция на эту молитву меня удивила. Как только Лу произнес эти слова, мне тут же захотелось фыркнуть. Я даже почувствовала, как все лицо морщится, как в юности: как будто я снова сижу на церковной скамье в старших классах.

Тогда у меня было немало причин фыркать.

Во-первых, наш пастор был настоящим козлом. Каждую неделю он взирал на нас свысока со своей кафедры и внушал женщинам, что они нечисты и навлекли на человечество грехопадение. Я, благодаря этому пастору, узнала, что значит ощетиниться. «Когда слушаю его речи, аж щетина встает дыбом», — сказала как-то моя мама после мессы в воскресенье, когда мне было десять лет. В тот день пастор начал свою службу со слов «Во всех грехах виновны женщины».

Он же рассмеялся мне в лицо, когда в восемь лет я заявила, что хочу быть алтарным служкой. Просто расхохотался! Поэтому в ритуалах участвовали только мои братья. Они звонили в колокольчики, носили белые мантии и сидели на сцене — так я алтарь называла — во время мессы.

Kyrie Eleison. Смилуйся, Господь. Над женщинами смилуйся, ибо они — главные соблазнительницы. Слишком нечистые, чтобы прислуживать у алтаря, в непосредственной близости от Бога.

В детстве я была разочарована, узнав, что плохая, а потом потихоньку убедила себя в этом. Я ужасно боялась попасть в ад, это казалось неизбежным, если учесть, сколько нехороших мыслей кружилось у меня в голове. Но лет в двенадцать во мне постепенно начала закипать ярость. Почему на основе какого-то мифа меня, женщину двадцатого века, должны осуждать? Ева в сказке съедает яблоко, и вы хотите, чтобы я, девушка в джинсах и майке «Нирвана», чувствовала себя виноватой по этому поводу? Да шли бы вы туда, где солнце не светит, дорогой пастор.

Вот поэтому я и не стала католичкой.

Потом выяснилось, что наш пастор умудрился принять яблоко из рук не одной Евы, причем многие из них были замужем. А одна оказалась несовершеннолетней. Теперь наш пастор в церкви не служит. И слава богу.

Как бы то ни было, я просто не понимаю, как можно распевать христианские молитвы на занятиях йогой. Это что, очередное последствие 11 сентября? Прошло полгода после взрывов, и люди в моем непосредственном окружении как-то намного чаще стали говорить о Боге. И об отмщении.

Но насколько я понимаю, суть йоги в том, чтобы уйти от эго и понять, что все мы едины. Меня же воспитывали в уверенности, что Бог следит за каждым моим движением и замечает каждую мысль, желание и стремление согрешить, словно я для Него центр Вселенной. Разве такая позиция не усиливает эго, не отделяет тебя еще больше от остальных?

Я-то думала, что мы здесь занимаемся совсем другим, не рассматриваем себя отдельными существами, заслуживающими особого внимания со стороны шпионящего за нами круглосуточно Бога-надсмотрщика, а считаем себя частью одного энергетического целого, которое вовсе не судит нас и не заставляет бояться, что мы попадем в ад, если не будем каяться! Нет уж, спасибо. Я всю свою мерзкую жизнь только и делаю, что чувствую себя виноватой и пытаюсь расплатиться за грехи хоть отчасти, а ведь этого отдельного, христианского Бога, возможно, даже не существует! И я просто идиотка, слишком примитивная, чтобы понять это.

Меня и прежде нервировало присутствие Лу. Он как будто видит меня насквозь и понимает, что внутри я слаба. В точности так меня заставляли себя чувствовать священники из церкви в детстве. Как будто осуждать меня — их работа, и они должны говорить мне, плохая я или хорошая, чистая или нечистая. И вот теперь, когда он даже заговорил их устами, мне и вовсе захотелось сжечь его церковь дотла.

Позже

Джессика говорит, что я слишком много думаю. Вот что она сказала:

— Раскрой свое сердце и впусти Бога!

Забавно: мой двоюродный брат Гейб, когда стал священником, говорил то же самое на своей первой службе. Раскройте свое сердце и впустите Бога.

Джессика утверждает, что я слишком все анализирую, потому что мой знак зодиака — Скорпион. Услышав это, я раскололась надвое. Одна часть меня хотела сказать: что ж, может быть, Водолеи слишком мало все анализируют, потому что если бы они это делали, то поняли бы — вся эта астрология на самом деле промывание мозгов! Другая часть при этом хотела выпытать у нее все, что она знает про Скорпионов.

Вот видите? Я только что сама поставила себе диагноз: противоречивые эгоманиакальные стремления.

8 марта

После занятия Индра задержалась у моего коврика поговорить о «моем прогрессе», и мне это так голову вскружило — она же в первый раз за все время ко мне подошла, — что я тут же выпалила:

— А зачем вся эта католическая фигня?

Потом меня зарядило минут на двадцать, кажется. Мне, видимо, надо было только дать возможность вставить слово. Меня несло, как, бывало, в колледже после травы.

Индра сидела рядом на моем розовом коврике и слушала. Она медленно кивала, но не потому, что была согласна. Скорее она подбадривала меня, чтобы я продолжала говорить. Вот я и рассказала ей о том, что во всех грехах виновны женщины, но эта молитва не согласуется с йогической философией, а потом добавила, что нам всем вроде понятно, что Бога вообще нет.

— Нам?

— Ну да… нам…

— Кому нам? Образованным людям? Либералам?

— Ммм… нет. Современным людям. Наверное.

— Ты росла в семье католиков?

Я рассмеялась:

— Разве не видно?

— И я, — отвечала она, — и одно время тоже думала, что религия нужна для того, чтобы насаждать людям чувство вины, захватывать власть над ними и управлять.

— Так и есть, — проговорила я, — вы абсолютно правы.

— Но смысл пребывания на этой планете — любить Бога. И смысл йоги в том, чтобы научиться любить Бога. В каждом из нас живет Бог, и когда мы просим Его о милосердии, мы на самом деле просим себя быть милосердными. Ведь всем нам не мешало бы относиться друг к другу чуть милосерднее, как считаешь?

Что мне было на это ответить — нет, что ли?

В детстве мне казалось, что я чувствую, как Бог следит за мной, наблюдает, как я себя веду, и видит, что я таскаю сестру за волосы или заставляю Барби заниматься сексом с Кеном. И Скиппер. И маленьким пони. Теперь, когда я чувствую присутствие подобного наблюдателя — а это бывает гораздо чаще, чем мне хотелось бы, — то говорю себе, что это всего лишь моя озабоченность своей персоной. Я, как Нарцисс, раздвоилась, и мое отражение теперь живет отдельной жизнью.

Индра спросила, изучала ли я нияму. Яма и нияма — это что-то вроде йоговских десяти заповедей. Яма — это то, от чего нужно воздерживаться, например от секса, лжи и воровства. Нияма — то, что нужно соблюдать, например довольство и прочее.

Индра посоветовала мне сосредоточиться на трех ниямах.

— Можешь думать о них как о Троице, раз этот принцип тебе знаком. — Я застонала и перекрестилась, чем рассмешила Индру.

Итак, первой ниямой был тапас, что означает «жар» или «очищение». Именно этим мы занимаемся во время практики — разогреваем тело посредством асан, чтобы запустить процесс очищения. Смысл тапаса в том, чтобы научиться страдать правильно. Не противиться боли, чтобы в итоге выйти за ее пределы. Теоретически, идея неплохая. По крайней мере, звучит очень круто, и сразу вспоминается Сара Коннор, которая долго подтягивалась на турнике, чтобы потом надрать задницу Терминатору. Но на практике, когда подумаю о том, сколько усилий нужно будет приложить, сразу хочется лечь на пол и превратиться в фасолину.

Нияма номер два — свадхья, или самоизучение. Свадхью можно практиковать, читая священные книги, а также наблюдая за возникновением эмоций, вместо того чтобы отождествлять себя с ними. Еще нужно вести дневник. Индра приказала мне прочесть «Йога-сутры», Упанишады, Коран и… о да, Библию.

— Опять Христос.

— Именно. Христос был воплощением просветленного учителя. Он пришел на землю, чтобы учить нас любви к Богу и друг к другу.

— Возможно, но эту молитву написал не Он.

— Ммм… ладно, давай продолжим. Третья нияма, на которую я бы хотела обратить твое внимание, — ишварапранидхана.

Она взглянула на меня, в глазах ее было добро и радостное ожидание. Мне очень хотелось осчастливить ее своими знаниями перевода ниям, но в ответ я смогла пролепетать лишь:

— Ишвапра… дха… что?

— Любовь к Богу, — ответила она. — Безусловная вера в Бога.

Я кивнула: мол, ну да, Индра, будет сделано, вот прямо сейчас возьму и поверю.

Вдруг переменилась погода. По полу пронесся порыв влажного ветра. Индра собрала волосы в хвост.

— Ты боишься смерти, — проговорила она, — так ты сказала в первый день, когда мы сидели в кругу. Ты видишь смерть везде, куда ни посмотришь, вот и боишься действовать. Но если полюбить Бога и отдаться Его милости, то сможешь жить, пребывая в каждом мгновении, и беспокойство уйдет. А без Бога… будешь все время заглядывать вперед и видеть там лишь ловушки и падения. А оглядываясь назад, видеть потери и смерть…

По крыше вантилана застучал дождь. Индра припомнила историю о Лотовой жене:

— Все эту легенду знают — Господь уничтожил Содом и Гоморру и пощадил лишь Лота и его близких с условием, что те немедленно покинут город и не станут оглядываться. Другими словами, Господь попросил их поверить Ему. Пока не поверишь, всегда будешь оглядываться, как жена Лота, — оглядываться, потому что боишься смерти и перемен. А что с ней случилось, все знают, так?

— Соляной столп.

— Именно. Любовь к Богу позволяет просто двигаться по жизни вперед, не пытаясь заново пережить прошлое или угадать будущее. В твоем возрасте пора бы уже сдвинуться с мертвой точки, как считаешь?

— Да, — ответила я и отвернулась от Индры, чтобы немного растянуть ноги. — Но… ох! — Я покачала головой. Смогу ли я полюбить Бога? Бога! При этой мысли мне почудилось, что я даже слышу, как Ричард Докинз и все мои старые профессора из университета смеются надо мной, хотя от них меня отделяло много тысяч миль.

Индра приподнялась и села рядом со мной на корточки.

— Ответь мне на такой вопрос, — сказала она, — тебе нравятся мантры на санскрите?

— Да! Почему нельзя все время петь на санскрите?

— Но ты же понимаешь, что эти мантры значат одно и то же? Мы всегда поем об одном и том же — просим милости у Бога. Мне кажется, если ты можешь петь на санскрите, но не можешь по-гречески, проблема не в Боге. А в языке.

На этом все. Она встала и вышла из павильона, а я попыталась присоединиться к своим товарищам на разноцветных ковриках, которые медитировали в перерыве между классами. Индра спустилась по ступенькам и вышла под дождь, глядя прямо перед собой.

Подумать только, такие мудрые слова говорит женщина, пьющая мочу!

Позже

Когда мне было года четыре, мы с дедушкой пошли прогуляться в лес за домом. Дело было в пасхальное утро, и я нарядилась в свой балетный костюм — светло-голубое трико, пачку и колготки, розовые пуанты, а поверх всего — помидорнокрасную футболку. Судя по рассказам старших, я из этого костюма не вылезала, когда мне было четыре.

В руках у меня была пасхальная корзинка с конфетами и шоколадными яйцами, которые до сих пор люблю. Я, правда, не понимала, как это пасхальный кролик умудрился сходить в магазин и купить шоколадные яйца, а его никто не заметил. Возможно, это означало, что он украл их, чтобы его не видели, предположила я, а кража, как мне уже было известно по злосчастному инциденту с бумажной куколкой, это грех. Разумеется, подобные размышления не могли меня не удручать, а дедушка, должно быть, почувствовал, что со мной что-то не так. С интуицией у него всегда все было в порядке. Однако, когда он спросил меня, что случилось, я не смогла выразить столь сложную этическую дилемму словами и просто ответила, что сомневаюсь, что пасхальный кролик вообще существует.

— Да, — ответил дед, — его на самом деле нет. И зубной феи тоже.

Я кивнула.

— Но Санта-Клаус существует, — добавил он.

Я беспрекословно доверяла дедушкиным знаниям о Вселенной и потому продолжала верить в Санта-Клауса еще долго после того, как все нормальные дети обычно перестают. И вот сейчас, вспоминая тот случай, я поняла: как же здорово, что он оставил мне Санта-Клауса. Я была в том возрасте, когда старшие дети уже знали правду о наших детских богах — тех, что приносят подарки к праздникам, — и каким же облегчением было узнать, что некоторые боги действительно воображаемые, но вот этот — главный — настоящий. Дедушка дал мне право сомневаться, но вместе с тем показал, что я все еще могу верить.

Об этом я думала, сидя в вантилане после ухода Индры. Я вспомнила тот случай потому, что, как ни странно, после слов Индры тоже почувствовала облегчение. Не убежденность. А облегчение.

9 марта

Я люблю католическую церковь, я люблю католическую церковь, я люблю католическую церковь!

Я учусь любить католическую церковь. Самтоша рулит!

Знаете, мне сегодня пришло в голову, что, хотя я ненавидела нашего пастора и его рассуждения, в детстве мне все-таки не все было противно в католической церкви. Там тоже были элементы бхакти-йоги. Как у балинезийцев: приношения, благовония, ритуалы. Помню обряд посвящения Гейба. Он проходил его в соборе Святого Иакова в Сиэтле еще до ремонта, когда алтарь был в нефе, а не в центре, как сейчас. Когда я была маленькой, мы редко туда ходили, и каждый раз я представляла, будто за алтарем и дарохранительницей спрятаны тайные комнаты, а в них всякие секретные вещи — предметы и книги, а может, даже и люди, например члены «Опус Деи». Эти тайные комнаты, созданные моим воображением, были тем местом, где хранились священные тайны мира, и ангельское пение церковного хора было тем невидимым защитным полем, что отделяло меня от них.

Месса в честь посвящения была длинной и монотонной — колени сломаешь. Все священники из епархии архиепископа пришли, чтобы поприветствовать нового члена братства, и в течение службы они несколько раз все подряд — сотни, тысячи! — подходили к Гейбу и благословляли его. К концу службы Гейб лег лицом вниз перед алтарем, священники окружили его. Их было так много, что некоторым пришлось встать в проходах и на ступенях, ведущих к кафедре. Гейб распростер руки, как Супермен, летящий в небеса.

Пасторы собрались вокруг — все они были в белых мантиях и потому напоминали суровых и постаревших алтарных служек. Встав вокруг него кольцом, они вытянули одну руку, обратив ее ладонью к распростертому телу моего двоюродного брата, и принялись бормотать молитвы, которые нам в глубине церкви не были слышны. Зато мы слышали колокольчики и чувствовали запах благовоний, отчего меня охватило волнение… и зависть. Я подумала: что бы изменилось, если у алтаря с ними были женщины? Что, если бы я была там? Мне вдруг захотелось оказаться на месте своего двоюродного брата, у которого теперь будет доступ ко всем тайным комнатам и секретным книгам. Я мечтала получить доступ к тайне.

Католическая церковь основана на загадочном: тайна Святой Троицы, таинство непорочного зачатия. Чудеса сплошь и рядом. Мне всегда это нравилось. Если уж практиковать какую-то религию, то она не должна быть слишком практичной, а то еще станешь думать, что на самом деле понимаешь, о чем речь. Ведь признайтесь честно: никто не знает, что такое Бог и существует ли Он.

Гейб однажды процитировал строки святого Августина: «Si comprehendis, non est Deus». Если понимаешь Бога, это не Бог. В тот день я воображала себя на месте Гейба, воображала, что это меня, как рыцаря, принимают в орден, чтобы охранять тайны жизни, которые нельзя понять, а можно лишь выразить путем ритуалов и мистерий. Мне не хотелось брать на себя ни одну из обязанностей современных священников: раздавать еду бездомным, реставрировать церкви или вещать, будто тебе известно о том, есть ли жизнь после смерти и какой Бог на самом деле. Нет. Мне хотелось просто быть рыцарем.

Но разумеется, нельзя было ожидать, что церковь согласится с моим пониманием ритуалов. И даже если согласилась бы, я им была не нужна. Хранить тайны и быть почитаемым — удел мужчин. А срезать волосы и стать монахиней — совсем не сексуально.

10 марта

Сегодня утром Индра и Лу сообщили, что отменяют дневной класс из-за домашних проблем. Оказывается, вчера ночью они толком не спали, потому что, как только начали засыпать, из кухни раздалось какое-то потустороннее жужжание. Они встали посмотреть, что это, и обнаружили, что их блендер без всякой человеческой помощи включился в розетку и начал взбивать.

С какой стати блендеру включаться и жужжать посреди ночи?

Ответ прост: в него вселились призраки.

У Индры и Лу завелся полтергейст!

Оказалось, на Бали это — обычное дело. Если верить Индре и Лу, каждую ночь по острову шныряют просто целые армии призраков, которые только и ждут удобного случая вломиться в чей-нибудь дом, вселиться в бытовую технику и напугать людей до смерти.

Индра сказала, что попыталась уговорить духа покинуть блендер, но не вышло. Она пожала плечами и грустно улыбнулась Лу:

— Этот дух оказался довольно противным, но мы должны помнить о доброте и о том, что призрак вселяется в блендер лишь тогда, когда хочет привлечь к себе немного внимания.

Лу, как обычно, растирал свои мышцы.

— Люди, послушайте меня, — проговорил он, замолк и резко вдохнул через нос, собираясь с мыслями. — Иногда стоит уделить призраку должное внимание, и он сам уйдет и оставит вас в покое.

Индра толкнула его плечом.

— Мы просто уже привыкли, — добавила она. — Духи нас везде преследуют.

Джейсон взглянул на нее широко раскрытыми, доверчивыми, как у ребенка, глазами:

— А что нужно сказать блендеру, чтобы дух понял, что вы уделили ему должное внимание?

Индра рассмеялась, посмотрела на свои ноги и по-другому переложила их в позе лотоса:

— Это может показаться нелепым, но я сказала вот что: «Дух, я вижу тебя, можешь оставить блендер в покое. Отпусти блендер, призрак, мы признаем твое присутствие». Что-то вроде того.

Рядом со мной на пятках сидела Барбель. Барбель была бабулькой из Берлина шестидесяти пяти лет и единственной (кроме меня) во всем вантилане, кому казалось, что йога — это очень смешно. Поэтому она засмеялась. И сказала:

— Если веришь в призраки, значит, увидишь их. Если нет — то и не увидишь!

Примерно так я думаю о Боге.

Дальше Индра и Лу пригласили кое-кого из нас к себе домой на ритуал изгнания духов из блендера. Я бы очень долго валялась от смеха, не в силах разогнуться, случись это при других обстоятельствах, но тогда мне очень хотелось посмотреть, где живет Индра. Я так обрадовалась, оказавшись одной из избранных четырех гостей, что мне даже стало немного стыдно. Джона меня сейчас не узнал бы. Я все время улыбалась как шальная. Может, я тоже надоедливый дух, которому нужно подыскать себе что-нибудь из бытовой техники, чтобы обратить на себя внимание? Знаете, что я скажу этому блендеру, когда его увижу? «Я тебя понимаю».

На закате

Через пару минут за нами должен заехать Маде и отвезти к Индре и Лу. Мы с Джессикой, Ларой и Джейсоном уже четыре часа готовимся к этому визиту. Джессика зажгла не меньше дюжины ароматических свечек, которые привезла из своей массажной студии. С заходом солнца мы выключили лампы, остались лишь пламя свечей и пляшущие тени на блестящем плиточном полу веранды. Индра и Лу велели нам надеть саронги. Су принесла нам несколько, чтобы мы могли выбрать. Мы не удержались и сначала принялись наряжать Джейсона. Теперь он расхаживает по дому в своем золотом одеянии, такой шикарный, и посматривает на нас с хитрецой. Еще на нем золотой пояс, белая блузка и толстая золотая повязка на голове. В лунном свете он исполняет танцевальные движения тай-чи, а его огромная тень колышется на стене, как в кукольном театре, где вместо куклы — человек.

Пока Джессика с Ларой были в ванной, я взглянула на себя в зеркало. За спиной у меня стояла свеча, и мои каштановые волосы, распушившиеся, как облако, казались почти такими же красными, как саронг кирпичного цвета. Я словно была охвачена пламенем. В свете свечей глаза были глубокими, круглыми и темными, а тени от ресниц падали на верхние веки и лоб. Я и вправду была похожа на женщину, направляющуюся на сеанс экзорцизма.

Ух! Мой первый экзорцизм. До сих пор все складывается именно так, как я мечтала.

Весь дом пропах сандалом, амброй и лавандой. Лара присоединилась к Джейсону, и они вместе стали выделывать свое тай-чи, а потом что-то вроде кунг-фу. Джессика истерически смеялась и закатывала глаза, как танцовщицы сатсанга, которых мы видели тут вечером. Женский оркестр заиграл на гамеланах, и мы торжественно прошагали через тени к двери.

Увидимся по ту сторону.

Позже

Если бы мне в десять лет позволили создать домик на дереве по собственному дизайну, мне все равно не хватило бы воображения придумать все то, что я увидела дома у Индры и Лу. Они живут в уединенной части деревни, в доме, построенном там, где заканчивается длинная дорога и у самого края леса стоит несколько бунгало. Выйдя из машины, мы по-прежнему слышали звуки гамелана, но теперь к нему прибавился визг обезьян, живущих за домом.

Дом Индры и Лу совсем не похож на наш. У нас мини-особняк, а у них — нечто среднее между роскошным сералем и домиком на дереве. Потолок есть только на кухне и в спальне. Стволы высоких деревьев вздымаются ввысь прямо посреди дома, а их глянцевые желто-зеленые листья обеспечивают естественную тень. В просветах между ветвями видны кусочки темнеющего неба.

В дверях по обе стороны главного коридора висят пурпурные и темно-красные марлевые занавески. Свечи в подсвечниках из рисовой бумаги освещали нам путь по этой главной «улице», которая также находилась под открытым небом. Маде проводил нас в гостиную, которая больше была похожа на большую террасу, выходящую в лес, словно палуба — в темнозеленое открытое море.

Ритуал очищения блендера проводил Ноадхи — маленький семидесятилетний дедушка, которого Лу называл «бальяном». Бальяны — это хилеры и знатоки ритуалов в рамках балинезийской ветви индуизма. Они — самые важные люди на острове, и именно к ним все обращаются, когда речь идет о расшалившихся духах. Короче говоря, Ноадхи был чем-то средним между священником и службой избавления от вредителей.

Когда мы вошли, он сооружал самодельный алтарь посреди балкона, раскладывая на нем фрукты, цветы, сигареты и пирожные — все необходимое для выманивания привидения из блендера. На краю алтаря стояли четыре незажженные красные свечи, а рядом с блендером — продолговатая стеклянная бутыль, наполненная какой-то маслянистой оранжевой жидкостью. У меня во рту пересохло, когда я подумала, что в этой бутылке и для чего предназначается ее содержимое. Я очень надеялась, что это такая оранжевая святая вода — надо просто добавить льда, взбить, и ваш блендер освободится от всех злых духов. Главное, чтобы меня никто не заставил это пить.

Лу прохлаждался у алтаря, весь одетый в белое. Даже его голова была обернута белым кусочком ткани. Джейсон, Лара и Джессика подошли к нему, а я осталась стоять в тени, пока из темного угла балкона меня не подозвала Индра.

И вот мы с ней сели в домике на дереве посреди бесконечной зеленой тьмы и стали пить имбирный чай из нефритового чайного сервиза на темно-синих и алых подушках. И я подумала: именно за этим я сюда и приехала.

За пределами вантилана Индра ведет себя совсем иначе. Она более расслабленная. И более шикарная. Напоминает мне актрису, принимающую гостей у себя дома. Ее волосы цвета темного золота были распущены и струились по плечам водопадом. На ней был серебристо-фиолетовый саронг, а за ухом — белый цветок. Когда Лара с Джессикой рассмеялись над какой-то шуткой Джейсона, Индра выпрямилась и картинным шепотом проговорила:

— Йоги, тише! Мы тут говорим мягкими голосами, как в спа.

Меня немного смутили ее слова, но мои товарищи тут же притихли и заняли свои места у алтаря. Индра снова повернулась ко мне и спросила, как мои дела.

Не знаю, как ей это удается, но в этом ее главная сила. Ей достаточно лишь задать мне самый простой вопрос — и моя голова словно раскалывается надвое, а содержимое мозга выливается ей на колени. Вот и сейчас она просто спросила: «Ну, Сюзанн, как твои дела?», а я тут же выболтала ей все про Джону и наши планы переехать в Нью-Йорк, про бабушку, деда, сестру и про то, как мне грустно уезжать далеко от них и как я чувствую себя виноватой из-за этого. Я сказала, что хочу измениться, но боюсь перемен. Рассказала обо всем, что сделала, и обо всем, где потерпела неудачу.

А потом у меня вдруг вырвалось такое, чего я сама не ожидала. Даже не подозревала, что у меня были такие мысли.

— Я даже не знаю, хочу ли на самом деле жить с Джоной в Нью-Йорке.

На балконе было очень тихо. Я покосилась в сторону алтаря, чтобы удостовериться, что нас никто не подслушивает. К счастью, остальные йоги медитировали вместе с Лу.

Спустя минуту Индра проговорила:

— У нас с тобой много общего, Сюзанн.

— Правда?

Она кивнула и замолчала. Лу с остальными запели мантру. Я чувствовала себя персонажем из «Махабхараты», пришедшим за советом к просветленному мудрецу. Или к Богу, который некогда тоже был смертным.

Индра прихлебывала чай, обхватив чашку двумя руками.

— Когда делаешь что-то долго, такая проблема возникает. Например, долго живешь дома. Чем дольше это продолжается, тем крепче твое сознание привязывается к людям и вещам вокруг. Ты попадаешь в ловушку. Тебе кажется, что ты боишься перемен, потому что не можешь расстаться с иллюзией, с представлением о себе как… как о ком? Хорошей внучке? Подруге, которая не может выбрать между парнем и семьей? Твоя боязнь перемен — это на самом деле тот же страх смерти, о котором ты говорила на первом занятии.

— И как с ним справиться? Как бросить своих родных? Если я их люблю.

— Попробуй умереть.

Я рассмеялась, но Индра говорила серьезно. Она велела мне принимать каждое изменение, как маленькую смерть. Каждый раз нырять с головой, и пусть мир вокруг рассыпается, а потом сам выстраивается заново. Если я смогу не противиться изменениям, то смогу не противиться и смерти — а именно в этом и состоит секрет освобождения.

— Но Индра, — возразила я, — это же очень трудно.

Она улыбнулась и взглянула на алтарь, где мои друзья и Лу распевали хором. Женщина долго молчала, и я уже подумала, что она больше ничего не скажет, но тут Индра заговорила очень тихо и мягко, как будто у слов были острые края и ей надо было слегка закруглить их, чтобы никто не порезался.

Она рассказала, что однажды была замужем.

— Это было очень давно. Я любила моего мужа. Но меня постоянно преследовало чувство, что нужно от него уйти. Когда я думала о будущем, о нашем совместном будущем, то чувствовала только ужас. Я знала, что если останусь, то мне не хватит смелости измениться. Ты наверняка знаешь, что всегда есть люди — близкие люди, — которые просто терпеть не могут, когда ты меняешься?

Я кивнула.

— И вот однажды — это произошло после моего первого занятия по медитации — я сделала это. Ушла от него. Села в машину и уехала в другой конец страны. Я бросила свой дом. Бросила мужа. Собаку. И только тогда смогла вырасти. Только тогда нашла Бога. До встречи с Лу я жила, как монах. Была только я — и йога.

Я даже не знала, что сказать. Ну, если быть до конца честной, ее слова меня вдохновили, но одновременно конечно же захотелось ее осудить. Вдохновили потому, что в глубине души мне тоже хотелось бы сбросить всю свою жизнь с высокого утеса и посмотреть, как она разобьется на маленькие кусочки. А осудить захотелось потому, что я знала, что сказали бы про нее мои родные. Бабушка бы сказала: семейная жизнь — не ложе из роз, счастье нужно заслужить. Мама бы назвала Индру эгоисткой, нарушившей священный обет. Да и сама Индра только что призналась в том же. Что ее личные потребности были для нее важнее, чем брак. Ее желание найти себя — важнее, чем данные обещания. Однако не успела я найти слов, чтобы выразить все это, как Индра встала. Я взглянула на алтарь и увидела, что Ноадхи зажигает первую свечу. Церемония началась.

Близилось полнолуние, и алтарь был хорошо освещен, а белые одежды Ноадхи сияли. Он попросил нас встать у алтаря полукругом, после чего обошел всех с чашкой святой воды в одной руке и цветком лотоса — в другой. Цветок он держал обращенным к ладони, зажав бутон между средним и указательным пальцами. Окуная его в святую воду, он побрызгал каждого по очереди, в точности как священники на мессе. Затем налил нам в ладони воды и велел выпить. Мы выпили, прихлебывая, как воду из родника в походе. Я сделала глоток и только потом в ужасе подумала: черт, а что, если это вода из-под крана?

Очень, очень надеюсь, что Ноадхи очищает свою воду фильтром, а не одними молитвами. Правда, после шестого глотка я расслабилась и стала внушать себе, что эта вода не просто чистая, но и обладает особыми очищающими свойствами и позволит мне избавиться от токсинов, так что я стану как новенькая.

Потом Ноадхи приложил к нашим лбам и вискам зернышки белого риса, повернулся к алтарю, поднял руки над головой и закрыл глаза. Так он стоял очень долго. Я хотела было уже толкнуть Джейсона и спросить, что мы должны делать, но тут увидела, что все вокруг, кажется, истово молятся за здравие блендера. Естественно, у меня возник вопрос: что за молитву надо использовать для изгнания духов из бытовой техники?

Я тоже подняла руки и закрыла глаза, поморгав, чтобы смахнуть рисовые зернышки. «Уходи, дух!» — скомандовала я про себя. И чуть не рассмеялась, разумеется. Пришлось глубоко подышать, чтобы прогнать смешинку.

Тогда я решила использовать для молитвы названия ароматических свечек Джессики: Чистота, Покой, Безмятежность, Блаженство и Тибетское оздоровление. Да очистится, успокоится и оздоровится по-тибетски этот несчастный блендер, который так дорог моим преподавателям йоги.

Я открыла глаза. Остальные двенадцать рук по-прежнему были подняты в воздух. Святая Дева Мария, взмолилась я, почини блендер. Пусть он взбивает лишь то, что просят, никакой самодеятельности.

Но очень скоро мысли отвлеклись от блендера и вернулись к нашему с Индрой разговору. Я представила ее моложе, чем сейчас, рассекающей на джипе по всей стране. Вот она запрыгивает в машину. Длинные волосы развеваются по ветру. Она сдается на милость судьбы, открывается тому, что принесет ей жизнь. Ее сердце распахнуто настежь, и Бог сам находит ее.

Святая Дева Мария, благослови этот блендер. Да возвысится он среди остальных кухонных приборов и да благословится тот фрукт, что измельчается в нем.

О, черт! У меня руки уже отваливаются. А под веки закатились рисовые зернышки и щекочут глаза. Я начала паниковать. Давай, блендер, излечивайся скорей! Иди к свету!

Я открыла глаза и решила, что не люблю ритуалы, после которых отсыхают руки. Да бросьте вы, ребята, хотелось сказать мне, мы же молимся за блендер!

И тут до меня донесся восхитительный запах. Такой знакомый и успокаивающий. Это был Ноадхи, который сел на корточки перед алтарем и закурил сигарету. Он улыбнулся мне.

— Все, конец, — сказал он.

Тогда мы тоже сели, а Ноадхи принялся разносить освященные фрукты и цветы, зажав сигарету губами. Он сказал, что есть приношения с алтаря — очень хорошо и это приносит счастье. Мы сели в небольшой круг, Индра и Лу при этом выглядели совершенно нормально и расслабленно, как будто мы были всего лишь группой друзей, собравшихся на вечеринку. Мы тихо разговаривали, ели яблоки и рис, а потом Лу прокашлялся. Сначала он предложил Джейсону выпить из бутылки с оранжевой жидкостью, которая стояла на алтаре рядом с блендером. Оказалось, это была какая-то балинезийская микстура, убивающая паразитов. Эта новость так обрадовала меня, что я даже обняла Джейсона одной рукой.

— Скорее выпей, — подбодрила его я.

Тот ответил с усиленным британским акцентом, как лондонский пьянчужка:

— Сейчас мигом опрокину эту крошку. — Затем взял бутылку, открутил крышку и сделал вид, что лихо выпивает все одним глотком.

Лу рассмеялся, и меня просто потрясло, что он, оказывается, умеет это делать.

— С пивом на вкус не сравнится, — сказал он, — зато тебе станет лучше. — Он помассировал свои колени. — Еще мы хотели сделать маленькое объявление. — Он посмотрел каждому из нас в лицо, а затем перевел взгляд на Индру. — Мы с Индрой решили пожениться. И в конце ритрита будем праздновать свадьбу по балинезийскому обычаю. — Он продолжил массировать уже шею, и на мгновение его черты осветила чудесная скромная улыбка. — Церемонию проведет Ноадхи.

Мы гаобща захлопали в ладоши, а Ноадхи, глядя на нас, рассмеялся и покачал головой. Мы хлопали и свистели, Ноадхи смеялся, а Индра опустила голову Лу на плечо. Она коснулась бедром его ноги, и ткань ее саронга расстелилась у него на коленях. Лу взглянул на нее, и в его глазах я вдруг увидела тепло и доброту, на которые, думала, они были не способны. Это был совсем не тот Лу, которого я боялась на занятиях. В моих глазах вдруг появились слезы, и я не знала отчего. Что-то пронзило меня насквозь в самом центре груди.

Я всю ночь думала об этом — и теперь поняла, что это было. Лу и Индра преобразились благодаря своей любви. По отдельности они были всего лишь двумя учителями. Но дома, делясь с нами планами на будущее, они стали другими. Они были целым, отдельным миром. Я раньше ничего подобного не испытывала. Но очень этого хочу. Может, у нас с Джоной тоже будет такая взаимосвязь, когда мы начнем жить вместе. Но что, если ничего не выйдет? Стоит только представить, через что пришлось пройти Индре, чтобы достичь всего, что она сейчас имеет: годы одиночества, расставание с человеком, которого она любила… Все ради того, чтобы встать на путь, который вовсе не обязательно привел бы ее к мудрости и новой, более крепкой любви. Мне стало очень страшно, когда я подумала об этом. Но одновременно я испытала вдохновение.

Перед уходом я пошла в туалет и прошла на цыпочках мимо спальни и кухни. Мне очень хотелось заглянуть туда, но я побоялась, что они заметят мое отсутствие. Ванная оказалась такой же любопытной, как и остальной дом. Пол был выложен россыпью обкатанной речной гальки. Над унитазом потолка не было, и, сидя на нем, я любовалась звездами. Потом, помыв руки, не удержалась и решила осмотреться получше. Заглянула в косметичку Индры, не касаясь ничего руками, и увидела, что в ней лежат тушь, подводка для глаз, блеск для губ и помады. У нее столько же органической и «стопроцентно натуральной» косметики, как и у Джессики. А в самом углу, у раковины, между мешочком из оливково-зеленого джута и овальным зеркалом стояла маленькая желтая свеча. Я взяла ее и понюхала. Свеча пахла Индрой. Аромат был чистым, как лимон, и теплым, с примесью гвоздики. Я перевернула свечу и прочла надпись на этикетке. «Женщина эпохи Возрождения», — было написано там.