Единородная дочь

Морроу Джеймс

Часть первая

Знаки и знамения

 

 

Глава 1

В первый день сентября 1974 года у одинокого еврея Мюррея Джейкоба Каца родилась дочь. Мюррей жил на заброшенном маяке на мысе Бригантин через залив от Атлантик-Сити. В те времена эта островная метрополия славилась своими отелями, роскошным пляжем Променад, конкурсами «Мисс Америка», а также огромным банком спермы, этаким «семенным фондом», сыгравшим свою роль в становлении Монополии.

Старый маяк, который Мюррей считал своей собственностью, как отшельник обжитую им пещеру, называли «Оком Ангела». Маяк давным-давно устарел и не использовался по назначению, что вполне устраивало бедолагу, ведущего уединенный образ жизни. В Америке конца XX века с ее насквозь эротизированной культурой Мюррей чувствовал себя безнадежно отставшим от современности. Когда-то керосиновое «Око Ангела» помогало тысячам кораблей благополучно миновать опасную отмель Бригантин. Теперь же Мюррей зажигал здесь огонь по своему усмотрению, а обязанность предотвращать кораблекрушения принял на себя новый, снабженный мощным прожектором, маяк береговой службы Соединенных Штатов на острове Абсекон.

Мюррей до мельчайших подробностей знал историю «Ока Ангела» — как славные его страницы, так и позорные. Он мог часами рассказывать о той грозовой июльской ночи 1866 года, когда закончился керосин и британский бриг «Уильям Роуз», груженный чаем и китайским фарфором, вдребезги разбился о прибрежные скалы. И о туманном мартовском утре тысяча восемьсот девяносто седьмого, когда погасла главная горелка и трагически погибла «Люси И», прогулочная яхта Александра Стрикленда, подшипникового короля из Филадельфии. В годовщину этих катастроф Мюррей непременно устраивал поминовения, взбирался по крутым ступенькам башни и зажигал фонарь именно в тот момент, когда «Уильям Роуз» или «Люси II» должны были, по его подсчетам, появиться на горизонте. Он свято верил во Вторую Возможность. Тому же, кто вздумал бы спросить Мюррея, какой смысл запирать конюшню после того, как лошади украдены, он бы ответил: «Смысл в том, что сейчас конюшня закрыта».

Во время зачатия дочери сексуальная жизнь Мюррея сводилась к тому, что он был донором спермы при исследовательском центре, известном как Институт Сохранения. Сотрудники центра проводили геронтологические исследования: изучали изменения половых клеток в процессе старения человека. Мюррей, сидевший без гроша, записался в доноры без колебаний. Раз в месяц он приезжал в это славное заведение, помещавшееся в трехэтажной кирпичной развалюхе с видом на большую Яичную бухту. Там медсестра приемного отделения миссис Криобель выдавала ему стерильную баночку и провожала наверх в комнату, оклеенную глянцевыми цветными вкладышами из «Плейбоя» и порнографическими письмами, якобы присланными в «Пентхауз» (сочиняли их, естественно, сами сотрудники этого малопочтенного издания).

Институт Сохранения не только исследовал сперму обычных граждан, но и собирал ее у лауреатов Нобелевской премии, тем самым делая наследственные черты гениев доступными для домашних экспериментов в евгенике. Как оказалось, тысячи женщин с нетерпением ждали появления на рынке подобного товара. «Нобелевская» сперма была дешевой, надежной и простой в обращении. Женщина покупала простенькую спринцовку и впрыскивала в себя драгоценную жидкость — creme de la сrеtе, а девять месяцев спустя производила на свет нового гения. Лауреаты же за свои добровольные пожертвования драгоценной спермы не получали ничего, кроме глубокого удовлетворения от мысли о весомом вкладе в благородное дело усовершенствования генофонда человечества. Мюррей Кац, отставной клерк, в свое время исключенный из Ньюаркского общественного колледжа, а ныне волею судьбы живущий в безбрачии, получал по тридцать долларов за пробу.

Как-то вечером пришло сообщение, телеграмма (как у всякого нормального отшельника, телефона у Мюррея не водилось):

ВАША ПОСЛЕДНЯЯ ПРОБА ЗАГРЯЗНЕНА ТЧК ЯВИТЬСЯ НЕЗАМЕДЛИТЕЛЬНО ТЧК

«Загрязнена». Читай «заражена». От этого явного эвфемизма у Мюррея все внутри похолодело. Рак, точно. В его семени обнаружили злокачественные клетки. Так и есть. Ему конец. Мюррей сел за баранку допотопного «сааба» и отправился через мост Бригантин в Атлантик-Сити.

Десяти лет от роду Мюррей Джейкоб Кац начал задумываться над тем, есть ли вечная жизнь на небесах, жизнь после смерти, в которую безоговорочно верили его многочисленные друзья из христианских семей. Тора рисовала настолько яркие и впечатляющие картины жизни и смерти праотцев наших, что казалось вполне уместным считать смерть чем-то не столь обыденно-безысходным, как можно было судить о ней, скажем, по окоченевшей кошке, найденной в ньюаркской канализации.

— Папа, а у евреев есть рай? — решился на вопрос Мюррей вечером того же дня, когда и обнаружил упомянутую кошку.

— Тебя интересует не описание рая, а представление евреев о рае? — ответил отец вопросом на вопрос, подняв глаза от своего Маймонида . — Это бесконечные зимние вечера у камина, когда мы получаем наконец возможность прочесть все книги на свете. — Фил Кац был самозабвенным трудягой, и у него было больное сердце. Через месяц его сердце окончательно заглохнет, как перегруженный мотор автомобиля. — Не только известные книги, а все-все, что когда-либо было написано и чего просто так не достанешь — забытые пьесы, романы авторов, о которых ты никогда и не слышал. Хотя я лично глубоко сомневаюсь, что такое место существует.

С тех пор прошел не один десяток лет. Папы давно не стало, а Мюррея жизнь занесла в Атлантик-Сити. И здесь, потихоньку обживаясь, он превращал свое постоянное обиталище в некое подобие папиного рая. Книга за книгой выстраивались вдоль стен спиралевидные башни, словно цепочки ДНК, представляя интеллектуальную пищу коре его головного мозга, мозга высокоразвитого млекопитающего, и возбуждая удивительными запахами скрытые в душе инстинкты реликтового пресмыкающегося. Неистребимый запах библиотечной макулатуры, ядреный плебейский аромат подержанного чтива, чердачный душок побитых плесенью энциклопедий… Когда книги стало уже некуда ставить, Мюррей попросту соорудил деревянную пристройку, окружив ею башню маяка, подобно тому, как шумная возбужденная толпа прилично одетых фанатиков, числом человек в триста, окружала сейчас Институт Сохранения. Человек триста, не меньше, но и не больше, размахивали плакатами и скандировали: «Это — грех». Со стороны моря выстроилась целая флотилия яхт, на мачтах которых развевались вымпелы с лозунгами «Таинство зачатия священно», «Сатана был младенцем из пробирки», «Хорошая мать — замужняя мать». Мюррей двинулся через вытоптанный газон к зданию, медленно и осторожно, как и подобало в сложившихся обстоятельствах благоразумному еврею. «Господь поразил Онана» — гласила надпись на плакате скелетоподобного старичка, замершего, словно кузнечик на тощеньких задних лапках. «Бог любит лесбиянок, Бог не терпит лесбиянства!» — вносил разъяснения плакат лопоухого юнца, которому пристало бы играть главную роль в «Жизнеописании Франца Кафки». Мюррей перевел взгляд на заграждение из деревянных щитов, на охранников, выстроившихся вдоль него и нервно поглаживавших автоматы, взвесил собственные шансы добраться до здания целым и невредимым. Кто-то из демонстрантов потянул Мюррея за полу пальто.

— Прибереги сперму, — посоветовала ему бледная женщина с лошадиной челюстью, чей плакат гласил: «Искусственное оплодотворение-Вечное проклятие».

Мюррей уже был возле самых баррикад, когда чья-то рука легла ему на плечо. Он обернулся. Один глаз остановившего его демонстранта скрывала черная кожаная повязка. Для вящего прославления Имени Своего Господь наградил сего истинно верующего массивными бицепсами, внушительной осанкой и завораживающим блеском единственного уцелевшего глаза.

— Что принесет тебе пролитое семя, брат мой? Тридцать долларов? Тебе недоплачивают: Иуда получил серебром. Воспротивься соблазну, брат!

— Видите ли, мою последнюю пробу забраковали, — оправдывался Мюррей. — Похоже, меня прогонят.

— Объясни этим людям, что они не правы. То, что они делают, — грех. Выполнишь мою просьбу? Мы здесь не для того, чтобы судить вас, — не судите да не судимы будете, так говорил Господь, — все мы грешники. Я сам грешник. — И тут громила торжественно сорвал повязку. — Если человек покушается на собственную плоть, это же великий грех.

Мюррей содрогнулся. Что он ожидал увидеть? Стеклянный глаз? Зарубцевавшееся веко? Во всяком случае, не эту черную уродливую дыру, напомнившую о недуге, поразившем его собственные гениталии.

— Грех… — Мюррей попытался высвободиться. — Хорошо, я передам.

— Благослови тебя Господь, брат мой, — торжественно произнес человек с дыркой вместо глаза.

Дрожа от недоброго предчувствия, Мюррей вошел в институт. Осторожно ступая по блестящему мраморному полу, миновал огромные настенные часы и ряд шарообразных светильников на кованых подставках и оказался наконец у стола миссис Криобель.

— Я скажу доктору Фростигу, что вы пришли, — коротко бросила та, аккуратно подровняв стоявшие на столе стерильные баночки для сбора спермы. Она была модной дамой и любила себя украшать. Мюррей знал далеко не все названия предметов ее туалета, аксессуаров, бижутерии и косметики.

— Они уже выяснили, что со мной не так?

— С вами — не так?

— С моей пробой.

— Это другой отдел. — Миссис Криобель указала на нескладную, но яркую женщину с ястребиным носом, сидевшую в противоположном углу холла. — Вы можете подождать вон там, вместе с пятьсот двадцать восьмым номером.

Холл был обставлен как гостиная первоклассного борделя. По углам роскошного персидского ковра стояли греческие вазы с папоротником, на задрапированных стенах в золоченых рамах красовались портреты ныне покойных нобелевских лауреатов, надменно взиравших на простых смертных, которые от нечего делать принимались их разглядывать. «Так-так, — размышлял Мюррей, изучая мрачные лица, — хотим мы этого или нет, следующее столетие принесет нам кейнсианскую экономику и новое поколение астрофизиков, кропающих плохонькую научную фантастику».

Отведя взор от покойного госсекретаря, 528-я одарила Мюррея широкой улыбкой. В защитного цвета пиджачке поверх черной водолазки, с прямыми иссиня-черными волосами и перламутровыми зелеными тенями на веках она напоминала битницу пятидесятых, загадочным образом перенесенную в эпоху банков спермы и генной инженерии.

— Мне все равно, мальчик будет или девочка, — вдруг сказала она, — никакой разницы. Все думают, что лесбиянки терпеть не могут мальчиков. Это не так.

Мюррей отметил своеобразную привлекательность собеседницы — она была тонюсенькая, с острым личиком и огромными глазами, этакий громадный паук, вернее, паучиха, нервно перебирающая тонкими лапками.

— Отца, наверное, было непросто выбрать?

— Не напоминайте.

Вместе они подошли к следующему портрету — шведскому гению в области черепно-мозговой хирургии.

— Сначала я хотела непременно художника или флейтиста, я ведь Рыба. Искусство, знаете ли, моя слабость. Но наука дает более надежный доход, так что в конце концов я остановилась на биологе-маринисте…

— Маринист — это художник, а про биолога надо говорить: гидробиолог.

— А мне нравится биолог-маринист. Это звучит как-то изящнее. Так вот, маринист — чернокожий. Как мне сказали, он один из сотрудников института. Я заинтересовалась было математиками, но вскоре мой интерес к ним иссяк. Фактически он был единственным кандидатом. Козерог. Куда денешься. Постойте-ка, попробую угадать… Вы похожи на еврейского романиста. Вас не обижает такое сравнение? Я подумывала об одном таком, но потом почитала его писанину, и она показалась мне ужасно чернушной, что ли. Вот я и решила, что такая карма мне в доме не нужна. Так вы романист?

— Вообще-то я работал над книгой, не художественной, правда.

— И как она называлась?

— «Герменевтика повседневности».

Когда ему исполнилось сорок, Мюррей решил не только собирать глубокомысленную непонятную литературу, но и написать что-нибудь в этом роде. Не прошло и полугода, как у него было готово уже триста страниц черновой рукописи плюс интригующее название.

— Повседневности что?

— Герменевтика. Интерпретация.

В фотолаборатории в Атлантик-Сити, где он работал — принимал проявленную пленку и выдавал готовые фотографии и слайды, — Мюррей сделал для себя поразительное открытие: фотоснимки предоставляют уникальную возможность заглянуть в потаенные уголки человеческой психики. Вот адвокат сфотографировал свою маленькую дочь: почему такой необычно низкий угол? А вот фотография дома, сделанная биржевым маклером: почему он так далеко отошел? Подтекст напрашивается сам собой. Фотоснимки были своеобразным зашифрованным языком, и Мюррей вознамерился во что бы то ни стало разгадать этот код. Его книга станет краеугольным камнем новой науки о семейной фотографии, талмудом фотодела.

— Это книга о моих наблюдениях во время работы в фотолаборатории. «Фоторама», знаете?

— А, да, я была там, — ответила лесбиянка. — Скажите, правда, что люди часто фотографируют себя во время секса?

— Некоторые из наших клиентов и в самом деле этим увлекаются.

— Я так и знала.

— Более того, у нас печатает свои фотографии один агент по недвижимости, фотографирующий исключительно животных, которые были… раздавлены.

— О боже!

— Белок, скунсов, сурков, кошек. Что ни пленка — все одно и то же.

— Так, значит, вы можете заглянуть человеку в душу, руководствуясь тем, что он приносит вам в «Фотораму»? Никогда не задумывалась об этом. Серьезное дело!

Мюррей улыбнулся. Не исключено, что его книга найдет своих читателей.

— А еще на моем попечении маяк, тот, что на мысе Бригантин.

— Маяк? Вы в самом деле зажигаете маяк?

— Ага. Только в последнее время не часто приходится это делать.

— А можно я приведу посмотреть маленького? Это будет так познавательно!

— Конечно. Меня зовут Мюррей Кац. — И он протянул руку.

— Джорджина Спаркс. — Она с готовностью ответила на рукопожатие. — Скажите честно, вы тоже считаете, что я поступаю неразумно? Все говорят, что неразумно растить ребенка в одиночку, особенно если ты лесбиянка. Мы с моей любовницей даже поссорились из-за этого. Я обожаю детишек, а Лори считает, что они — просто ужас.

— Что же тут неразумного? — «Куда уж более», — подумал он, а вслух поинтересовался: — Скажите, а слово «розовая» вас не обижает?

— Если я услышу его от вас, Мюррей Кац, — Джорджина лукаво прищурилась, — то вы останетесь без зубов.

Беседу прервало громкое цоканье каблучков по мрамору: приближалась миссис Криобель. Она протянула закупоренную колбочку с номером 147, обозначенным на горлышке.

— О! — Джорджина схватила колбу, с нежностью прижала к груди. — Знаете, что это, господин Мюррей? Это мой маленький!

— Рад за вас.

Миссис Криобель улыбнулась.

— Поздравляю.

— Может, стоило остановиться на ком-то из математиков? — Джорджина с сомнением рассматривала колбочку. — Представляете, маленький вундеркинд, вышагивающий по квартире и задумчиво грызущий свой калькулятор. Мило, правда?

Открывшиеся двери лифта явили взорам толстяка-коротышку в белом халате. Он знаком подозвал Мюррея, причем с таким видом, будто ему удалось раздобыть пару дефицитных билетов на премьеру, да еще на лучшие места.

— Вы сделали правильный выбор, — бросил Мюррей Джорджине на прощание.

— Вы правда так думаете?

— Биолог-маринист — прекрасная специальность, — подбодрил он будущую маму и шагнул в лифт.

— Мы с маленьким к вам заглянем, — крикнула она в ответ.

Двери, громко хлопнув, закрылись. Лифт тронулся вниз, потревожив биг-мак, покоившийся в желудке у Мюррея.

— В данном случае, — заговорил Габриэль Фростиг, главврач Института Сохранения, — основная проблема заключается в идентификации яйца.

— Куриного яйца? — переспросил Мюррей. Звякнул звонок. Третий этаж.

— Человеческого. — Доктор Фростиг провел Мюррея в маленькую тесную лабораторию, сплошь заставленную всевозможными штативами, колбами и приборами. — И мы надеемся, вы прольете свет на его происхождение.

Весело побулькивая жидкостью, над лабораторным столом возвышался удивительный прибор, похожий на хитроумную машину для приготовления какого-то тягучего и мутного сиропа. Мюррей в жизни не видел ничего подобного. В самом центре покоилась чаша в форме колокола. Стекло было настолько чистым и прозрачным, что Мюррею подумалось: «Стукнуть по нему — не просто зазвенит, как хрусталь, а целую фугу исполнит». Словно новогодние подарки вокруг елки, на деревянной подставке, окружавшей чашу, стояли электрическая помпа, резиновые груши и три стеклянные бутылочки.

— Что это?

— Ваша последняя проба.

Одна бутылочка была пуста, вторая была наполнена чем-то, напоминавшим по виду кровь, а третья — молочно-белой жидкостью.

— И вы храните ее в…

— В камере эктогенеза, ну, в таком особом инкубаторе.

Мюррей во все глаза смотрел через стеклянную стенку сосуда. В чаше покоился большой влажный пласт протоплазмы. Он странным образом напоминал камбалу в шелковой мантии. К мягкой плоти с разных сторон тянулись прозрачные пластиковые трубки.

— Что вы сказали?

— Это искусственная матка, — пояснил Фростиг. — К сожалению, пока только опытный образец. Приступить к выращиванию человеческих эмбрионов мы планировали только лет через пять. До сих пор ограничивались мышками и лягушками. Но когда Кармстайн обнаружил ваш бластоцит, мы сказали себе: что ж, так тому и быть. — Доктор скорчил страдальческую гримасу, словно только что ознакомился с плачевными результатами собственной биопсии. — Кроме того, мы допускали, что вы могли специально все подстроить. Ведь если эмбрион погибнет, вы получите возможность попасть на страницы газет, сокрушаясь о том, какие мы все тут мясники. Я прав? — Он презрительно ткнул пальцем в направлении лужайки, где собрались митингующие. — Вы один из этих неоапокалиптиков, мистер Кац?

— Нет, я еврей. — Мюррей прислушался к скандированию демонстрантов, напоминавшему шум прибоя. — И я в жизни не имел дела с газетчиками.

— Вот психи, их бы в Средние века отправить.

— Минутку, минутку, так вы говорите, там развивается, в этой штуковине, ребенок?

Фростиг кивнул:

— Да, внутри маточной ткани.

Мюррей подошел вплотную к камере. Отразившись в искривленном стекле, его лицо гротескно исказилось. И без того раздобревшее в последние годы, оно напоминало пузатую сахарницу.

— Сейчас вы ничего не увидите, — осадил его доктор. — Речь идет о клеточном образовании размером не больше булавочной головки.

— О моем клеточном образовании?

— Вашем и чьем-то еще. Скажите, это не вы, случайно, ввели яйцеклетку в свою пробу?

— Как я мог, я же не биолог. Я и женщин-то толком не знаю.

— Дохлый номер, мы так и предполагали. — Фростиг открыл верхний ящик картотеки, вынул оттуда стопку бланков, переложенных черной копиркой, словно сандвич сыром. — Как бы то ни было, нам нужна ваша подпись на отказном листе. Мы не вчера родились и знаем, что иногда у людей возникают странные привязанности. На прошлой неделе я часов двадцать кряду уговаривал суррогатную мать, выносившую ребенка по контракту, отдать малыша его родителям.

«Ребенок…» — недоумевал Мюррей, беря в руки отказной лист. Кто-то наградил его ребенком. Он боялся, что у него нашли рак, а вместо этого получил ребенка.

— А если я подпишу, это означает…

— Что вы лишаетесь всяких прав на эмбрион. Не то чтобы они у вас были. По закону это всего лишь очередная проба. — Фростиг выхватил из кармана халата шариковую ручку, словно кинжал из ножен. — Эта яйцеклетка заставит нас поломать голову: обратный партеногенез, как мы называем это на данном этапе. По большому счету так не бывает, так что для блага всех сопричастных…

— Обратный партено… что?

«Ситуация сама по себе чрезвычайная, — подумал Мюррей, — и чувства, ей сопутствующие, тоже обычными не назовешь: странное сочетание смятения, страха и приятного пульсирующего тепла в яичках».

— При обычном партеногенезе происходит мейоз яйца без оплодотворения. Это также отклонение, но оно тщательно изучено. Здесь же речь идет о развитии зародыша в сперме без яйцеклетки. — Фростиг пощупал трубку, подводящую к искусственной матке кровь, проверяя давление. — Откровенно говоря, нас это застало врасплох.

— Разве нет какого-нибудь научного объяснения?

— Ищем.

Мюррей рассматривал отказной лист, пестревший бессмысленными надписями. И правда, зачем ему ребенок? Он ведь будет книжки с полок таскать. И во что его одевать?

Он вздохнул. Права была любовница Джорджины: дети — это ужас.

— А что будет с эмбрионом?

— Лягушек мы обычно наблюдаем до второго триместра. — Фростиг взял у Мюррея бланк и положил его на стол. — Мышей — немного дольше. Основную информацию мы получаем лишь после их умерщвления.

— Умерщвления?

— Инкубатор требует серьезной доработки. Через год мы могли бы — повторяю, могли бы — попытаться провести эксперимент с кошкой. — Фростиг проводил Мюррея до двери, на мгновение остановился и взял с полки стерильную баночку. — Не возражаете? Раз вы уже здесь, Кармстайн хотел бы получить очередную пробу.

Мюррей взял баночку.

— А этот эмбрион? Он какого пола?

— А?

— Мальчик или девочка?

— Ах, пол… Не помню, кажется, женский.

Когда Мюррей вошел в донорскую, его охватило странное мечтательное настроение. Он окунулся в тихий водоворот детских колыбелек, мягких игрушек и удивительных, еще не существующих детских книжек, написанных его любимыми авторами. Интересно, что бы мог написать для детей Кафка? «Утро для Грегора Самсы началось премерзко». Мюррей рассеянно смотрел на «Мисс “Октябрь-68”». Этой было явно не до мейоза. Умертвить. Они собираются убить его ребенка. Убить? Нет, слишком грубое слово. Это будет научный эксперимент, только и всего.

Мюррей взглянул на часы. Пять семнадцать. Они разрубят его малышку скальпелем, разорвут ее на клеточки.

Ребята доктора Фростига, наверное, уже разошлись. Все так просто: если лаборатория закрыта, он уйдет, если же нет, то так тому и быть.

Мюррей пересек холл и повернул дверную ручку. Дверь распахнулась. Да что он будет делать с ребенком? Оказавшись в полумраке лаборатории, Мюррей почувствовал, как его сердце забилось в ритме пульсации помп. Он щелкнул выключателем, поспешно подхватил деревянную подставку со всем ее содержимым и, пошатываясь под тяжестью ноши, направился к двери. Ребенок. Его ребенок находится в этой самой чертовой посудине.

Скользнув обратно в донорскую, он опустил прибор на пол прямо под пушистой промежностью «Мисс “Июль-72”». Пожалуй, лучше подождать, пока разойдутся эти неоапокалиптики. Если искусственное оплодотворение, по их меркам, грешно, то от обратного партеногенеза их кондрашка хватит.

Он проверил давление в трубках, точь-в-точь как это делал Фростиг. И с чего он взял, что ему удастся выбраться с этим отсюда? На него ведь в первую очередь падут подозрения. Слава богу, его эмбриончик был еще слишком молод, чтобы видеть всех этих голых баб вокруг. От многообещающих грудей у его девочки голова бы кругом пошла.

Дверь, скрипнув, открылась. Мюррей вздрогнул и подскочил. Сердце бешено колотилось.

— Ах, простите, — заизвинялся высокий темнокожий донор с залихватскими усами. Слегка наклонившись, он вынул из кармана спортивных брюк пустую баночку. — Я думал, здесь свободно.

— Не страшно, я уже закончил. — Мюррей неуклюже попытался скрыть следы преступления, бочком придвинувшись к похищенному прибору и став перед ним в нарочито небрежной позе.

Окинув взглядом комнату, чернокожий донор озорно улыбнулся.

— Им такие гранты отстегивают, могли бы и раскошелиться на парочку черных цыпок. Стимуляторы тоже только для белых? — спросил он, ткнув пальцем в прибор. — Мне вот только баночку выдают.

— Это эктогене…

— Сто сорок семь.

— А?

— Донор номер сто сорок семь. — Чернокожий сгреб руку Мюррея и воодушевленно ее потряс. — Вообще-то я тут донором только по совместительству, а на втором этаже меня все знают как Маркуса Басса.

147… откуда Мюррею знаком этот номер?

— А, вы тот самый гидробиолог, да?

— Говорят, что на Западе я главный спец по моллюскам.

— Я сегодня познакомился с одной из ваших реципиентов. Она выбрала вас после того…

— Нет, нет, дружище, и слушать не хочу. — Доктор Басе отмахнулся от него, как от назойливой мухи. — Об этом лучше ничего не знать. А то начинаешь потом разыскивать своего малыша. Просто чтобы взглянуть, понимаешь? В итоге всем от тебя одни неприятности.

Мюррей с надрывом вздохнул, выдыхая горькую смесь разочарования и облегчения. Вот и все, его попытка провалилась. Он мог обвести вокруг пальца обычного донора, но со специалистом по ракушкам этот номер не пройдет. Оно и к лучшему. Отцовство — только новые хлопоты.

— Так вы знаете, что это на самом деле…

— Камера эктогенеза, опытный экземпляр, единственный. — Доктор Басе заговорщически подмигнул. — Фростиг ужасно расстроится, если она исчезнет.

— Я лишь хотел взять ее на некоторое время. На этот раз там человеческий эмбрион. Откуда взялась яйцеклетка, никто не знает, а вот семя, похоже, мое. Обратный партено…

— Так, значит, вы — Кац? — Негр снова лукаво подмигнул и приятельски похлопал Мюррея по плечу. — Вот так дилемма. Будь я на вашем месте, мистер Кац, знаете, что бы я сделал? Взял бы эту штуковину под мышку и пошел бы себе спокойненько домой.

— Вы имеете в виду… взять ее с собой?

— Это ж не их обратный партеногенез, дружище, а твой. Мюррей уныло покачал головой:

— Они сразу догадаются, кто ее украл.

— Украл? Давай формулировать точнее. Ты ее одолжил. Не навсегда, только на девять месяцев. И не бойся, никто ее у тебя не отнимет. «Банк спермы отбирает эмбрион у отца», — с театральной жестикуляцией продекламировал Маркус Басе. — Да если газеты выйдут с такими заголовками, Фростигу останется только повеситься.

У Мюррея снова заколотилось сердце. Банк спермы отбирает эмбрион у отца? А что, он может попробовать. Если, конечно, он этого хочет.

— Дело в том, доктор Басе, что я не совсем уверен…

— Не уверен, что хочешь стать папой?

Если бы Маркус Басе сказал «отцом», Мюррей не был бы так тронут. Для него Фил Кац до самой смерти оставался именно папой.

— При обратном партеногенезе о маме не может быть речи, — пошутил Мюррей. — Так что придется мне все делать самому.

— Я поделюсь опытом. Человек не понимает, что всю жизнь хотел стать папой, пока им не становится. — Маркус Басе вынул бумажник и раскрыл его перед Мюрреем. На него смотрели четыре крошечных улыбающихся личика. — Маленький сынишка — самое большое чудо в мире. Алекс, Генри, Рей и Маркус-младший. Все четверо умеют плавать.

— А эти камеры, ну, инкубаторы, они сложны в обращении?

Опустившись на колени, Маркус Басе потрогал помпу.

— Видишь это устройство для подачи крови? Следи, чтобы оно постоянно было подключено к аккумулятору. Кровь обогащается кислородом, поступающим из воздуха помещения, поэтому систему нужно держать в теплом, хорошо проветриваемом месте. И обеспечь свободный доступ к заборной мембране.

— Так, много свежего воздуха…

— Раз в месяц емкости следует пополнять. В этой бутылке обычный состав для младенцев. А вот здесь — кровь.

— Кровь? Где же мне ее брать?

— Как где? — Маркус Басе легонько ущипнул Мюррея за руку. — У отца, конечно. Подружись с медиками местной пожарной станции. Когда придет время, сунь им двадцатку, и они с радостью загонят в тебя иглу для переливания крови.

— Пожарная станция, ага. Игла для переливания крови.

— В третью бутылку поступают продукты жизнедеятельности. Когда она наполняется, ее следует просто опорожнять. Так сказать, первый закаканный подгузник.

— А этот состав для младенцев, его можно раздобыть в больнице?

— В больнице? Да нет, дружище, в магазине. Я предпочитаю «Симилак». — Маркус Басе щелкнул по стеклянной бутылке. — Размешиваешь с водой…

Мюррей уселся на пол рядом с Маркусом.

— «Симилак»… и сколько воды?

— Прочтешь на упаковке.

— Так он в упаковке продается? Уже легче.

— Ага. Девочка, говоришь?

— Вроде да.

— Поздравляю. Наверное, маленькая дочурка — тоже самое большое чудо в мире.

Доктор Басе улыбнулся, и Мюррей живо представил себе двухлетнюю крошку, сидящую верхом на папе.

Преподобный Билли Милк, главный пастор Первой Церкви Откровения Святого Иоанна Оушен-Сити, сунул руку за пазуху своего каракулевого пальто и погладил стальной детонатор. Гнев Господень был влажным и холодным на ощупь, как формочка с кубиками льда, только что вынутая из холодильника.

На Институт опустился туман, стирая гневные надписи на плакатах его паствы, приглушая голоса и превращая возмущенные крики в недовольный ропот. Туман сгущался, пока не перешел в морось. Билли взглянул на часы. Пять. Время санкционированной демонстрации истекло. Он кивнул своему псаломщику Уэйну Аккерману, тот подал знак другим, и праведное воинство Христово превратилось в толпу обычных жителей пригорода, разбредающихся по домам в декабрьском тумане.

С той поры как Билли Милк лишил себя правого глаза, его мучил зрительный эквивалент «фантома отрезанной ноги». Подобно тому, как болят и зудят ампутированные конечности у инвалидов, недостающий глаз рождал у Билли жуткие видения. Уже полгода утраченный орган зрения демонстрировал Милку угодное Господу развитие событий, связанных Институтом Сохранения: бушующее пламя, клубы дыма, рухнувшие балки и обломки кирпича, потоки бурлящего семени, извергающиеся из разверстого подземелья.

Ковыляя мимо предводителя, паства Билли прощалась с ним унылыми кивками и усталыми улыбками. В святом и праведном деле борьбы против всяческого зла пастор чувствовал себя абсолютно одиноким. Задумываться над моральной стороной жизни, над тем, что считать добродетелью, а что пороком, давным-давно вышло из моды в Соединенных Штатах Америки, этой стране тупикового релятивизма. Погодите, братья и сестры, наберитесь терпения. Завтра утром в «Атлантик-Сити пресс» верные прихожане Билли прочтут наконец Благую Весть.

Немножко не по себе было от того, что бомбу пришлось подложить своими собственными руками. Но с каких это пор исполнение Воли Божьей возложено на робкие души? Билли ничуть не тревожило, что наврал сотруднице приемного отделения, будто он донор. Грех рождается в душе, а не на языке. Но эта ужасная комната, оклеенная изображениями обнаженных женщин и непристойными текстами… Бомба прекрасно поместилась под средней подушкой тахты. Как раз под «Мисс “Апрель-70”». В каком обществе легче найти полноцветную фотографию срамных частей женского тела, чем Библию? Конечно же, в порочном. Лишь Второе Пришествие сможет исцелить это общество. Возвращение Христа и Его тысячелетнее царствование в Новом Иерусалиме.

Дождь барабанил по черной повязке Билли, а он все шел вдоль причала и, словно Господь, обозревал течение жизни своих подданных. Если в море небольшие яхты гарантировали своим пассажирам полное уединение, то здесь, бесстыдно пришвартовавшись кормой к причалу, они открывали взору прохожих множество интимных подробностей: начатый пакетик печенья на столе, дешевое издание биографии Фрэнка Синатры на койке, фотоаппарат на холодильнике. Вот и «Троица». Корпус яхты сиял белизной, словно стены Нового Иерусалима. Билли поднялся на борт, держась за трехсотдолларовый марлинь, свисающий с транца. Что значит быть богатым? Это значит, что у тебя есть яхта и приличный дом, что твоя церковь — самое большое здание в Оушен-Сити. И что это значит? Да, в сущности, ничего.

Господь посылал неоапокалиптикам более суровые испытания, чем другим верующим. Если жена неоапокалиптика умерла во время родов и оставила ему недоношенного младенца, это еще не все, нет. Сынишка Билли был помещен в инкубатор, где от избыточной подачи кислорода у малыша лопнули недоразвитые глазные сосуды. Его сын был ослеплен воздухом. Когда Билли услышал, что его Тимоти, которому всего-то был один день от роду, никогда не будет видеть, он дрогнул. Охваченный неверием и неистовством Иова, он кулаком пробил гипсокартонную перегородку, разделявшую приемное отделение и палату для недоношенных.

У Билли Милка были яхта, церковь, слепой сын, и в то же время у него не было ничего.

Не успел он войти в каюту, как заботливая миссис Фостер бросилась ему навстречу, размахивая бульварной газетенкой под названием «Полночная Луна».

— Вот новость-то! — воскликнула она, указывая на заголовок статьи о британском зоопарке, в котором дрессировали питомцев для детей с серьезными дефектами зрения. Тут же на фотографии слепая девочка держала на поводке шимпанзе, который вел ее по игровой площадке. — Когда Тимоти исполнится три, он вполне сможет управиться с обезьяной-поводырем, — заявила миссис Фостер так, словно вопрос уже был решен. Ее смуглое, сморщенное, как использованный пакетик чая, личико сияло. — Орангутанги дешевле, но шимпанзе умнее и непритязательнее.

— Ценю вашу заботу, — с досадой возразил Билли, — но это не для детей Новых Христиан.

Миссис Фостер была хорошей няней, убежденным неоапокалиптиком, но ей не хватало благоразумия.

— Я спрошу совета у Всевышнего, да услышит Он мою молитву.

— Так-то лучше. — И Билли удалился, веря, что Господь простит ему резкость по отношению к миссис Фостер.

Он не видел Тимоти с обеда.

Войдя на цыпочках во вторую каюту, он подошел к крошечной койке. Дети спят так тихо, не то что взрослые с их храпом и ерзаньем, с их суетными сновидениями. Он нежно провел рукой по одеяльцу, игрушечному зайцу, погладил попку в подгузнике, возвышавшуюся над матрацем, словно кочанчик капусты. Как же прекрасен мир, сотворенный Всевышним. Если бы только Барбара… Но она предвидела это, она знала.

Склонившись над кроваткой, Билли поцеловал сына в пушистый затылок. Каких-нибудь семьдесят лет, и мучения Тимоти прекратятся. На Небесах нет слепых. Вечность ничего не знает о ретролентальной фиброплазии.

Билли прошел в рубку и нашарил между Библией и навигационными картами разбитый бинокль. Это Тимоти как-то, раскапризничавшись, рассадил в левом цилиндре линзу. Билли перевернул бинокль, приставил уцелевший окуляр к здоровому глазу и навел его на Институт, окутанный туманом и моросью. В окне второго этажа блеснул свет. Видимо, кто-то из сотрудников задержался. Билли закрыл глаз и уперся лбом в бинокль. Что делать: рано или поздно придется перешагнуть границу, этот страшный барьер, разделявший Божественные законы и правила, придуманные людьми, совсем как Чермное море разделяет берега двух континентов. Неоапокалиптик неизменно знает, к какому берегу плыть. И как бы ни бушевала стихия, волны и ветер ему не помеха.

Он вынул детонатор из кармана пальто. Яхты его прихожан вспенивали темные воды залива по обе стороны причала.

Больше года прошло с тех пор, как Билли попытался заключить сделку с Богом. Она казалась такой разумной, такой справедливой. Я лишу себя одного глаза, и тогда ты, Господи, вернешь Тимоти один глазик. Вот все, о чем я прошу: око за око.

Билли изуродовал себя крещенской ложкой Тимоти. Ткани воспалились, последовала операция. Впоследствии Билли отказался от стеклянного протеза. Он предпочел ощущение пустоты, черную дыру, провал, своеобразную материализацию неполноты его веры.

С Богом не торгуются. Он не идет на сделки. И Отец Небесный, оскорбившись, возложил на отца земного другой, вполне заслуженный крест — глаз-фантом, рождающий яркие картины событий, которых он был прямым участником, призванным святым долгом истинно верующего. Сотри с лица земли этот банк спермы, Билли Милк. Убери его из сотворенного Мной мира, даже если…

Даже если в окне второго этажа горит свет?

Да.

Билли нажал кнопку. Словно шепот серафима, из рубки к Институту полетела радиокоманда. Взрыв был великолепен. Он наполнил ночь громовыми раскатами ударной волны, в которых, как казалось Билли, слышалось одобрение Небес. Глаз-призрак показал ему мельчайшие подробности происшедшего. Он видел, как вспыхивали развороты «Плейбоя» и письма «Пентхауза», как порочное семя превращалось в пар, как падали на землю огненным дождем раскаленные внутренности здания, все его пробирки, провода, обломки труб и перекрытий.

Миссия исполнена! Гоморра стерта с лица земли! Содом уничтожен!

Тернии, устилавшие путь праведника, не только ранили ноги неоапокалиптика, иногда они вонзались в чело, иногда проникали сквозь пустую глазницу и терзали мозг. Билли решил осмотреть руины вовсе не из чувства вины — его миссия не была преступлением, — а лишь потому, что, исполнив волю Бога, он был обязан отпустить грехи умирающим грешникам.

Билли решительно зашагал по причалу и спрыгнул на песок. От пылающего здания клиники в его гладко выбритое лицо пахнуло жаром. Он снял меховую куртку и перебросил через плечо. Повсюду в воздухе кружился пепел, миллионы тлеющих хлопьев. Негр стоял, окруженный обуглившимися обломками стены, высившимися словно могильные камни. В его позе было что-то странное. Его что, в землю вогнало? Или…

Перед внутренним взором Билли предстала апокрифическая кульминация суда пророка Даниила. Два похотливых старца оговорили Сусанну, обвинив ее в измене с юным любовником. Но обман раскрывается… И Даниил требует в наказание разрубить их надвое.

Острый обломок стены поразил негра в область таза, разрезав его пополам и одновременно закрыв рану, защипнув туловище, словно равиоли.

— Ты донор? — спросил его Билли. Какие же ужасные картины призваны созерцать слуги Господни! — «И послал Бог Ангела и велел ему разрубить тебя пополам», — мрачно процитировал Билли.

У людей сложилось ошибочное представление об ангелах. Ангелы были вовсе не двуполыми хористами с лютнями и крылышками, ангелы были вершителями Воли Божией, орудиями Рока.

— А-а… — Человек ловил ртом воздух, как окунь, выброшенный на берег. Он сдавленно произнес что-то, похоже, слово «да».

— Ты сдавал свое семя, брат мой? — Единственный глаз Билли заслезился от дыма. Огонь бушевал, словно алый отблеск Откровения.

— М-м-м. — Грешник в ужасе смотрел на свое расчлененное тело, не веря глазам своим. Он успел потерять совсем немного крови: на удивление аккуратная казнь. Наконец он кивнул.

— Суровый урок.

— Как это… могло… случиться? — Слезы катились по темным щекам.

— Спаситель ждет, когда ты обратишься к Нему.

Рана начала открываться. Полилась кровь, и на лице донора как будто промелькнуло облегчение. Бренная плоть полезла наружу, сначала порочный кишечник, затем насквозь пропитанная грехом печень. Успел ли он обрести Спасителя? Похоже, да. Билли чувствовал: этот донор лишился семени, но спас душу.

В воздухе разлилось зловоние — содержимое лопнувшего кишечника раскаявшегося грешника вывалилось наружу. И тут же спасенный в Господе испустил дух.

«Маркус Басе был прав, — решил про себя Мюррей, ведя свой «сааб» вдоль Вентор-авеню. — Ты не можешь понять, что тебе в действительности нужно, пока это не явится тебе в жизни». Его эмбриончик мирно спал на сиденье рядом в закрепленном ремнем безопасности инкубаторе. Мюррей небрежно насвистывал мелодию из «Скрипача на крыше» : «…Сватья-братья… Если б я был богат…» Он весело постукивал ладонью по рулю. Да, обратный партеногенез творит с людьми настоящие чудеса. Это как музыка, как озарение, как поцелуй Всевышнего.

Брызнул дождик, и Мюррей включил дворники. Пыльные капли на лобовом стекле тут же превратились в грязные разводы. Но ему было все равно. Благословенный день летел ему навстречу, перед мысленным взором проносились самые яркие воспоминания жизни, преломляясь в колоколообразной чаше неожиданного отцовства. Обычный состав для младенцев — кажется, так сказал доктор Басе? Ну да, чем же еще кормить этого маленького обжору? Только сотней порций в день через плаценту.

Он уже въехал в Маргейт, как вдруг вечерний туман всколыхнулся от взрыва. Мюррей съехал на обочину и остановился у аптечного киоска. А его девочка слышала взрыв? Может, она испугалась? Он вышел. В небе со стороны моря разлилось красное зарево, как от внеочередного заката. Несомненно, эта катастрофа обернулась серьезными последствиями для многих людей, но она никак не касалась его, человека с эмбрионом. Отъезжая, Мюррей погладил сосуд и ощутил мерную вибрацию. Шел процесс кислородного обмена. Чш-ш-ш, малышка, не бойся, папа рядом.

Он успешно преодолел боевой полигон под названием «Атлантик-Сити», выстроенный в урбанистическом стиле, и въехал на мост. С другой стороны небольшой бухты располагалась северная часть знаменитого Променада, некогда престижного места отдыха. Но с наступлением эры реактивных самолетов и космополитизма богатые стали проводить летние отпуска на Ривьере, и теперь поговаривали о постройке курорта по типу Лас-Вегаса. Бытовало мнение, что Атлантик-Сити может спасти лишь легализованное шулерство.

Взбудораженные полной луной, волны обрушивались на скалы мыса Бригантин, словно меряясь с ними силами. Безжалостный ветер налетел на маяк Мюррея, сорвал кусок дранки с крыши домика и понес ее через бухту. Сгорбившись над прибором, прикрывая его от дождя, Мюррей вбежал в домик, поставил свою драгоценную ношу у газового нагревателя.

Теперь Мюррей знал: отцовство меняет человека в лучшую сторону. Раньше, бывало, он не спеша взбирался в башню, теперь же прыгал через ступеньку. А все его маленький эмбриончик. Так, наполнить до краев резервуар, поднять линзы и зажечь четыре горелки… «Слава тебе, Господин наш Всевышний, Отец мироздания, открывший нам путь праведный и завещавший разжигать субботний огонь». Вспыхнуло слепящее пламя. Как же оно похоже на живое существо, капризного питомца, вынужденного делить с ним кров и тяготящегося присутствием хозяина. Мюррей запустил линзовый механизм. Преломляясь в стеклянных призмах, свет рисовал на полу причудливый мерцающий узор. А на юге, где-то неподалеку от Института Сохранения, бушевал пожар.

Мюррей сбежал вниз, с замиранием сердца взял на руки свою малютку и вместе с ней отправился обратно наверх по винтовой лестнице к живительному теплу маяка. Пополз вниз пятидесятифунтовый свинцовый поршень, нагнетая керосин в горелку. Яркий свет залил всю комнату, превратив резервуар с эмбрионом в золотисто-мерцающий купол. Да, с младенцем будет непросто. Поди разбери, когда начинать его подкармливать, когда прекращать. Еще одна горелка… Яркий луч пролег над заливом, пронизывая туман и сливаясь со звездами. Эй, кричал он кораблям в море, смотрите! Это Мюррей-отшельник со своей прекрасной малюткой. Так-то: обратный партеногенез в Атлантик-Сити. И вам всем не мешало бы об этом знать.

Вдохновенно ведя свою быстрокрылую яхту прочь от горящего банка спермы, Билли Милк с благодарностью отметил, что Господь успокоил воды залива и разогнал грозовые тучи. Над «Троицей» простиралось ясное небо, а над северным побережьем стояло зарево, извещавшее о гибели Института Сохранения. По всему полуострову безысходно выли пожарные сирены, скорбя о гибели своих технологических собратьев, понесших справедливое наказание.

Надо же, кто-то зажег маяк на мысе Бригантин. Зачем? Ведь маяк береговой службы на острове Абсекон в десять раз мощнее. Но старое «Око» на мысе Бригантин не сдавалось, пылая яркой свечой на алтаре прибрежных скал.

Декабрьские звезды словно огни больших городов: Рима, Дамаска, Антиохии. Но величайший из городов был назван в Книге Откровения — Новый Иерусалим, сияющий, как драгоценный камень.

Что значит быть богатым? Это означает владеть. Яхтой, домом, церковью, а может, даже… городом? Да, именно, городом. На свои гонорары, прибыли от семинаров, на средства от продажи акций и недвижимости Билли вполне мог бы построить Новый Иерусалим. Это не будет капиталовложением. Господь не приемлет сделок. Но наверняка Второе Пришествие Иисуса наступит раньше, если подготовить для него надлежащие условия, например, построить город, отвечающий библейскому описанию. Эта идея ошеломила Билли. Неужто он и впрямь способен приблизить Второе Пришествие?

Медленно, ах, как же медленно и тщательно глаз-фантом рисовал на усеянном звездами небе стены Нового Иерусалима. Семь столпов, усыпанных драгоценными каменьями, двенадцать жемчужных ворот, искристую реку, в которой Христос окрестит весь мир. Сегодня Билли спас всего лишь одного грешника и очистил землю от скверны этой порочной клиники, но настанет день… Настанет День, и он возведет Град Господень и сманит с Небес Сына Божиего! О Да, он уже слышит раскаты гласа Спасителя, ощущает Его обжигающее дыхание, зрит, как ступают Его израненные ноги по золотой дороге, вымощенной для Него руками Билли!

Глаз-фантом невозможно закрыть, как невозможно возвести город, не спланировав его прежде. Какая земля будет для него достаточно свята? Что, если это будет некогда проклятое место, гноящаяся язва грехов, в свое время сожженная огненным мечом Иеговы?

Да. Да!

Что ж, вперед. Вавилон, осажденный и разграбленный. Билли с Содроганием представил страшную картину. Он видел дым пожарищ, слышал стоны умирающих. Нет, какие-нибудь протестанты, эти сектанты-чистоплюи ни за что не справятся с подобной задачей. Сколько бы они ни вчитывались в Библию, сидя по воскресеньям на своих стертых скамеечках, они не увидят главного, ибо отказываются принять последнюю Книгу. В любой, самой крошечной уютной епископальной или методистской церкви хранится оно, Откровение Святого Иоанна. Но всуе покоится там это описание Апокалипсиса и смертоубийства. Писание о войске в кровавых латах, надвигающемся на Вавилон, о грешниках, ввергнутых в геенну огненную и смятых жерновами гнева Господня. Только соратники Билли готовы принять такой путь. О да, да…

Горе, горе тебе, великий город Вавилон, город крепкий! Ибо в один час пришел суд твой.

Направляя «Троицу» в открытое море, Билли в последний раз оглянулся на старый маяк. Как же ярко он сегодня горит!

 

Глава 2

Поскольку простое присутствие эмбриона доставляло Мюррею неизъяснимую радость, он решил установить прибор у себя в спальне, прямо на туалетном столике. Здесь же стояла фотография: они с папой на карусели, давно уже разобранной, на фоне Железного пирса. Каждый вечер, возвратившись из «Фоторамы», Мюррей подбегал к туалетному столику с энтузиазмом двенадцатилетнего мальчишки, спешащего из школы к любимой игрушечной железной дороге.

Наблюдая, как его малышка развивается в искусственной стеклянной утробе, Мюррей испытывал чувство некой запретности, вторжения в нечто сугубо интимное. Но разве отцовство само по себе не является вторжением? Вот он и смотрел, упиваясь сопричастностью к великому таинству.

В «Эволюции в действии» Стивена Ламберта Мюррей вычитал, что онтогенез не является точным воспроизведением филогенеза, то есть в развитии плода полного внешнего сходства со взрослыми особями других типов не наблюдается, тем не менее его малышка не была лишена чувства «исторической преемственности». Жаль, папы не было с ними. «Глядите, — сказал бы Фил Кац, — глядите, как растет наша маленькая озорница. Вот она как рыбка. А вот уже на черепаху похожа. А теперь пора бы ей уже… Я был прав, Мюррей, человекообразная обезьянка! Эй, да она уже вертится, как заправский диск-жокей. Какова следующая стадия? Надо полагать, неандерталец? Оп, точно по графику. А что мы сейчас имеем? Ну да, студента-неуча. А вот, Мюр, мы и до адвоката дотянули. Она не теряет времени даром. А сейчас? Я прав? Да, дело сделано. Она созрела. Теперь она настоящая маленькая еврейская девочка».

К несчастью, старый маяк, сооружение незаурядное, представлял собой предмет неизбывного интереса малолетних бездельников из поселка и взрослых зевак из расположенного неподалеку яхт-клуба. Обслуживая клиентов в «Фотораме» или отправляясь в магазин за очередным замороженным обедом, то есть всякий раз, как он уходил из дому, Мюррей терзался страхами: воображение рисовало туповатые лица грабителей, заглядывающих в окно спальни и замышляющих украсть странный прибор, стоящий на столе.

Он решил, что его девочка будет в большей безопасности, если перенести ее в прачечную. Однажды морозным февральским утром Мюррей отправился в «Детский мир» и выложил 150 долларов за детскую кроватку, укомплектованную насадкой-качалкой из цельного куска дерева, шведской подвесной погремушкой из пластмассовых гусят, да еще с самым длинным гарантийным сроком в придачу. Дома Мюррей собрал колыбельку, подвесил, как и полагается, погремушку, поставил прибор на матрац, а затем все вместе придвинул к стене между стиральной машиной и сушкой. Так-то лучше. И правильнее. Теперь его малышка будет расти в скрытом от посторонних глаз влажном мирке, согреваемом тропическим ветром злектросушки.

Случилось так, что в тот самый день, когда Мюррей переставил прибор, на дороге, ведущей к «Оку Ангела», появилась Джорджина Спаркс с армейским рюкзаком за плечами и в длинной желтой футболке с надписью «Мужчинам остается завидовать». Забавно переваливаясь с ноги на ногу, она опиралась на ржавый, видавший виды велосипед. Мюррей не сразу узнал ее и, лишь обратив внимание на живот, который она несла перед собой так же осторожно, как он нес только что камеру эктогенеза, вспомнил приветливую лесбиянку из Института Сохранения.

— Видите, — сказала она, гордо выпячивая оккупированное чрево, — получилось. Уже пять месяцев. Еще четыре, и плюх — у меня свой собственный биолог-маринист.

— Прекрасно выглядите, — не скрывая восхищения, отметил Мюррей.

И не соврал: вот что значит второй триместр, сделавший ее фигуру выразительной, а формы — зрелыми.

— Так вы меня не обманули, вы и впрямь здесь всем заправляете. — Джорджина повернулась к башне, всколыхнув свою иссиня-черную гриву. — Какие фаллические формы. А можно посмотреть, как вы его зажигаете?

— Я зажигаю маяк лишь в память о кораблекрушениях.

— Сегодня мы разожжем его в память о крушении Института Сохранения. И знаете, что я вам скажу? Определенно его подорвали эти ненормальные неоапокалиптики. Ого, да у вас тут собственный океан!

Мюррей рассеянно шел за Джорджиной, которая вела велосипед мимо башни все дальше к краю обрыва.

— Вот что значит судьба, — продолжала она. — Отложи я свой визит всего на день — и оплодотворившее меня семя рассеялось бы где-нибудь над Южным Джерси. И у меня уже никогда не было бы именно этого ребеночка. Есть над чем задуматься, правда? Например, как вышло так, что ты тот, кто ты есть, а не какой-нибудь, скажем, простофиля, погибший во время франко-прусской войны?

До Мюррея вдруг дошло. Он схватил велосипед за седло, рывком остановив Джорджину.

— Кто-то взорвал Институт?

Она сняла рюкзак и вынула из него потертую газетную вырезку.

— Похоже, вы не из тех, кто следит за новостями. Вот… «Банку спермы раскололи!» — так называлась заметка.

«Лонг-порт, Нью-Джерси, — читал Мюррей. — Согласно отчету полиции с помощью самодельной бомбы здесь был подорван банк спермы. Во время взрыва погиб сорокалетний гидробиолог и были уничтожены…» Мюррей задохнулся.

Безумие какое-то. Неужели взрыв был задуман, чтобы уничтожить его эмбрион?

Он вернулся к заметке. Основное подозрение падало на Первую Церковь Откровения Святого Иоанна Оушен-Сити, но до обвинения вряд ли дойдет. Дело против демонстрантов будет скорее всего проиграно. Дальше шло интервью Габриэля Фростига, возносившего хвалу университету Пенсильвании за то, что они предоставили Институту новое помещение. Затем он сокрушался, что во время взрыва взлетело на воздух ценное достижение науки — единственный в мире аналог матки.

«Взлетело на воздух». Хорошие новости, отметил про себя Мюррей. Пять месяцев назад он осознанно стал преступником, укравшим стеклянную матку, а теперь — снова обычный книжный червь. Только и всего, что полюбил запирать свою прачечную. Можно не сходить с ума от страха. Он жив, и никто ни в чем его не заподозрит. Только вот радоваться все равно не приходится. «Банку спермы раскололи». Кто-то охотится за его малышкой.

Да нет, глупости. Самолюбивый параноидальный бред.

Что там еще пишут?.. Мюррея захлестнула волна возмущения. Погибший биолог, о котором шла речь в первом абзаце, оказался Маркусом Бассом. Мюррей перечитывал снова и снова. Да, Маркус Басе, носивший в бумажнике фотографии своих четверых мальчишек, умевших классно плавать.

— Поужинаете со мной? — охрипшим вдруг голосом спросил Мюррей. Стоило ли говорить Джорджине, что отец ее еще не родившегося малыша погиб?

— А?

Нет, совершенно не стоит.

— Не останетесь ли на ужин? У меня спагетти, правда, вина нет.

— Я сейчас не пью. — Джорджина похлопала своего новоиспеченного биолога. — Беременность.

Ужин он приготовил просто ужасный. Спагетти переварились так, что разваливались под собственным весом. Греческий салат с тунцом получился мокрым, и, как и следовало ожидать, компоненты его совершенно не сочетались друг с другом. Джорджине, правда, понравилось, по крайней мере она так сказала. И впоследствии такие обеды стали более или менее регулярными, два-три раза в неделю. Джорджина нашла идеальную аудиторию. С Мюрреем она часами могла говорить о своей беременности, делиться безумными теориями по внутриутробному воспитанию, «в каждом ребенке спит гений», своими грандиозными соображениями о предназначении человека. Она была католичкой, но далеко не ортодоксальной — увлекалась язычеством с женским началом. В ней уживались одновременно мечтательница и прагматик. Как закоренелый мистик, она применяла нумерологию, чтобы отыскать ключи (никогда не помнила, куда их положила), и пирамидологию для придания остроты швейцарскому военному клинку. В своих убеждениях она была непоколебима. По мнению Джорджины Спаркс, одаренный ребенок мог прийти в вашу жизнь исключительно благодаря внутриутробному стимулированию в сочетании со вселенской открытостью. О счастливом материнстве и не мечтайте, вооружитесь для начала познавательной психологией и преисполнитесь духом Абсолютного Бытия.

Всякий раз после такого ужина Джорджина, Мюррей и его кот Спиноза выходили посидеть на пирсе, полюбоваться яхтами и катерами, скользящими по заливу.

— У меня для тебя подарок, — однажды вечером сказала Джорджина, когда небо на горизонте уже окрасилось закатным багрянцем. Она открыла свой неизменный рюкзак и извлекла из него набор презервативов от Смитти Смайла, магазинчика на Променаде, которым заведовала. На пакетиках красовались портреты отлученных от церкви духовных деятелей: Уильяма Эшли Санти, Чарльза Эдварда Кафлина и так далее — на всех двадцати шести. Мюррей был тронут. Как-то раз, еще до знакомства с Джорджиной, он купил в этом магазине свечу в виде фаллоса в подарок папе на день рождения: тот собирал такие штучки. Что же касается его новой подруги, жизнь ее буквально состояла из парафиновых пенисов, визжащих подушек, резиновых рвотных масс и заводных челюстей. Она не раз заговаривала о том, что хотела бы выкупить магазин. Город меняется, говорила она, понастроят казино, повалит народ.

— У тебя есть девушка?

— Мне не очень-то везло с женщинами, — признался Мюррей.

— Это чувство мне знакомо. — Джорджина встала, заслонив луну своим животом. Она была уже на седьмом месяце. Мюррей — на восьмом. — Я была без ума от Лори, правда. Но это так некосмично. Если обед к шести часам не стоит на столе, что, настанет конец света?

Мюррей задумчиво рассматривал презерватив с Эйни Семплом Макферсоном.

— В колледже я переспал с несколькими старшекурсницами со стоматологического отделения. Что мне сейчас нужно, так это ребенок.

Джорджина посмотрела на него с ухмылкой.

— Ребенок? Тебе нужен ребенок? Тебе?

— Ты думаешь, я совершу ошибку, если усыновлю малыша и буду его сам воспитывать?

— Ошибку? Да это будет просто чудесно!

Мюррей поднялся и направился к башне. Милая Джорджина!

— У меня в прачечной есть кое-что, тебе будет интересно это увидеть.

— Грязных носков я на своем веку навидалась, Мюр.

— Но такого ты еще не видела.

Они поднялись.

В прозрачном стеклянном облачении, в окружении трубочек и бутылок зародыш крепко спал в своей колыбельке. Сейчас он походил не столько на ребенка, сколько на одну из игрушек, которыми он будет играть, появившись на свет.

— Это еще что такое?

Блики от электрической лампочки плясали на стекле резервуара, проецируясь звездочками на лобик младенца. Такая смешная, подумал про себя Мюррей. Лиловые надутые щечки, словно перезревшая слива.

— А на что похоже?

— На зародыш, черт возьми!

— Точно. — Мюррей погладил стоявшую поближе бутылку, до горлышка наполненную его собственной кровью. — Мой зародыш.

Он в точности следовал наставлениям Маркуса Басса. Пару раз в неделю заглядывал на пожарную станцию № 2, расположенную неподалеку, и постепенно установил доверительные отношения с тремя медработниками: Родни Бальтазаром, Хербом Мельхиором и Фредди Каспаром. Он не только раздобыл у них принадлежности для переливания крови, но даже был принят в их команду для игры в покер.

— Девочка, — похвастался Мюррей.

— Но откуда она у тебя? — недоумевала Джорджина.

— Из института.

— Живая?

— Живая, и она растет. Я украл ее в тот день, когда мы познакомились. — Слышалось мерное пыхтение кислородного насоса. — Семя мое, а откуда взялась яйцеклетка — никто не знает. Обратный партеногенез.

— Что ты несешь?

— Ну, в одной из моих проб начался мейоз без яйцеклетки.

— В самом деле?

— Если яйцеклетка и была, то неизвестного происхождения.

Внезапно в Джорджине проснулась католичка. Перекрестившись и прошептав «Пресвятая Дева», охваченная благоговейным трепетом, она подошла к кроватке.

— Я знала. Я знала, что у Бога есть яичники. — Она схватилась за деревянное перильце и сосредоточенно сделала глубокий вдох. — Знаешь, кто перед нами? Мы становимся свидетелями одного из тех моментов, когда Бог въезжает на золотой колеснице в историю человечества и переворачивает эту историю вверх дном!

— Бог? — Мюррей крутнул погремушку. — Ты говоришь, Бог?

— Ну не тот Бог, который Бог, а тот Бог, который БОГ. Божественное! — Джорджина принялась загибать пальцы, перечисляя свой пантеон. — Дух Абсолютного Бытия, Мать Мироздания, Вселенская Мудрость, Высший Разум, Первичный Гермафродит.

— Я вообще-то не верю в Бога, — робко заметил Мюррей.

— Послушай, это событие невозможно объяснить, не прибегая к Божественному. У этого ребенка особая миссия. Девочка была ниспослана свыше!

— Да нет, Джорджина, есть масса других объяснений. Гипотеза о божественном происхождении — это уж слишком.

— А вырастить ребенка в банке, это, по-твоему, не слишком? Все уже зашло слишком далеко, Мюр. — Джорджина деловито шагала по комнате, переваливаясь с ноги на ногу и время от времени подфутболивая кипы грязного белья. — Непорочное зачатие, да это же сенсация! Видел «Предание преданий»? Евреи его, наверное, не догоняют. Представь, Джон Уэйн в роли центуриона поднимается на Голгофу и говорит: «Воистину этот человек — Сын Божий». Сын, понимаешь. А вот и второй сапожок к паре свалился. Потрясающе!

— Какой-то шутник поместил яйцеклетку в мою пробу, только и всего.

— Весь мир должен узнать об этом! Мы должны послать телеграмму Папе! Сначала Сын, а теперь Дочь! Ты понял?

Теперь Дочь, Дочь Божья. Мюррею стало не по себе. Он не верил в Бога, но не верил и в то, что какой-то шутник подсунул ему яйцеклетку.

— Папе? Папе Римскому? Никому я не хочу ничего рассказывать. Я жалею, что тебе рассказал. «Банку спермы раскололи», забыла? Что бы тут ни происходило, кто-то пытался ее убить. У нее уже есть враги. Враги, Джорджина!

Его подруга наконец угомонилась и плюхнулась на корзину с бельем.

Как обычно, в это время дня малышка проснулась, зевнула и задвигала коротенькими ручонками.

— М-да, — наконец сказала Джорджина и принялась рассеянно снимать с сушки носки и складывать их парами. — Ты абсолютно прав, Мюррей. Голгофа и все такое. Конечно, родной сестре Иисуса придется соблюдать осторожность.

По крайней мере до тех пор, пока она не осознает свою Миссию.

У Мюррея заколотилось сердце, а где-то в трахее пыхнул жаром огнедышащий червь.

— Она вовсе не сестра Иисусу.

— Ну да, сестра наполовину. — Джорджина хлопнула ладонью по стиральной машине, встревожив плод. — Не бойся, приятель, я тебя не выдам. Если я правильно поняла, она будет обычной девчонкой, как сотни других. Она и не слышала ничего о Боге. Имя выбрал?

— Имя?

Однажды утром, на четвертый день учебы в Ньюарке, она внезапно появилась в его автобусе: Джули Диринг, богатая и капризная, протестантская принцесса, как сказал бы папа. У нее было прекрасное выразительное лицо и немыслимо красивая фигура, от которой завелся бы даже испорченный будильник. Она уронила в проходе учебник по географии, а Мюррей его поднял. Дальше этого отношения не пошли.

— Джули. — Мюррей ткнул пальцем в темноволосую головку. — Ее зовут Джули.

— Красивое имя. Знаешь, у тебя же великолепные возможности. Джули так доступна, ты можешь заняться предродовым воспитанием. Говори с ней через стекло, Мюр, включай музыку, показывай ей слайды.

— Слайды?

— Ну да, портреты президентов, буквы алфавита. И приведи в порядок комнату, а? А то у тебя здесь как в сарае. Лично я на ее месте хотела бы видеть на стенах изображения животных, больше ярких красок. Погремушка — первый шаг в верном направлении.

— Конечно, — пробормотал Мюррей, — я понял, животные.

На лице Джули промелькнула улыбка, едва уловимая, будто котенок, взмахнувший хвостиком и скрывшийся в тумане. Сколько же в мире всяких мимолетных радостей, подумал Мюррей. Пусть не такая, как все, но это была его дочь, именно его и ничья больше. И не важно, откуда она взялась, с капустной грядки, от высшего разума или из ресницы Зевса. Она была его собственной.

— Я боюсь, Джорджина: взорвали институт. Я хочу, чтобы она жила…

— Как все. Обычная девчонка с улицы.

— Но ты правда думаешь, что она… от Бога?

— Прости, Мюр, она действительно дар Божий. И она здесь для того, чтобы перевернуть мир вверх дном.

Бом, бом, бом — раздалось из прачечной постукивание по стеклу, словно звон часов с курантами. Они ужинали при свечах. Электрические провода между мысом Бригантин и Маргейтом были повреждены из-за грозы. Джорджина подняла глаза и улыбнулась, не заботясь о том, чтобы подобрать прилипшую к губам макаронину.

— Кто-то прилетел к нам и стучится в окно, — проговорила она с набитым ртом. Ветер дул с континента. Мир вокруг казался чисто выметенным и вымытым до скрипа. — Это маленький ангел (Джорджина-неокатолик), крылатый феникс (Джорджина-языческая жрица).

Ветви росшего под окном кухни дерева нещадно хлестали в стекло. Мюррей вынул из кладовки газовый фонарь и зажег обе горелки. Вместе они торжественно прошествовали в прачечную. Джорджина взяла Мюррея под руку, и ее огромный живот, такой упругий и волнующий под мягким свободным пиджаком, нежно ткнулся ему в бок.

И вот свет шипящего фонаря выхватил из темноты ее — готовящегося появиться на свет младенца, упорно стучащего в стекло крошечным сжатым кулачком. Пузырь уже лопнул, наполовину залив резервуар околоплодными водами. Резко очерченные тени плясали на сосредоточенном личике. Учащенно пыхтел насос. Джули заворочалась, как во сне. И вдруг стекло пошло маленькими трещинами.

— Джули! — Мюррей кинулся к кроватке. Резервуар лопнул, как заварочный чайник под ударом молотка, осколки со звоном разлетелись, на матрац хлынули околоплодные воды. — Джули!

Господи, на лобике — кровь.

Он вынул мокрую орущую кроху из разбитого сосуда и, неловко задев локтем кроватку, прижал ребенка к груди. Капелька крови попала на белый шерстяной свитер Мюррея, и надо же, вид крови привел его в неизъяснимый восторг. У его девочки есть сердце, настоящее сердце, как у обычного младенца! Не какая-нибудь искра Божья, не сверхъестественная вибрация, а бьющийся комочек плоти. Она была ребенком, маленьким человечком, существом, которое можно было повести в Диснейленд или просто накормить мороженым.

Тут Мюррей заметил, что пуповина все еще соединяет дочку с плацентой. Роды не закончились. Но тут подоспела Джорджина со своим швейцарским ножом в руке. Она обрезала канатик и перевязала его узлом с проворством заправского боцмана.

— Получилось, Мюр! Мы приняли роды! — Она выдернула из сушилки наволочку и прижала уголок к ранке на лбу девочки. — Моя умница, моя красавица…

Безудержный плач перешел в мерное всхлипывание.

— Это всего лишь царапинка, Джули, солнышко.

Мюррей сам не мог сдержать слез. Он немного растерялся, но ведь он только что стал отцом. У него на глазах появился на свет его первенец. Приподняв тугой извивающийся сверток, он понял, что масса тоже может быть формой выражения прекрасного и тоже может стремиться к совершенству: каждая частичка тела маленькой Джули была на своем месте.

— Да, — хрипло выдохнул он, словно его девочка просто позвонила ему по телефону. Его объятия могли сломать малышке пару косточек, но у любви, он чувствовал, предел прочности очень высок. Чем крепче он обнимал дитя, тем спокойнее оно становилось. — Здравствуй, здравствуй, любимая.

— Тебе понадобится педиатр, — распорядилась Джорджина. — Я скажу доктору Спалос, что ты позвонишь.

— Женщина, конечно?

— Ах, ах! Да, еще нужно получить свидетельство о рождении.

— Свидетельство о рождении?

— Ну, чтобы она потом могла получить водительские права и все такое. Не переживай, я обо всем расспросила свою акушерку. Если у тебя нет семейного врача, тогда нужно заполнить бланк. Отошлешь его в Трентон, в бюро регистрации, вместе с пошлиной за заполнение. Это стоит три бакса.

Он посмотрел на Джули. Ранка на лбу засохла, на щечках запеклась кровь. Мюррей склонился над ней, и губки девочки случайно растянулись в подобие улыбки.

— Три бакса? И все? Всего три?

У Джорджины ее биолог-маринист появился на свет ровно через месяц после гипотетически божественного дитяти Мюррея. Биолог оказался девочкой с кожей цвета кофе, крепенькой живой мулаткой и, по твердому убеждению Мюррея, как две капли воды похожей на Монтгомери Клифта. Вместе новоиспеченные родители отправились в регистратуру городского департамента здоровья и получили необходимые бланки.

— Тут нужно вписать имя, — задумалась Джорджина. — Никак не придумаю ничего подходящего.

— Что, если Монти? — с готовностью подсказал Мюррей.

— Нет, хочется чего-то вселенского!

— Метеорита?

— А как тебе Феба?

— Вполне.

— Правда нравится? Феба была из титанов.

— То, что надо. Она просто вылитая Феба. «Феба», — вписала Джорджина.

То, что зачатие Джули могло произойти с легкой руки Духа Абсолютного Бытия, или Матери Мироздания, или Первичного Гермафродита, не освобождало Мюррея от переживаний по любому поводу и сетований на ограниченность своих отцовских способностей. Взять, например, насморк. Доктор Спалос все твердила, что девочка его перерастет. Но когда? Потом еще молочная проблема. Мюррей на разных распродажах собрал у букинистов два десятка пособий по уходу за ребенком, и все авторы дружно осуждали матерей, отказывающихся кормить грудью. Всякий раз, готовя новую порцию «Симилака», он читал этикетку и в глубине души желал, чтобы ингредиенты больше напоминали еду, а не спецсостав для супермена.

Ясными вечерами они с Джорджиной кормили детей прямо на пирсе.

— Здесь Джули ближе к своей маме, — сказала как-то Джорджина.

— Я ее мама. И мать, и отец — оба.

— Что ты, Мюр, как можно? — Джорджина переложила Фебу к другому соску. — Джули была послана. Грядет эра вселенской гармонии и синергетической конвергенции.

— Это все выдумки. — Мюррей взял вторую бутылочку. Джули была таким добросовестным сосунком. Ритмичное чмоканье попадало точно в такт волнам поступающей жидкости. — Никто не знает, откуда взялась эта яйцеклетка.

— Я знаю. Она еще ничего такого не учудила против законов физики?

— Нет.

— Это дело времени.

Куда бы ни отправилась Джорджина для развития маленькой Фебы — на карнавал, на ярмарку, на парад, посвященный двухсотлетию независимости США, — без Мюррея и Джули дело не обходилось.

— На Арканзас-авеню будут строить казино, — могла, например, сказать она. — Мне кажется, девочки должны посмотреть, как будут сносить старый отель. На все эти бульдозеры, крушильные установки. Идем?

И они отправлялись на Променад, чтобы посмотреть, как огромный железный шар, словно кара небесная, обрушивается на старенький отель, освобождая место для нового дворца.

Или:

— Железная дорога, Мюр! Этот шум, эти запахи, движение навстречу новому, неизведанному. Вот где жизнь кипит!

И они ехали на родину Мюррея в Ньюарк, забирались в депо, чтобы их девчонки впитывали в себя весь этот, надо полагать, ужасно познавательный хаос.

Первичный Гермафродит, или кто там еще, не поскупился для Мюррея на все то, что касается темной стороны отцовства. Закаканные пеленки Джули были ничуть не более привлекательны, чем у других детей, ушки болели не реже, а плач по ночам был не менее пронзительным и несправедливым по отношению к отцу. Временами Мюррею казалось, что у него украли его собственную жизнь. На «Герменевтике повседневности» можно было ставить крест. С тех пор как появилась Джули, Мюррей не написал ни единого нового слова. Спасибо, были ясли. По сути, только благодаря им он не тронулся. Это был садик фермера Брауна, если верить Джорджине, лучший в округе. Она сама отдавала туда Фебу три раза в неделю. Вот только няни, присматривавшие за детишками, немного раздражали Мюррея. Они были такими паникершами. Естественно, что дочурка Каца, такая смышленая и не по годам развитая, частенько заставляла их охать и ахать.

Не по годам развитая. Мюррей не мог этого отрицать. Уже на пятый день после появления на свет Джули перевернулась на животик. На Йом-кипур  она уже вовсю разгуливала по дому на четвереньках. Первое слово — «папа»-произнесла, когда ей едва исполнилось двадцать недель, а в восемь месяцев уже уверенно ходила с прямой спинкой и, выдвигая правую ножку, отмахивала левой ручкой. Причем это достижение доставило Мюррею немало хлопот, потому что примерно в полтора года к списку поверхностей, по которым она ходила — песок, трава и пол, — Джули прибавила еще одну — Атлантический океан.

Мюррей не верил своим глазам. Они отправились к морю на обычные вечерние купания, и, пожалуйста, эта девчонка как ни в чем не бывало побежала по поверхности пролива Абсекон.

— Джули, нет! — Мюррей бросился к воде и побрел по отмели. — Не делай этого!

Хочет повыделываться — пусть, он даже на небольшое чудо согласен, но только не это.

Она остановилась. Вода искрилась в лучах закатного солнца. Мюррей прищурился. Какое же она чудо! Стоит себе кроха, а вода тихонько плещет о лодыжки.

— Что случилось? — удивленно спросила девочка.

— Джули, здесь не ходят, а плавают.

— Почему? — Тоненький возмущенный голосок требовал объяснений.

— Ходить по воде нехорошо. Ну-ка, плыви ко мне!

И девочка нырнула. В несколько секунд она доплыла до отмели и уже шлепала к нему по усыпанной водорослями косе. «Крепышка, — подумал про себя Мюррей. — Такая не пропадет».

Может, он все выдумал? Может, дело было не в Джули, а в воде? Какое-нибудь резкое повышение содержания соли, обусловившее сверхплавучесть, вернее, непотопляемость. И все же, с учетом того, что где-то бродят люди, взорвашие Институт, и того, что произошло на Голгофе, сама мысль о хождении по воде, как по суше, приводила в ужас.

— И никогда больше так не делай!

— Прости, папа, я больше не буду, — пообещала ему дочурка, кротко улыбаясь.

В тот же вечер за ужином Мюррей рассказал Джорджине об этом случае.

— Я думаю, что сегодня утром в заливе резко повысилось содержание соли в воде, — поспешил он добавить.

— Не обманывай себя, Мюр. Мы стали свидетелями великой инкарнации. Хождение по воде! Представляешь? Потрясающе! — Сложив губы трубочкой, Джорджина втянула в себя макаронину. — Завтра идем в зоопарк.

— Не люблю я зоопарков. — Мюррей стряхнул с вилки комочек пармезана.

— Это еще почему? Боишься, что она слонов будет взглядом поднимать?

— Джорджина, я просто не люблю зоопарк.

Визит в зоопарк прошел замечательно. Мюррей показывал Джули животных, называя их, как Адам. Она повторяла названия своим тоненьким голоском. И Мюррей понял удивительную вещь: он никогда не догадывался, что можно кого-то так сильно любить, никто не проинформировал его на этот счет. Обычная девочка, говорил он себе, смышленая не по годам, ладно. Ну ходит по воде. Но в основном обычная маленькая девчушка.

После они отправились в парк, чтобы устроить небольшой пикник с хот-догами и особым витаминным салатом Джорджины. Неслышно подкрадывался вечер, выманивая из норок ночных гуляк-светлячков и вдохновляя сверчков на бесконечные трели.

— Посмотреть на нас со стороны — обычная американская семья, — сказала Мюррею его подруга. — И никто даже не представляет, что перед ними лесбиянка с ребенком, родившимся без отца, отшельник, живущий на старом заброшенном маяке, и Божественная Дочь. Кому придет в голову…

Джорджина изумленно умолкла. Джули занялась светлячками, построив их в настоящее созвездие.

— Теперь туда, — командовала она, и насекомые послушно перемещались в сторону. — Покружитесь…

Насекомые выстраивались в длинные призрачные нити, сплетались в косички, рисовали в воздухе причудливые узоры.

У Мюррея похолодело внутри. А Феба, эта миниатюрная копия Монтгомери Клифта женского пола, знай себе хохотала, ну просто визжала от восторга.

— Посмотри, что творится! — Джорджина судорожно сдавила булочку в кулаке, выстрелив в воздух огрызком сосиски. — Непостижимо! Вот это да!

— Это всего лишь светлячки, — жалобно, словно защищаясь, пролепетал Мюррей. — Нужно ей запретить.

Между тем Джули научила насекомых одновременно вспыхивать и принялась выстраивать их в буквы. Эй, би, си, ди…

— Запретить? Зачем?

— Ее враги только и ждут чего-нибудь подобного.

А перед ними в ночном воздухе уже колыхался живой плакат, вспыхивая надписью «Привет, папа». Джорджина улыбнулась.

— Я тут подумала, — заговорила она, как-то непривычно смутившись, — э-э… может, я лезу не в свое дело, но… Ты уверен, что правильно воспитываешь Джули?

— А?

— Ну, мне кажется, вполне логично, что сестра Иисуса Христа должна быть воспитана как христианка, католичка, я имею в виду.

— Чего?

— Как католичка. Лично мне это здорово помогло в юности. Я, пожалуй, запишу Фебу в воскресную школу.

Мюррей фыркнул.

— Никакая она не сестра Иисуса.

— Это мы еще посмотрим. В любом случае Джули пойдет только на пользу, если ты будешь воспитывать ее как католичку. Ну, или как протестантку. Я ничего против не имею, хотя это более скучное направление в христианстве. Пусть ребенок почувствует свои корни. Понимаешь, что я имею в виду? Рождественская елка, пасхальные яйца. Детишкам нужны корни.

— Пасхальные яйца?

— Я просто пытаюсь рассуждать логически, вовсе не хотела тебя обидеть.

«Хочу колу», — весело мигали светлячки.

Обидеть? Вот именно, что она его обидела. И все же на следующий день в обеденный перерыв он предпринял вылазку в «терра инкогнита» под названием «Иисус» — отправившись на другой конец городка на Огайо-авеню в книжную лавку «Свет истины». Он и надеялся, и боялся, что предполагаемый отпрыск Бога поведает ему что-то о его Джули.

— Что вас интересует? — обратилась к нему служащая лавки, худенькая пожилая женщина, напомнившая Мюррею цветок, засушенный между страницами книги. — Вы один из этих евреев?

— Из каких «этих»?

— Преподобный Милк говорит, что с приближением Второго Пришествия, — женщина расплылась в улыбке, — евреи начнут обращаться в христианство.

— Посмотрим.

Прямо над головой у Мюррея висела репродукция — толпа пилигримов, заполнившая крестообразный мост, стекала к золотому, величественному, похожему на крепость городу под названием Новый Иерусалим.

— Скажите, мне обязательно покупать всю Библию или можно приобрести только ту часть, что касается Иисуса?

— Вся Библия касается Иисуса.

— Нет, я имею в виду без Торы?

— Конечно.

Иисус был повсюду: книги об Иисусе, брошюры, плакаты с изображением Иисуса, сервировочные салфетки, кофейные чашки, настольные игры, футболки, пластинки, видеокассеты. Мюррей снял с полки Новый Завет.

— Версия короля Иакова? — Продавщица махнула перед Мюрреем брошюрой под названием «Благая весть для современного человека». — Я бы для начала посоветовала вот это.

Король Иаков. Месяц назад на распродаже у Херба Мельхиора Мюррей откопал биографию самого образованного монарха Англии после Альфреда Великого. Версия английского короля Иакова I была хорошей стартовой площадкой, надежной точкой опоры для вставших на путь постижения Иисуса.

— Нет, я возьму Иакова. Сколько с меня?

— Для новообращенных — бесплатно.

— Я вовсе не новообращенный.

— Сказать по правде, мы скоро сворачиваемся. Нам отказываются продлевать аренду. Знаете, сколько «Международные курорты» дают хозяину за это место? Восемьсот тысяч долларов. Вы можете себе представить?

В тот вечер Мюррей открыл для себя Евангелие. И понял, что это не для него. Ощущение было такое, словно копаешься в чужом белье или ведешь чужую машину. Но он настойчиво продирался сквозь дебри, раскапывая одно волнующее событие за другим.

Вот партеногенетическое зачатие.

А вот случай с хождением по воде.

Голгофа…

Он даже нашел место, где речь шла о покушении на жизнь младенца: «Тогда Ирод… послал избить всех младенцев в Вифлееме и во всех пределах его, от двух лет и ниже…»

Мюррей закрыл почтенного короля Иакова. Иисус, эта парадоксальная личность, чья жизнь была принесена в жертву божественной миссии, этот пассивно сносивший нападки пророк, позволивший себя убить, когда ему не исполнилось еще и тридцати трех лет, этот иудей, который, даже воскреснув, так и не зашел утешить осиротевшую мать и родных. Неужели Джули — сестра такого человека?

Нет, ему больше нет дела до Джорджины с ее безумными идеями. Новый Завет — на полку. Все это сущий бред.

И в самом деле, в течение последующих месяцев ничего, пусть даже отдаленно противоречащего законам природы, в юго-восточном Нью-Джерси не произошло.

Как и большинство представителей его рода, кот Спиноза любил похвастаться своей охотничьей доблестью. («Ты ведь гордишься мной, хозяин, разве не здорово возглавлять в этом доме пищевую программу?») Но если коты, жившие в глубине континента, охотились на мышей и белок, Спиноза специализировался на морских жителях. Джули уже было четыре года, когда одним морозным февральским днем кот ввалился в дом с добычей в зубах.

— Что это? — встрепенулась девочка.

— Краб, — объяснил Мюррей. — Дохлый.

Спиноза поднес добычу к каминной решетке, словно собираясь поджарить краба, потом бросил его на пол, перевернув кверху брюшком.

— Но он такой славный…

Придерживая краба лапой, Спиноза принялся грызть клешню.

— Пошел вон! — прикрикнул на кота Мюррей, и тот серой тенью метнулся прочь, оставив бездыханную жертву поджариваться у огня.

Еще минуту назад всецело поглощенная цветными карандашами Джули подбежала к камину.

— Я не хочу, чтобы крабик был мертвым.

— Мне очень жаль, солнышко.

Она ткнула краба в брюшко желтым карандашом.

— Немедленно оставь его в покое, — строго приказал Мюррей.

Девочка снова ткнула краба карандашом, на этот раз зеленым.

— Бедный мистер Краб. — Теперь красным.

— Оставь его в покое!

И тут у краба дернулась одна клешня, словно тростник на ветру. Весело хохоча, Джули пощекотала бедное существо фиолетовым карандашом. И вскоре все восемь крошечных ножек двигались, неуклюже загребая воздух.

— Это нехорошо, Джули, прекрати!

Но краб уже перевернулся на брюшко: кувыркнулся, опершись большой клешней об пол. Что-то заставило Мюррея обернуться. Спиноза прижался к земле, готовый броситься на жертву. Мюррей подхватил кота на руки, едва удерживая маленького хищника, возмущенно шипевшего ему в свитер.

С невероятной скоростью краб бросился наутек. Джули едва успела открыть перед ним дверь, как он тут же плюхнулся на крыльцо. Спиноза не переставал разъяренно мяукать, возмущенный внезапным нарушением естественного порядка.

— Джули, я с тобой с ума сойду!

Вот уж точно. Торжественная процессия — краб, маленькая девочка и мужчина с котом на руках — прошествовала по молу. Забравшись на высокий валун, краб оттолкнулся всеми восемью ногами и прыгнул в воду.

— Не смей больше этого делать! — возопил Мюррей. Спиноза наконец вырвался, убежал к воде и принялся расхаживать по берегу, отчаянно мяукая. — Слышишь?! — «Тогда Ирод послал избить всех младенцев…» А эта маленькая мерзавка просто сияет, довольная и самоуверенная. — Не смей!

Она подошла, и он ударил ее.

И оба застыли в ужасе от происшедшего. Мюррей никогда раньше не бил ее, это была первая пощечина. Кожа быстро краснела, во всю щеку разливалось пятно, словно пролитый томатный сок.

Секундная пауза. И тут же — пронзительный визг:

— Ты меня ударил! Ударил!

— Не смей больше вытворять этих… этого. Впредь никакого хождения по воде, никаких алфавитов из светлячков, ничего. Они же только и ждут от тебя чего-нибудь такого, ждут, понимаешь?

— За что ты меня ударил?! — Слезы заливали обе ее щеки.

— Они же тебя заберут.

— Кто — они?

— Они.

— Заберут? — Джули потерла щеку, словно баюкая разболевшийся зуб. — Заберут меня?

Мюррей подался вперед, как бы подставляясь для ответного удара. Девочка обрушила ему на грудь свои кулачки и в следующую секунду, словно сменив па в танце, уже сопела, уткнувшись носом в его свитер. Мюррей крепко обнял дочь.

— Что, зверушки должны оставаться мертвыми? — раздался приглушенный голосок.

— Угу.

— У других детей есть мамы…

Он млел от восторга, слушая, как колотится ее сердечко.

— Я тебе за маму.

— Моя мама — Боженька.

— Что ты такое говоришь, Джули?

— Я знаю. — В бирюзовых глазах Джули все еще блестели слезы.

— Это тетя Джорджина сказала тебе?

— Нет.

— Скажи честно, Джорджина, да?

— Нет.

— А откуда ты знаешь, что твоя мама Боженька?

— Знаю, и все.

Мюррей отстранил от себя дочь и посмотрел ей в глаза.

— И что, Боженька… приходит к тебе?

— Она даже не говорит со мной. Я слушаю, слушаю… Хоть бы словечко шепнула. Так нечестно!

Не говорит. Это была самая приятная новость, услышанная Мюрреем с тех пор, как Габриэль Фростиг объявил о развитии зародыша в колбе с его пробой.

— Послушай, Джули, это хорошо, что она с тобой не говорит. Боженька иногда просит своих детей совершать всякие безумства. Это хорошо, понимаешь?

— Наверное.

— Правда?

— Угу. А куда крабик ушел? Он своих друзей ищет, да? Внезапно на Мюррея навалилась смертельная усталость.

— Да. Друзей. Это хорошо, что Боженька с тобой не говорит.

— Я поняла.

Усталость, да. Но что еще он чувствовал, когда они молча стояли на пирсе? Пожалуй, вполне оправданную жалость к себе, решил Мюррей. Другие отцы сбивались с ног, отучая своих дочерей. от наркотиков, вытаскивая их из тюрьмы, пропихивая в Принстон. И только Мюррею Джейкобу Кацу приходилось ограждать свою дочь от трагического финала на том ужасном холме, куда рано или поздно попадали все те, кто умел оживлять дохлых крабов.

 

Глава 4

Мелькал раздвоенный язык, яд капал с хищных клыков, черная змея отчаяния вползла в душу преподобного Билли Милка. Он шел по набережной, предаваясь тяжким раздумьям. Тщетно, все тщетно, Господь оставил его. Семь — это многократно повторенное число Откровения, — семь долгих лет Билли не получал от Небес наставлений. Раньше голоса серафимов внушали ему, что только он избран призвать Иисуса и облаченное в белые одежды воинство числом сто сорок четыре тысячи, шествующее перед его внутренним взором, чтобы предать священному огню развратный Вавилон. Этот красочный внутренний спектакль достиг кульминации в 1984 году. Именно тогда произошло невероятное событие, убедившее Билли, что и серафимы, и белое воинство были действительно ниспосланы ему Богом, а не являлись болезненными галлюцинациями.

Он принимал душ, как вдруг миссис Фостер, обычно такая обходительная и тактичная, рывком отодвинула полиэтиленовую занавеску, и теперь единственным прикрытием для грешной плоти Билли служил разве что пар.

— Он видит! — воскликнула она.

— Видит? Кто?

— Тимоти видит!

— Что вы имеете в виду?

— Его глаза! Он прозрел!

Как был голый, Билли выбежал из ванной. Это была правда. Столы, стулья, ложки на столе, семейную Библию, портрет матери на камине, мыльную пену на теле отца — его голубоглазый мальчик все это видел.

— Тимоти, что произошло?

— Мне подарили зрение!

Зрение! Его сын видит! Мальчик, который видит, может играть в Детской Лиге, ходить в цирк, смотреть, как отец проповедует с кафедры, он может кататься на коньках и на лыжах, ездить на десятискоростном велосипеде.

— Кто подарил?

— Ангелы. Они подарили мне глаза!

Но после этого незабываемого события наступил ужасный провал, Господь словно забыл о нем. Семь долгих лет — ни единого знака, ни малейшего подтверждения свыше. Теологические инстинкты Билли подсказывали ему, что Атлантик-Сити и есть этот самый Вавилон, описанный в Откровении. Всякий раз, приезжая в этот город, он ждал благословения Небес, но глаз-фантом по-прежнему застилала дьявольски непроглядная пелена.

Он переключился на другие города: Майами с его наркотическими магнатами, Сан-Франциско с его гомосексуализмом, Нью-Йорк с его подростковой преступностью, — но тщетно, все было тщетно. Почему Господь не открывает ему его предназначения, неужели правда зрение вернулось к Тимоти ценой утраченной Билли способности внутреннего видения?

«Да не оставит надежда всякого, сюда входящего», — провозглашала неоновая вывеска, вспыхивающая над входом казино «У Данте». Набрав побольше воздуху в грудь, Билли прошел через холл отеля и оказался в казино, пульсирующем накалом страстей. Вдоль обитых велюром стен верхнего яруса выстроились «однорукие бандиты» и покерные видеоприставки. Шумно вертелся громадный диск с надписью «Колесо фортуны», мелькали вселявшие надежду круглые числа, звякали колокольчики, звенел монетный каскад, едкий табачный дым заставлял слезиться единственный глаз Билли — если Вавилон не здесь, то где же?

Он спустился ниже. На втором ярусе улыбающиеся банкометы в кроваво-красных смокингах заправляли за карточными столами. Ниже крупье, с изображением клевера на отворотах пиджаков, надзирали за столами для азартных игр. Пройдя все круги ада, Билли наконец оказался в преисподней, в центре которой вертелось массивное колесо рулетки, приковавшее к себе взгляды стоявших вокруг разодетых игроков. Каждый из них, казалось, чувствовал себя здесь как дома. Каждый, казалось, знал, где находятся электропробки, где течет водопроводный кран, какие секции ковра пора заменить. Несмотря на многократное посещение подобных заведений, Билли так и не понял, чем вызвано подобное ощущение.

Новый Иерусалим. Нью-Джерси. Несомненно, здесь и стоять Граду Всевышнего. Билли даже произвел некоторые подсчеты. Штат Садов  и государство Израиль занимали одинаковую площадь: 7892 квадратных мили, в зависимости от того, как провести границы Израиля.

Шарик сделал свой выбор, рулетка остановилась. Игроки бесстрастно подсчитывали прибыль и потери, делали новые ставки, складывая жетоны аккуратными стопочками, как провинциальные матроны — крекеры в своих буфетах.

И тут свершилось. После долгих лет сна пробудился глаз-фантом.

От вращающегося колеса рулетки поднялась призрачная ладонь и поплыла к нему, как душа нерожденного младенца. Указывая ему дорогу бледным пухлым пальцем, она вывела его из преисподней, провела по кругам ада и направила на скрещение улиц Сент-Джейкоб и Пасифик, туда, где в холодном свете уличного фонаря стоял газетный автомат.

Билли опустил в ячейку два четвертака и получил на руки экземпляр «Сладкой жизни», газетенки, напечатанной на тонкой оберточной бумаге. С первой страницы на него устремила взгляд, полный сладострастия, молодая женщина в блестящем, словно из фольги, неглиже. Ее кожа была пронзительного оранжевого цвета, словно фотография сделана с экрана телевизора начала шестидесятых. «Триш, — гласила надпись на фотографии, — звонить 239-99-99».

«И на челе ее написано имя: тайна, Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям земным».

Вот оно! Долгожданный знак! Если уж Великая Блудница главы семнадцатой появилась в Атлантик-Сити, разве это не тот же самый Вавилон, который Господь жаждет стереть с лица земли? Билли ознакомился с предложением. Бэбс в бикини из металла, с волнующей копной рыжих волос. Джина в «съедобной пижаме» из взбитых сливок и с взмывающими кверху, словно сопла самолета-истребителя, бровями. Дженни, черненькая и приветливая, как Суламифь из «Песни песней». Беверли с каскадом белокурых волос, пухлыми губами, в пурпурно-красной рубашке… «И жена облечена была в порфиру и багряницу…» В пурпурной рубашке!

Та же самая призрачная рука отвела Билли к телефонной будке и набрала номер Беверли.

— Алло, — раздался тягучий воркующий голос.

— Мне понравился твой портрет, — не раздумывая, сказал Билли.

— Как тебя зовут?

— Билли.

— Так что, встретимся, Билли?

— Если можно, сегодня.

— Я постараюсь втиснуть тебя около полуночи и готова поклясться, что не пожалею об этом. Ты ведь милашка, а? У тебя такой сексуальный голос, ты меня уже заводишь.

Билли задохнулся от возмущения и чуть было не повесил трубку, но все же заставил себя говорить.

— Особенно мне понравилась твоя пурпурная рубашка, если можно…

— Ты хочешь, чтобы я ее надела?

— Да, пожалуйста.

— Ну конечно, милый.

— И еще, Беверли. Я служитель Господа, для меня это будет необычным опытом, чем-то вроде эксперимента.

— Я в курсе, отче. Вы, ребята, экспериментируете больше, чем весь физический факультет Принстона.

Он договорился о встрече в Первой Церкви Откровения Святого Иоанна Оушен-Сити, поскольку только здесь он мог выяснить, действительно ли Беверли была «матерью мерзостям земным». Когда он подъехал, она уже стояла на высоких мраморных ступеньках в широком, туго подпоясанном плаще, с сумочкой через плечо.

— Церкви мне еще не приходилось обслуживать, — кокетливо заметила девушка. Подойдя ближе, Билли брезгливо сморщился. Фотография в газете льстила своей модели, умалчивая о морщинах и редких ресницах. — В склепе бывала, даже на чертовом колесе, но такое — в первый раз. — Она закусила кончик белокурого локона. — Мне нравится твоя повязка, курчавенький.

Билли провел Беверли в залу, зажег свет и указал на мрачно-торжественное полотно с изображением распятого Спасителя над грудой черепов, сваленных у ног его, — этой горькой пародией на дары, принесенные волхвами.

— Ты знаешь, кто это?

— Конечно, отче. — Шлюха распахнула плащ, и вдруг оказалось, что она стоит перед ним, облаченная в порфиру и багряницу. — Я надела то, что ты просил.

— Благодарю. Ответь мне, кто это.

— Это будет «Америкен экспресс», «Мастер кард» или «Виза»?

— «Виза». — Билли вынул из бумажника кредитную карточку. — Кто это?

— Иисус. — Беверли взяла карточку и вынула кожаный футляр, наподобие того, в каком Билли хранил свои запонки. — И как мы все оформим? Стандартный вариант, или мы расположены…

— Стандартный. Ты знаешь, почему он на этом кресте?

— Да уж. Восемьдесят пять долларов, годится?

— Годится. — Билли повел ее в неф, погруженный в торжественную тишину. — Верь в него, сестра моя. — Он щелкнул переключателем, приглушая свет люстры. — Его кровь исцелит тебя.

— Ага. — Беверли уверенно шагала вдоль прохода. Ни дать ни взять невеста Антихриста, подумалось Билли. — Ну и как мы предпочитаем? — спросила она. — На полу или на скамье? — Девушка открыла свой кожаный футляр, в котором, как оказалось, было пять тонких пробирок, наполненных голубой жидкостью разных оттенков. — Я думаю, алтарь тоже имеет неплохие возможности. — Подойдя к передней скамье, она расставила пробирки и принялась раскупоривать их. — Позвольте ваш пальчик.

— Что?

— Пальчик, милый. — Беверли вынула из футляра одноразовую иглу и тонкую стеклянную трубку. — Не бойся, больно не будет, я настоящий спец. — Ее мастерство и правда впечатляло: уверенный укол — и яркая нить крови Билли побежала по стеклянной трубке. Девушка осторожно опустила по три капельки в каждую пробирку. — Не обижайтесь, отче. — Запечатав первую пробирку, она подняла ее к свету. — Со всеми вашими экспериментами излишняя осторожность не помешает. — Последовала вторая пробирка, третья, четвертая… — Отлично, отче, можно без презерватива, если только он не входит в условия эксперимента.

До сих пор вожделение было для Билли абстрактным грехом, соблазном, но сейчас оно приобретало четкие очертания, выливаясь в доказательства, утверждаясь, как знамение свыше. Ну кто иной, кроме Великой Блудницы Вавилона, вел бы себя вот так, бесстыдно сбросив пурпурное одеяние и растянувшись на алтаре, бросая вызов Небесам своей обнаженной грудью? Она поманила его к себе, и он послушно пошел к ней, тем самым сделав доказательство неоспоримым. Кто, как не «мать мерзостям земным», заставила служителя Господа лечь с ней? Скрипя зубами, он позволил ей расстегнуть ему ремень, ширинку и спустить штаны вместе с широкими боксерскими трусами до колен.

— Ты примешь Иисуса Христа? — спросил он.

— Ну конечно, все, что там у тебя есть.

— Примешь?

— Не сомневайся.

С этого мгновения их действия озарились огнем спасения, сладковатый запах Беверли превратился в благовоние, ее белое вздрагивающее тело стало храмом, ее нежные чресла — новорожденным ягненком. Они поцеловались, соединились. Алтарь словно проваливался под ними — это херувимы возносили их к Небесам. Крестить можно по-разному, есть столько возможностей! Можно водами Иордана, как Иоанн, можно Святым Духом, как Иисус…

Щедрая порция крестильной жидкости излилась из Билли, завершив искупление Беверли. Смеясь и воркуя, она скользнула с алтаря.

— Я бы хотел ее купить, — сказал Билли.

— Купить ее? — Все еще в костюме Евы, Беверли уселась на переднюю скамью и вставила кредитку Билли в маленькую портативную машинку.

— Твою рубашку.

— Дай подумать. Пятьдесят баксов, идет? — Высунув кончик языка, она впечатала его адрес. — Всего получается сто тридцать пять. Подпишись вот здесь, солнышко.

Он подписал. С радостью. Это была ночь небывалой победы Христа, разоблачения и спасения Вавилонской Блудницы. Раскрылось подлинное название города, упрочилась вера Билли в свою миссию. И все же он понимал, что перед ним непростая задача. Каким-то образом он должен увлечь за собой паству, в данный момент больше озабоченную налоговыми льготами и счетами врачей-ортодонтов, чем Вторым Пришествием, сделать из них настоящих воинов.

Тимоти. Все началось с него. Благодаря тому чуду удивительного прозрения Билли знал, что воля его — это воля Господа, и свято верил, что найдет способ убедить своих прихожан в эсхатологической необходимости сожжения города. Да, Дороти Мелтон, ты со своей смехотворной шляпкой была избрана в армию Спасителя. И ты, Альберт Дюпре, пусть ты едва только слез с иглы. Близок день, когда вы обрушите кару небесную на Вавилон. Что касается тебя, Уэйн Аккерман, король страховых агентов, то ты, брат мой, встретишь двухтысячный год, возводя стены Нового Иерусалима, этой великой безводной пристани, которой предначертано снова встретить на земле Иисуса.

— Спокойной ночи, котик, — проворковала Беверли, набрасывая плащ. Она упаковала свой лабораторный инвентарь. Так же уверенно прошагала по проходу к двери и исчезла за ней, отправившись обратно в Вавилон, именуемый Атлантик-Сити.

С открытыми глазами, облаченная лишь в прохладные воды пролива Абсекон, ты начинаешь погружение. Все ниже, ниже спускаешься ты, к заветной пещерке твоего детства, где жили твои питомцы. Мимо проплывает серебристая стайка трески, и ты случайно улавливаешь обрывки их болтовни. А вот интриганки-медузы о чем-то заговорщически шепчутся. Но тебе недосуг прислушиваться к их разговору, тебе не дают покоя другие, более важные вопросы: природа твоего божественного происхождения, Никейский Собор, секс.

Сейчас 1991 год, и миру нет дела до проблем семнадцатилетних девушек.

Согласно одной из книг твоего отца в 325 году нашей эры византийский император Константин созвал собор в малоазиатском городе Никее. Его целью было положить конец продолжительным распрям, охватившим христианский мир. Грубо говоря, решить, был ли Иисус лишь посланником Божьим, как считал Арий из Александрии, или же самим Богом, как утверждал архидиакон Афанасий. Вначале, как выясняется, собор склонился к очевидному: посланец. В Евангелиях встречается эпитет «Сын Божий» наряду с куда более скромным «Сын человеческий». Во второй главе Деяний ученик Петр назвал Иисуса «Мужем, засвидетельствованным от Бога». А в Евангелии от Матфея в 19-й главе, когда кто-то назвал Иисуса «Учитель благий», он сделал замечание: «Что ты называешь меня благим? Никто не благ, как только один Бог».

Но погодите, возникает проблема. Стоит только ввести термин второстепенного божества, как стирается граница между вашим бесценным иудаистским монотеизмом и римским язычеством. Вы делаете шаг назад. Вот почему Собор навсегда утвердил Иисуса как «Истинного Бога, сотворившего вначале». И даже сейчас, в 1991 году, Церковь проповедует никейское вероучение.

Как и твой предшественник Иисус, ты знаешь, что ты не Бог. Божество — да, но сотворец Вселенной — вряд ли. Если ты выйдешь на пирс и провозгласишь: «Да будет свет!» — может, пара неоновых вывесок в городе и загорится, но звезд на небе не прибавится. Дети Божьи не создают галактик, они не придумывают новых биологических видов, не останавливают время и не уничтожают Зло одним щелчком божественных перстов. Часто вспоминают о том, что Иисус исцелял прокаженных. Да, но он не избавил землю от проказы. Твои возможности имеют свой предел, как и долг твой — свои границы.

Мимо проплывает каракатица, щупальца ее извиваются в медленном древнем танце.

Люди часто спрашивают, есть ли Бог на свете. Конечно, есть. Как он выглядит — вот вопрос. Что это за Бог, который запихивает свою единственную дочь, словно маринованную селедку, в стеклянную банку и отфутболивает на землю без малейшей подсказки о ее предназначении? Что же это за Бог, который продолжает игнорировать эту самую дочь даже после того, как она исцеляет слепого мальчика, в точности выполнив его распоряжение? Целых семь лет прошло с тех пор, как ты вылечила Тимоти. Никто никуда тебя не забрал, но и мама не объявилась.

Ты никогда не забудешь вечер признания.

— Три года назад, папочка, я совершила ужасную вещь. Я вернула одному мальчику зрение.

— Что? — простонал отец, от неожиданности забыв закрыть рот.

— Мне показалось, Бог хотел, чтобы я это сделала.

— Он что, тебя заставил? Он разговаривал с тобой?

— Нет, просто меня перемкнуло. Только, пожалуйста, не бей.

Он тебя не ударил. Вместо этого твердо сказал:

— Выбьем это у тебя из головы раз и навсегда.

И тут он схватил тебя за руку и потащил к старенькому «саабу».

— Что выбьем?

— Посмотришь.

Он повез тебя через мост в Атлантик-Сити.

— Куда мы едем?

— Узнаешь.

— Куда?!

— Навестить моего друга с пожарной станции.

Ты знала, что папины приятели, медики с пожарной станции, брали у него кровь для тебя, когда ты еще находилась в эктогенетической камере.

— Мистера Бальтазара?.. Мистера Каспара?

— Херба Мельхиора. Ну и как оно, исцелять людей?

— Ничего.

«По-моему, тогда я испытала оргазм, хотела признаться тебе, но промолчала».

— А я-то думал, что могу тебе доверять.

— Ты можешь мне доверять.

Он припарковался у Благотворительной больницы Атлантик-Сити. И тут ты вспомнила, что у мистера Мельхиора рак легких.

К этому времени папа немного успокоился.

— Если хочешь, мы можем вернуться.

Он надеялся, что ты скажешь, да, давай вернемся. Но это его замечание насчет доверия здорово тебя разозлило.

— Нет.

На лифте вы поднялись на шестой этаж в отделение онкологии. Задрав нос, ты прошла мимо процедурной. Но вот вы оказались в этом ужасном коридоре. Окопная война, панорама ближнего тыла, подумалось тебе: вокруг суетятся санитары, на передвижных носилках стонут жертвы, поникли на штативах капельницы, словно лишенные тела органы. Вы попали в царство боли. Она сочилась сквозь стены, осиным роем кружила в воздухе.

— За что мне это? — сокрушался тощий чернокожий парнишка, идя под руку с матерью к комнате для посетителей. — Почему я не могу согреться? — И он плотнее запахивал на своей впалой туберкулезной груди теплый махровый халат.

— Папа, это низко.

— Я знаю. Но я люблю тебя. — Он повел тебя к палате 618. — Готова приступить?

Ты оперлась о косяк открытой двери. За ней на больничных койках дрожали охваченные лихорадкой двое больных.

— Раз уж мы здесь, можем заодно помочь соседям Херба по палате, — продолжал папа, — у них болезнь Ходжкина.

Сердце бешено колотилось, желудок сжался, тошнота подступила к горлу, ноги почему-то стали ватными. Ты шагнула назад.

— Есть еще 619-я палата. И 620-я. И 621-я. В субботу махнем в Филадельфию, там столько больниц! На следующей неделе займемся Нью-Йорком.

— Нью-Йорком? — Ты ощущала себя так, словно плывешь на айсберге, одна на всем белом свете, беспомощная и замерзающая насмерть.

— А там Вашингтон, Балтимор, Кливленд, Атланта. Не ты создала этот мир, Джули, и не тебе заботиться о его чистоте.

Еще один шаг от двери.

— Но…

Папа схватил тебя за руку и потащил в комнату для посетителей. Мать укутала мальчика в одеяла, и, прижавшись Друг к другу, они плакали вместе, дрожа то ли от лихорадки, то ли от рыданий. Вы с папой сели на пропитанную запахом смерти и отчаяния кушетку.

— Доченька, тебе выбирать, — сказал он. — Если пойдешь по верхам, то попадешь в западню и будешь страдать. — В телевизоре раздался взрыв восторга: участник конкурса выиграл поездку в Испанию. — Пойдешь понизу — будешь жить.

— Разве лечить людей — это плохо? Папа как-то сразу побледнел.

— Ну хорошо, — повысил он голос. — Если ты отказываешься понимать. — Он вынул бумажник и достал из него пожелтевшую и потертую газетную вырезку. — Джули, я вовсе не хочу тебя пугать, это может быть простым совпадением, но смотри: едва я успел вынести тебя из Института, как кто-то взорвал все здание.

«Банка спермы лопнула!» — прочла Джули заголовок.

— Взорвал?.. — пролепетала ты, ощутив внезапное головокружение. — Ты хочешь сказать, что они…

— Возможно, это совпадение.

— Но кто, кто хотел убить меня?

— Никто. Я лишь пытаюсь тебе втолковать, что ты должна быть максимально осторожна. Если Богу будет угодно, чтобы ты себя проявила, он подаст тебе знак.

Это произошло в восьмом классе, и с тех пор твоя Божественность пребывала под строгим самоконтролем. Ты пресекала малейшее желание вмешаться в естественный ход событий.

Институт уничтожен. Его взорвали. Смели с лица земли, как замок Боадицеи.

Отводя душу в единственном дозволенном чуде, ты с наслаждением вдыхаешь из воды живительную порцию кислорода. У тебя есть жабры, а поэтому радость первого благословенного глотка воздуха, которую испытывает ловец жемчуга, поднявшись на поверхность, тебе незнакома. Но в остальном ты твердо намерена вкусить все радости жизни, даруемые плотью. Если прав твой парень, выросший в семье католиков, Бог придерживается строгой недвусмысленной этики. Ущербное тело — совершенная душа, слабая плоть — сильный дух. И, бросив вызов, ты стала почитателем плотских утех, всевозможных мирских радостей. Ты не сторонница гедонизма, как Феба, тебе ближе эпикурейство. Отдавая дань плоти, ты с упоением поглощаешь пиццу с пепперони, пьешь диетическую колу, принимаешь язык Роджера Уорта в свой очаровательный ротик и наслаждаешься солоноватым запахом собственного тела, играя в баскетбол за команду «Тигриц». Вот так-то, мама. Вот тебе.

Месть плоти — лучшее, что можно было придумать.

Вот и пещера. Забираясь в нее, ты замечаешь, как между ногами расплывается небольшое облачко крови, но давление воды тут же останавливает кровотечение. Вот уж на что не приходится жаловаться. Тело, предоставленное тебе Богом, как пристанище изгнаннику, вещь что надо. Функционирует безупречно.

Твоего маленького зоопарка не стало. Звезда, камбала, краб, омар — их больше нет. Только губка Аманда осталась, да и та как будто приуныла в своем гнездышке из морских водорослей. Благодаря мистеру Паркеру, учителю биологии, ты знаешь, что перед тобой Microciona prolifera, обычно обитающая в устьях рек вдоль северного побережья Америки.

— А где все? — спрашиваешь ты.

— Умерли, — отвечает Аманда. — Болезни, старость, окружающая среда. Я одна уцелела. Бессмертие — единственное, что есть во мне примечательного. Разруби меня на части-и каждый кусочек регенерирует.

— Знаешь, мне кажется, я тоже бессмертна.

— Что-то не похоже, Джули.

— Бог хочет, чтобы я жила вечно.

— Возможно, — телепатирует губка.

— Так и есть.

— Кто знает?

Ты бороздишь ногой песчаное дно, выворачивая камни, ракушки и наконец находишь. Да, вот он, тот самый скелет, который ты впервые обнаружила, когда тебе было десять лет. Поддавшись внезапному порыву, ты ударом ноги ломаешь шейные позвонки, вздымая песчаные протуберанцы.

Прижав череп к груди, ты плывешь навстречу приглушенному солнечному свету. Как же ты любишь свое тело, пусть даже несколько полноватое. Ты обожаешь эту золотистую кожу, пышные волосы, слегка асимметричную грудь, пульсирующие жабры. Вот так-то, мама. Стоя у входа в пещеру в облаке менструальной крови, окружившем тебя подобно ауре, ты машешь на прощание Аманде, отталкиваешься от песчаного дна и начинаешь восхождение навстречу солнцу сквозь тридцатиметровую толщу соленой воды.

Из душа хлынула благодатная струя, смывая пот игры, но не ее позор. Джули играла хорошо, все мячи в корзину послала, даже с дальней дистанции, заработала для команды пятнадцать очков, сделала шесть удачных подач и приняла семь пасов. Она четыре раза перехватывала мяч. Все зря. «Везучие собаки» из Высшей лиги Атлантик-Сити жестоко побили «Тигриц» с мыса Бригантин со счетом 69:51.

Джули закрыла кран и поплелась из душа — самый несчастный защитник во всем округе.

В раздевалке никто не проронил ни слова. В Высшей лиге мыса Бригантин поражения не обсуждались. Вытираясь, Джули повторяла про себя, что она скажет Фебе. «Ну конечно, конечно, я могу выигрывать, когда вздумается. Могу загнать этот дурацкий мяч в корзину хоть с центра площадки, если захочу. Не учи меня жить, Спаркс».

— Я не учу тебя жить, — твердила на следующий день Феба. — Я просто объясняю тебе, что ты можешь слегка корректировать чужие броски. Не обязательно самой демонстрировать сверхъестественные физические возможности. Никто ничего не заметит. — Под звон посуды и неутихающий столовский гул они нашли наконец свободный столик и водрузили на него подносы. — Если в Сент-Бейзил вы проиграете не больше двенадцати очков, я уйду с шестьюдесятью долларами. Само собой, половина твоя.

Джули с досадой посмотрела на поднос. Почему ей с таким трудом удается сохранять более-менее приличную фигуру, в то время как Феба лопает одни сладости и хоть бы грамм прибавила?

— Я не собираюсь сачковать только для того, чтобы ты могла заработать тридцать долларов.

— Сачковать — значит проигрывать, а не выигрывать. — Феба запихнула в рот пирог с меренгой и лимоном. — Послушай, Кац, думаешь, легко быть твоей подругой? Ты думаешь, мне по фигу? Ты сваливаешься с небес со всеми твоими способностями, на свете есть какой-то Бог, которого никто не видел, а я должна себе помалкивать в тряпочку? Да я скоро чокнусь от всего этого. И мама тоже.

— Потерпи. Моя миссия еще не определилась.

— Я и терплю. — Феба доедала пончик. — Слушай, я хоть раз просила тебя помочь на экзаменах? Или когда моя двоюродная сестра залетела, я попросила тебя все уладить?

Джули вспыхнула.

— Есть масса вещей, о которых ты меня не просила. — Она кивнула в сторону Кэтрин Тибох, устало опиравшейся на костыли. — Ты так и не попросила, чтобы я вылечила Тибох или наладила обмен веществ у Лиззи.

— Я как раз собиралась.

— Я и не сомневаюсь.

— Давай смотреть правде в глаза, подруга. Бегать по площадке с мячом — не самое подходящее занятие для раскрытия твоего потенциала.

В отместку Джули поддела вилкой верхушку пирога Фебы и съела ее.

— У меня дома есть комната, которую ты никогда не видела.

— Это где вы с Роджером развлекаетесь? Надеюсь, ты не теряешь голову. Как говорит мамуля, «его птичка в твоей руке стоит двух в твоем кустике».

И не удивительно, что Феба так сексуальна. Прехорошенькое личико, гибкая фигурка, сказочная бархатистая кожа. Вот уж правда, Фебе Бог дал лучшее тело, чем собственной дочери.

— Мы с Роджером этим не занимаемся. Он меня боготворит.

Феба хихикнула.

— «Ах, он тебя любил… — Она принялась за шоколадное пирожное цвета своей кожи. — как сорок тысяч братьев…» Дался тебе этот Роджер, неужели нельзя найти кого получше? По-моему, он такой зануда. Ты умная, симпатичная, сисечки что надо, по двенадцать мячей за игру забиваешь, не то что я с моим «F» по математике и парой желудей вместо груди. Что толку тратить себя на Роджера?

— Он настоящий католик. Мне это здорово помогает.

— Помогает любить твою мамочку?

— Помогает перестать ее ненавидеть.

— Разве можно ненавидеть мать, Кац?

— А я ненавижу.

— Что за комната?

Джули называла ее своим храмом. Когда-то это была комната для гостей, а теперь — место, помогавшее ей не свихнуться. Начиналось все очень скромно. Сначала было несколько вырезок из «Тайм» и «Атлантик-Сити пресс» о трагических событиях. Джули вклеивала их в альбом, но вскоре перешла к стенам, затем заняла пол и даже добралась до потолка. В конце концов вся комната утонула в человеческих страданиях, землетрясениях, засухах, наводнениях, пожарах, эпидемиях, увечьях, наркотической зависимости, автомобильных катастрофах, железнодорожных крушениях, расовых бунтах, массовых убийствах и испытаниях термоядерных бомб.

Неужели все это ей так необходимо? Папа не знал, что и думать.

Это поможет ей удержаться, чтобы не свернуть на тот опасный путь, которого так боялся папа, объяснила Джули. Больше этот вопрос не поднимался.

— Впечатляет, — высказала свое мнение вечером того же дня Феба, окидывая взглядом безумный коллаж. — Но смысл?

Джули подошла к алтарю, в прошлом карточному столику, на котором, по обе стороны от черепа, недавно поднятого со дна залива, стояли два бронзовых подсвечника, стилизованных под кларнеты.

— Перед самым сном минут двадцать я провожу здесь. Только после этого я могу уснуть.

— Ты хочешь сказать, что просто сидишь здесь и пялишься на чужую боль? Сидишь и смотришь?

— Да. Точь-в-точь как Бог.

— Больная.

Джули взяла в руку череп и отвела его, словно для броска.

— Мама могла спасти этого моряка, но она этого не сделала.

— Наверное, у нее были свои причины.

— А у меня — свои. — Джули выставила вперед руку с выпрямленным указательным пальцем, медленно повернулась вокруг, затем еще раз и еще… — Видишь, Феба, замкнутый круг. Это может продолжаться вечно!

— Крыша поехала? — Феба провела ладонью по двери, покрытой золотушной коркой пожелтевших вырезок, и остановилась на фотографии десятков вкопанных в землю цилиндров, торчавших, как невзорвавшиеся бомбы, из которых сочилась какая-то розоватая гадость. — А, ясно…

— Не то что конец, непонятно даже, где тут начало.

— Классное место для кайфа! — Смех Фебы был неестественно громким и натянутым, как лай собаки, подающей голос по команде. — Есть столько всяких приколов, надо будет дать тебе попробовать.

— Жила-была девочка, которая могла бы на каждом шагу совершать чудеса…

— Смотри, мозоли не натри, — съязвила Феба. — О, вот круто! — Она теребила уголок вырезки из журнала «Пипл». В заметке шла речь о четырехлетнем мальчике с травмой позвоночника, который перенес шестнадцать операций и затем скончался. — А я тебя достаю…

— Это жестоко.

— Прости, Кац.

— Угу.

— Я иногда начинаю тебе завидовать. Глупо, правда?

— Моя жизнь не праздник. — Джули устало опустилась на пол, не сводя глаз с чернокожего ребенка со вздувшимся животиком и худенькими, как спички, ножками. — Помнишь, как мы когда-то забрались в заброшенный отель? Я не хочу, чтобы кто-то мучился или голодал, я ничего не хочу знать, Феба. Пусть останутся только пиво, пирожные и ты.

— Моя бедная маленькая богиня! — Опустившись рядом с Джули, Феба подарила ей умопомрачительный поцелуй, влажный и ароматный, как ломтик спелой дыни — прямо в губы. — Ты как проклятая, да? Тебя разрывает на части.

Феба, милая Феба, она все поняла.

— Не могу больше, — простонала Джули. — Выбрать бы что-то одно, быть или гусеницей, или бабочкой, или то, или другое. Мама тоже еще ни словечка не говорит. Я знаю, что должна совершить что-то сногсшибательное, невообразимо прекрасное. Но Бог молчит, она не говорит даже, попаду ли я на небеса или умру. Вообще ничего.

— Ты всегда будешь любить меня, правда? — Второй поцелуй был даже более сочным, чем первый. — Что бы ни случилось, ты возьмешь меня с собой, обещаешь?

— Обещаю, — отвечала Джули, сосредоточенно думая о сказочных губах подруги.

Роджер хотел попасть на сдвоенный сеанс: «Десять тысяч психов» вместе с «Садом неземных утех». Ни в одном из местных кинотеатров он не шел, поэтому все вместе они отправились на мыс Соммерс в кинотеатр на пятьдесят втором шоссе. Джули просто не узнавала прежнего Роджера в этом пылком юноше. Он успокаивал ее во время леденящих душу нападений зомби и чутко прислушивался к ней во время откровенных сцен.

— Он просил меня не рассказывать тебе, — призналась Феба накануне, — но я все равно скажу, я же твоя лучшая подруга. Для Роджера понятия греха больше не существует, он разуверился. Бог, Сатана, ад — ему теперь все едино. Короче, если ты решишься стать девушкой с прошлым, то он готов тебе это прошлое обеспечить.

У сегодняшнего кавалера Фебы, Лусиуса Богенрифа, была кожа цвета клубничного йогурта, фигурой он напоминал сандвич, и пахло от него соответственно. Но, кроме прочих достоинств, у него была «Уличная Красотка», семейный «вин-небаго», нечто вроде сухопутной яхты с кухонькой, баром и даже спальней. Когда они вчетвером, засидевшись во время сеанса, вышли в холл кинотеатра, Лусиус вынул ключи и торжественно вручил их Фебе.

— Сегодня у штурвала капитан Спаркс!

— Чего только не сделаешь ради возможности как следует оттянуться, — прокомментировала Феба, озорно подмигнув. — Так что, все шестьдесят ярдов мои?

Роджер как-то съежился и сделал вид, что рассматривает афишу «Десяти тысяч психов». У Джули похолодело внутри. Феба за рулем? Целью сегодняшнего вечера было попробовать секс, а не проститься с жизнью. Они забрались в «вин-небаго». Лусиус занял пассажирское место, Феба вцепилась в Руль, как в поручень кресла на «американских горках», Джули с Роджером, скользнув за кухонный стол, ерзали и жались друг к другу, словно слепые щенята.

— Как в кают-компании, — восхищенно выдохнула Джули.

— А мне напоминает скворечник, — сказал Роджер. — У меня был такой, только его ветром снесло с дерева.

Джули не понимала, что такого Роджер нашел в ней, разве только его католические инстинкты подсказывали ему, кто она на самом деле. Он был членом школьного совета, издавал стенгазету и был красивым, как Иисус, точь-в-точь как тот, на портрете в воскресной школе у Фебы. Его единственным недостатком, а по мнению Фебы, достоинством было увлечение ужастиками, в частности фильмами про чудовищ и романами Стивена Кинга. Джули объясняла его пристрастие тем, что в детстве на него произвел сильное впечатление «Ватикан-2» с его яркими, будоражащими воображение картинами ада.

Феба взяла в руки микрофон.

— Внимание, говорит капитан. — Усиленный динамиками голос гремел, как мраморные кубики в стеклянной вазе. — Вечеринка начинается в полночь!

— Вечеринка! — эхом отозвался Роджер. — Класс! — Судя по голосу, он был и взволнован, и встревожен одновременно.

Как и следовало ожидать, «Красотка» всколыхнула в Фебе все худшее и подняла его на поверхность.

— Боже! — взвизгнула Джули, когда «виннебаго» сорвался с места. — Не надо!

Они неслись по прибрежному шоссе так, будто Феба поставила кругленькую сумму на то, что ее непременно оштрафуют за превышение скорости. Мимо проносился Нью-Джерси с его убогими фермами, грязными нефтеперегонными заводами, мелькали кричащие вывески, приглашавшие выиграть состояние «У Цезаря» или в «Золотом слитке». «Виннебаго» дребезжал, как скворечник во время грозы.

— И что, в скворечнике кто-нибудь был? — спросила Джули.

— Да я же и был, — улыбнулся Роджер. — Просто чудо, что уцелел.

Это многое объясняет, сделала вывод Джули. Дыхание смерти, как ничто другое, делает из человека благочестивого христианина.

— Ага! — закричала Феба, сворачивая на стоянку Соммерского университета. Что с того, что они здесь не учатся? Как и студенты университета, они тоже были членами многомиллионного клуба путешественников под названием «Юность», и эта приветливая и гостеприимная, словно сельская гостиница, стоянка была для них. Феба припарковала «Красотку» на неосвещенной площадке и вырубила мотор. Джули засмеялась и чмокнула Роджера в щеку. Грязные баскетбольные сетки, покореженные решетки для велосипедов, похожие на виселицы фонари — это была их стихия.

Лусиус с Фебой ввалились к ним в кухоньку и принялись деловито выставлять из бара бутылки со спиртным. Внимание Джули привлекли наклейки: «Cutty Sark», «Dewar’s», «Beefeater» — каждый логотип с англосаксонским достоинством вписан плотным строгим шрифтом, так, словно алкоголь — это разновидность литературной критики, а вовсе не причина фатальных дорожных происшествий и разжижения мозгов. Феба готовила напитки. Сначала себе — ром с колой, затем Лусиусу — водку с тоником. После их с Фебой «кутежа» в полуразвалившемся «Довиле» отношение Джули к спиртному почти не изменилось. Все же она согласилась попробовать «Черный Русский»; во всяком случае, ее мама выбор напитка с таким названием явно бы не одобрила.

— Феба, можно тебя попросить, плесни и мне того же, — вежливо попросил Роджер.

— Запросто.

— А я тебя видел на корте в прошлый вторник. — Лусиус подал Джули стакан. — Ты была на высоте.

— Джули всегда на высоте, — с дурацкой улыбочкой вставил Роджер.

— Шестьдесят четыре — тридцать один? Круто, ничего не скажешь, — возразила Джули, потягивая из своего стакана. М-м, сладко, грешно, исключительно порочно!

— Стоит Джули захотеть — и мяч в корзине. — Феба смешивала коктейль Роджера с заправской уверенностью сумасшедшего ученого из «Десяти тысяч психов». — У нее связь с Космосом.

Лусиус открыл дверь спальни. Вся задняя стенка была оклеена вкладышами из «Плейбоя». Джули задумчиво рассматривала некую «Мисс Март». Кто бы ни вдохнул жизнь в пробу отца, проложив ей дорогу к обретению плоти, она была в неоплатном долгу перед этим существом. А вот у «Мисс Март» взгляд какой-то умилительно-жалостливый. И почему мужики так сходят с ума от женской груди? Что они только находят в этих обычных тканевых уплотнениях? А в результате — сколько нежелательных беременностей! Взять хотя бы их Высшую лигу. И безусловно, часть вины ложится на ее мать. Ведь это она устроила, что ребята так легко заводятся.

— Не волнуйся, — похотливо подмигнул Лусиус, — здесь мы еще не трахались.

Роджер провел Джули в крошечный закуток и поставил их стаканы на тумбочку. Джули и Роджер одновременно подпрыгнули. «Мы, как пара перекормленных щенят, — подумала Джули, — пугливые и капризные недотроги».

Вдруг мотор «виннебаго» ожил.

— Эй, что ты делаешь? — встревожилась Джули.

— Что происходит? — закричал Роджер.

— Говорит капитан, — раздался из динамика голос Фебы. Фургон покачивало и водило в разные стороны. — Следующая остановка — романтический пустынный пляж на острове Дюн.

Едва успев подхватить стаканы, Роджер закричал:

— Сделай одолжение, Феба, — как всегда, он был безупречно вежлив, — помедленнее, пожалуйста.

— Сделай ей одолжение, Роджер, — раздался в ответ голос из динамика, — помедленнее, пожалуйста.

— Тебе не следовало садиться за руль, — упрекнула подругу Джули.

— А что следовало? Помочь тебе насиловать Роджера?

У Джули кружилась голова — то ли от «Черного Русского», то ли от вихляний «виннебаго». Глубоко вздохнув, она сделала небольшой глоток. Так-так, чужая спальня с дверью, оклеенной порнографическими плакатами. Откидной матрац, обтянутый белой простыней, как барабан кожей. Так, так, так. Действительно ли она хочет, чтобы Роджер, пыхтя и толкаясь, двигался в ней? Сумеет ли ее пухленькое тело должным образом ответить? Он не стал дожидаться острова Дюн. Словно по команде «ложись», Роджер повалился на матрац, увлекая за собой Джули. Его руки, казалось, были везде одновременно: мяли блузку, расстегивали джинсы.

Джули отстранилась.

— Прости, — быстро сказал Роджер. Его излюбленное словечко.

— Это не по правилам. Мы должны…

— Хорошо, мы кое-чем воспользуемся. — Роджер вынул из кармана вельветовых штанов запечатанный презерватив и игриво помахал им перед носом Джули. — Если ты не возражаешь.

— Я имею в виду наши отношения! — Несмотря на любопытство, несмотря на желание бросить вызов Богу, Джули хотелось, чтобы сегодня все произошло, как сказала бы тетя Джорджина, по законам вселенской гармонии. — Ты меня любишь?

— Ну конечно.

— Очень?

— Я очень тебя люблю, Джули. И мне ни капельки не мешает, что ты еврейка.

— Повтори.

— Повторить, что я тебя люблю?

— Ага.

— Я люблю тебя.

Чудесно. Теперь они не просто удовлетворяют естественное желание бросить вызов и эякулировать — теперь это пылкая страсть, взаимное обожание.

— Внимание, — снова затрещал динамик. — Расстегните ремни и прочее, до чего вы там успели добраться.

Джули помогла Роджеру снять с нее блузку и лифчик. Сердце, казалось, увеличилось вдвое. Это будет здорово? Ей понравится? Что она здесь делает?

— Я хочу полететь к звездам, — сказала она в тот вечер Фебе.

— Когда выберешься в полет в первый раз, — парировала та, — дальше астероидного пояса не улетишь.

Ее тело прониклось вибрацией «виннебаго», туфли и джинсы уже были сброшены, и лишь тоненькая полоска трусиков оставалась между ней и кусающим локти Богом. Да, все это нелепо, но не мы это придумали, решила Джули, расстегивая молнию на штанах Роджера. Мы оба невинны. Все вокруг девственно. Вся Вселенная — вместилище чистых, безотчетных пульсаций и нравственно-нейтральных законов гидравлики.

— Мама! Феба.

«Виннебаго» накренился, как корабль во время шторма, сбросив Джули и Роджера с матраца.

— Черт! Лусиус.

Остатки «Черного Русского» выплеснулись на ковер, кубики льда покатились по полу, как игральные кости. Дверь распахнулась, в спальню влетела Феба. Пальцы судорожно вцепились в дверную ручку, смуглое лицо, побледнев, высветлилось до цвета виргинского табака.

— Скорее!

— Закрой дверь! — взорвалась Джули.

— Ты что, не за рулем? — удивился Роджер.

— На помощь! — кричала Феба. — О господи, как же это я…

Джули выбралась из-под Роджера и, натянув блузку и джинсы, поспешила за Фебой в кабину.

Ее взгляду предстала жуткая картина. Лобовое стекло, боковые окна — все погрузилось в илистую непроглядную тьму. Со всех сторон их окружала жидкая грязь пролива. Космос? Только такой, каким его знает червь.

— Она съехала с моста! — Стоя на пассажирском сиденье, Лусиус размазывал проступавшую сквозь обивку грязь. — Как же так?! — В глазах у него блеснули слезы. — Феба, тупица!

«Виннебаго» снова накренился, бросив всех троих на правую дверь. Из кондиционера потекла черная струйка. Похоронены заживо. Тонут. Неделей раньше двадцать пять тысяч жителей округа Колумбия погибли в грязевом потоке. Дети и взрослые, благочестивые и развращенные, всех погребла бесстрастная жижа. Но это было лишь сообщение из сводки новостей, очередная вырезка для храма Джули.

— Что стряслось? — Спотыкаясь и застегивая на ходу штаны, в кабину ввалился Роджер.

По ширинке Лусиуса расползлось мокрое пятно.

— Нам конец, — всхлипывал он.

— Кац, сделай что-нибудь! — Словно задраивая люки подводной лодки, Феба выключила кондиционер и закрыла его шторки.

— Что она сделает? — вскинулся Лусиус.

— Эта девчонка такое может! — задыхалась от волнения Феба. — Она же дочь Бога, любимая и единственная.

— Кто? — опешил Роджер.

— Она спасет нас, ведь правда, Джули?

— Ну конечно, спасет! — простонал Лусиус.

— Ну конечно, спасет! — не могла перевести дыхания Феба.

Джули подняла глаза к небесам. Ну конечно, она изменит своим принципам. Ну конечно, она, как настоящая ханжа, спасет себя и троих друзей, оставив всех хербов мельхиоров умирать от рака? Ну конечно, она, как эгоистка, вытащит «Уличную Красотку» из болота, в то время как вся земля истекает кровью?

Нет! Она не настолько испорчена!

— Мама, — прохрипела она. «Виннебаго» продолжал погружаться. — Все в твоих руках, мама.

— Господи, прости меня, грешного, за то, что оскорбил тебя, — причитал Роджер, упав на колени. — Я отказываюсь от всех своих грешных помыслов, не оставляй меня, Господи, я боюсь мук ада, но больше всего…

— Мама! — горячо выдохнула Джули. — Мама, ты должна мне это!

Феба схватила Джули за руку.

— Не время разводить религиозные сопли. Сделай что-нибудь!

— Мама, я на грани!

— Джули, пожалуйста! — закричал Лусиус.

— Спаси нас! — умолял Роджер.

Спасти? Джули бросилась к рулю и крепко ухватилась за прорезиненный обод.

— Мама, я тебя предупреждаю! — Она изо всех сил крутанула руль. — Мама!

И был свет.

Повсюду свет. Он окутал фургон так, словно жидкая грязь вдруг стала расплавленным золотом. Руль превратился в сияющий ореол, рычаг — в огненный меч, спидометр — в комету.

— Мама, это ты? Ты?

Вневременная Вселенная залила кабину. Керамические осколки сложились в чайнички, пышные цветы сжались в бутоны, стрелки часов побежали в обратном направлении… И словно мамонт, высвобождающийся из смоляной ямы, «виннебаго» устремился вверх сквозь слой илистой жижи. — Мама! — О да, кто, как не Первичный Гермафродит, прибыл им на помощь, освободил их от земной гравитации, как фермер вылущивает зерна из кукурузного початка. — Спасибо, мама! Я люблю тебя!

Не прошло и минуты, как «Уличная Красотка» уже висела над мостом, словно вертолет.

— Невероятно, — выдохнул Лусиус.

— Господи Иисусе! — воскликнул Роджер.

— Как тепло, — всхлипнула Феба.

«Виннебаго» вдруг превратился в обитель неизъяснимой доброты и заботливого тепла: желтки выкарабкались из разбитой скорлупы и плюхнулись на сковородки, спящие малютки были нежно опущены обратно в колыбельки. С легким толчком фургон опустился на мост, прокатился немного и замер. Безудержные крики радости наполнили кабину, лаская слух Джули.

— Невероятно, твою мать!

— Матерь Божья!

— Еще теплее.

Дрожа от охватившего ее восторга, Джули повернула ключ зажигания, и, как озорное дополнение к свершившемуся чуду, забитый грязью мотор завелся.

— Куда? — спросила она, победоносно улыбаясь.

— На пляж! — Феба сияла от переполнявшей ее гордости. Как же, лучшая подруга дочери Бога! — От моста налево.

— Ребята, не знаю, что такое с нами произошло сейчас, — Лусиус разглядывал мокрое пятно на штанах, — но то, что я всю оставшуюся жизнь буду об этом помнить, это точно. — Он осторожно потрогал Джули за локоть, тотчас же отдернув руку, словно ожидал удара электрическим током. — Не знаю, может быть, ты могла бы, э-э…

— Что?

— Почистить фургон?

— Ничего подобного.

— Я просто подумал…

— И не надейся.

Джули съехала на песок и заглушила мотор. Ночь наполнил хриплый шепот прибоя. Девушка опустила боковое стекло, и на колени ей шлепнулся комок грязи. У Джули кровь вскипала в венах, ее охватило сладостное возбуждение. Исцеление слепого несмышленыша ничто в сравнении с тем, что ей пришлось пережить сейчас. Мама, ее мама была с ней!

— Я хочу на свежий воздух. — Феба запечатлела у Лусиуса на губах свой сногсшибательный чувственный поцелуй, которым она одарила Джули в ее храме. — И ты тоже, Лусиус.

— Ты чуть нас не убила, Феба, — ворчал Лусиус. — У меня неделя уйдет, чтобы все отмыть. Неделя!

— Она не чуть, а убила нас, — хрипло проговорил Роджер. — А потом Джули…

Лусиус с Фебой быстренько собрали весь необходимый для оргии реквизит — шесть презервативов в упаковке, пляжное полотенце — и, выпрыгнув из «виннебаго», помчались по прибрежному песку. Вскоре апрельская ночь поглотила их. Значит, они испытывают то же, что и она. То самое эротическое возбуждение, рожденное угрозой близкой смерти и усиленное внезапным озарением. А вот Роджер на своем барном табурете кажется таким ошарашенным. Интересно, он тоже так завелся? Спрыгнув с водительского кресла, Джули подбежала к своему другу и втиснулась меж его ног. Она желанна, великолепна, она — дочь, которую божественная мать любит и о которой заботится.

Но Роджер… он ее оттолкнул!

Джули опешила.

— Дочь Бога, — хрипло проговорил он. Нервная испарина несколько подпортила его красивое, как у Иисуса, лицо. — Феба сказала…

— Ты разве не хочешь?..

— Я не могу сделать это с дочерью Бога!

Но тут она все поняла. Этот запах, который ни с чем не спутаешь! Не в силах сдерживать свое обожание, Роджер выплеснул его наружу. Все ясно. Концерт окончен. Что ж, хорошо. Прекрасно. Она еще успеет расстаться со своей девственностью. Сегодня и так незабываемый день, Бог наконец-то дала о себе знать.

Она устало поплелась в спальню, подобрала лифчик и мокасины и прошла обратно сквозь фимиам восхвалений.

— Я допускал, что вернусь в лоно церкви, — задыхаясь, бормотал Роджер. По его щекам катились слезы откровения. — Но не думал, что это произойдет вот так… — Его благоговейные излияния оплетали Джули, словно скользкие змеи, сжимали горло, гнали прочь из фургона на еще не остывший песок, к благодатному ветру, к звездам. — Восхитительная Дева Церковь…

Джули спрыгнула на песок и принялась приводить себя в порядок. Надела лифчик, блузку, мокасины.

Ночь была прохладной и безлунной. Древесные лягушки заливались, словно орава мальчишек, дружно звенящих велосипедными звонками. Джули весело побежала к морю, к пенистой кромке. Как вдруг:

— Здравствуй, детка.

— Что?..

— Здравствуй, говорю.

Сладкий запах свежих апельсинов коснулся ноздрей Джули, и внезапно она снова почувствовала себя десятилетней девочкой, случайно наткнувшейся на странного незнакомца в отеле «Довиль».

— Мистер Вайверн, что сейчас было! Представляете, Бог спас меня!

Из дрожавшего на ветру ивняка шагнул друг мамы. В руке он держал керосиновый фонарь. В его рассеянном свете темнел силуэт шхуны, покачивавшейся на рейде недалеко от острова.

— Так ты меня не забыла? — заговорил он, чеканя каждое слово. — Похвально. — С узких острых плеч свисал темный сюртук. Пламя фонаря бросало на глаза красноватые блики и золотило бороду. — Бог? — Он хрюкнул, как страдающий одышкой боров. — Ты говоришь — Бог? Прости, Джули, но он не имеет к этому ни малейшего отношения. Это я спас тебя.

— Вы? — У Джули внезапно пересохло в горле. Колени подкосились, внутри все перевернулось. — Да нет же, это Бог, моя мама!

— Это был я, прости.

— Нет! — Джули рухнула на песок. Пережитое разочарование было не сравнимо ни с чем. Она рыдала, как в тот вечер, когда папа влепил ей пощечину за то, что она оживила краба. — Не-ет!

— Не мог же я допустить, чтобы ты провела лучшие годы жизни на дне соленого болота в ожидании, ты знаешь кого. Это было бы так нелепо.

— Вы лжете, это был Бог!

— Ничего подобного. — Взяв Джули за руку, Вайверн поднял ее и, ласково смахнув слезу со щеки девушки, повел к небольшому островку осоки.

Вот так, раздавить ее, уничтожить. Ошибки быть не могло. Она ничуть не сомневалась, что для Дьявола Джули Кац значит больше, чем для собственной матери. Джули сердито топтала песок, словно вся планета была одним огромным отвратительным насекомым, которое необходимо раздавить.

— Вы ведь Дьявол, да?

Вайверн коротко кивнул, словно представляясь.

— Благодаря моим усилиям Атлантик-Сити навсегда лишился милости Божьей.

— Вы же сказали, что вы друг мамы.

— «И был день, когда сыны Божьи предстали перед Господом, — процитировал он, — и Сатана также был среди них». Это было золотое время. Увы, оно безвозвратно ушло.

Джули шмыгнула носом.

— Я старалась быть хорошей, я бывала плохой — хоть бы что. Как мне привлечь ее внимание? Принести в жертву козленка?

— Возможно, тебе следовало бы стать основоположницей новой религии. Нести в массы новое представление о Боге.

— Как же я могу нести в массы представление о Боге, если у меня самой его нет?

— Подключи воображение, все так делают.

Джули сняла левый мокасин и вытряхнула из него песок.

— Скажите честно, мистер Вайверн, Бог ведь и с вами не говорил? Исцеление этого мальчишки, Тимоти, это ведь была ваша идея?

— Правда, правда, — признался Дьявол.

— Вы лгун!

— Я — Дьявол. Меня еще и не так называли. — Вайверн откинул полу сюртука и достал свой серебряный портсигар. — Никому мы не нужны, да, детка? Два заблудших ловца душ, два неудачливых экспериментатора…

— А зачем вам было нужно исцеление Тимоти? Вайверн откинул крышку портсигара и поднес его к заплаканным глазам Джули.

— Добродетель представляет для меня серьезный интерес. Мне было любопытно узнать, что произойдет дальше. Смотри…

И Джули разглядела в зеркальце смутную фигуру человека, стоявшего на церковной кафедре и проповедовавшего многочисленному приходу.

— Это отец Тимоти. Тебе бы он не понравился, настоящий фанатик, путает с Провидением всплески больного воображения. — Священник ходил взад-вперед по проходу, показывая своей пастве нечто вроде пурпурной женской рубашки. — Долгие годы он боялся, что все видения могут оказаться его собственной выдумкой, но когда сын прозрел, он воспринял это как знамение свыше. И теперь он, что называется, вдохновлен. Поверь мне, однажды этот человек совершит нечто ужасное.

— Насколько ужасное?

— Совершенно ужасное.

— И мое чудо…

— Вдохновило его.

— Никогда, ни за что больше не буду никого исцелять.

— Вот и умница, — ухмыльнулся Дьявол. В свете фонаря блеснули золотые зубы.

— Я буду жить нормальной жизнью. Замужество, дети, карьера — все будет как у людей.

— Ну конечно. Чего еще может желать благоразумная маленькая еврейка? Колледж уже выбрала?

— Принстон.

— Если могу чем-нибудь помочь, только скажи.

— Обойдусь.

— Без вопросов. Может, рекомендация нужна? — Вайверн захлопнул портсигар. — Ты даже ничего не хочешь спросить? Я мог бы объяснить, почему Вселенная состоит из материи, а не из антиматерии. Или почему электрон несет свой заряд. Мог бы объяснить…

— Да, есть, пожалуй, один вопрос.

— Давай.

— Моя мама…

Вайверн слегка прикрыл веко, и пламя фонаря потускнело.

И сам он сделался каким-то прозрачным.

— Так или иначе, все упирается в нее, правда?

— Почему она так безразлична к людям? — Весенний ветерок высушил слезы Джули. — Зачем все эти эпидемии и землетрясения?

Последний поворот ключа — и тело Вайверна превратилось в едва различимую туманную дымку. Погасший фонарь упал, зарывшись в песок.

— Все эти грязевые потоки, да?

— Да. Грязевые потоки.

— Знаешь, ответ довольно прост. — В сумраке ночи светились лишь два красных глаза.

— Правда? Так объясните, почему Бог допускает Зло? Теперь даже глаза исчезли, остались лишь фонарь и непроглядная ночь.

— Да потому, что власть развращает, — прозвучал бестелесный голос Вайверна. — А абсолютная власть развращает абсолютно.

 

Глава 3

Вначале твоя мама сотворила небо и землю. «Пусть вся вода, что под небесами, соберется вместе», — решила она.

Так получился Атлантический океан. И вот его благословенные воды омывают тебя, ты опускаешься все глубже, глубже, на самое дно залива, к заветной подводной пещере и ее обитателям, твоим тайным маленьким друзьям. Пузырьки воздуха щекочут щеки, подводные течения вздымают волосы. Ты полной грудью с наслаждением вдыхаешь драгоценный кислород пролива Абсекон. Это единственное чудо, на которое тебе удалось уболтать папу.

— А если я свалюсь в залив с привязанным к ногам камнем? — как-то спросила ты. — Мне можно будет дышать водой?

Отец так нахмурился, что у него сошлись брови.

— Придется, наверное, — сказал он. — Хотя, Джули, маловероятно, что ты свалишься в залив с привязанным к ногам камнем.

— Если мне все-таки разрешается дышать водой вместо того, чтобы позволить себе утонуть, то можно иногда я буду делать это просто так, чтобы развлечься? Ну пожалуйста, папочка, мне так хочется посмотреть, что там внизу.

Он целую минуту молчал, потом спросил:

— Это будет выглядеть так, словно ты задерживаешь дыхание?

— Ну конечно. Точь-в-точь будто я задерживаю дыхание.

— Что ж…

Ты победила! Теперь у тебя будут жабры. Но в отношении других способностей — оживления крабов и всего такого — папа был несгибаем: тебе строго-настрого запрещалось их использовать. Это правило — часть тебя самой, оно запечатлено пощечиной на лице подобно тому, как иудейский Бог запечатлел, то есть вырезал Закон на каменных скрижалях.

— У нас в школе есть класс глухих. Четырнадцать глухих ребят.

— Вот бедняжки.

— Я им не стану помогать.

— Умница.

— Даже думать об этом не буду. И Ронни Тринглу тоже, он у нас в инвалидной коляске ездит.

Вот ты и на дне. Между пальцами ног струится прохладный песок, угрюмый угорь, скользкий и черный, как кровяная колбаса, тычется тебе в живот и пощипывает купальник, подаренный папой на день рождения.

Как же было замечательно, когда праздновали твое десятилетие! Только вот мама ничего не прислала, даже плохонькой открытки. Феба подарила свитер, разрисованный крадущимися кошками, тетя Джорджина заявилась с целым ворохом отпадных безделушек от Смитти Смайла: гвоздикой с брызгалкой, солнцезащитными очками с дворниками, шляпой с тульей в виде подставки для кувшина и длинной пластиковой соломинкой, чтобы можно было пить колу, даже катаясь на велике.

Извиваясь, как тюлень, ты заплываешь в пещеру. Тебе не нравится быть пухленькой: ну совсем как кабачок, а так хочется быть морковкой. Вот Феба — точно морковка.

Твои питомцы здесь, сползаются и подплывают к тебе, с готовностью подставляя спинки, чтобы их погладили. Случайно ты ловишь обрывки их мыслей. Камбала проголодалась, звезда хочет, чтобы у нее были детки, паникер-омар, как всегда, чем-то встревожен.

«Привет, Джули», — телепатирует губка Аманда. «Нам нельзя разговаривать», — отвечаешь ты. «Почему?» — «Это похоже на чудо». — «Поговорить с обычной губкой — это тебе не солнце остановить», — возражает Аманда. «И все-таки лучше не стоит».

Ты скользишь дальше, все глубже и глубже в шоколадно-ледяную тьму.

Как-то, с год назад, вы с папой сидели на тахте и листали альбом шедевров живописи. На твоей любимой картине «Рождение Венеры» в огромной ракушке гребешка стояла женщина с длинными волосами такого же цвета, как начинка из тыквенного пирога «Тейстикейк». И тогда ты решила, что именно вот так к тебе приплывет когда-нибудь твоя мама. Здесь, на дне пролива Абсекон, раскроется гигантская ракушка и из нее выберется Бог, поднимется на поверхность и начнет расспрашивать людей: «Вы не знаете, где живет моя девочка, Джули Кац?» — «Да, да, она ждет вас. Отправляйтесь к маяку на мысе Бригантин». Каждый вечер перед сном воображение рисует тебе одну и ту же картину: на пороге домика появляется Бог, с белого мокрого платья стекает вода, волосы собраны сзади узлом и переплетены лентами из водорослей. «Джули?» — «Мама?» — «Джули!» — «Мама!» Потом мама с папой женятся, и вы все вместе живете на маяке, что расположен как раз над пещерой с морскими питомцами.

Однажды на полу пещеры что-то забелело. Ты осторожно потрогала ногой — что-то твердое, похороненное под слоем песка. И ты принялась разгребать песок. Так надеялась, что обнаружишь сейчас нечто такое… Будешь копать и копать, пока на поверхности не покажется та самая гигантская ракушка, и она откроется, и из нее…

Увы, перед тобой не врата в райскую обитель, а череп, белая безжизненная маска, как те, в которые наряжаются на Хэллоуин. Пустые глазницы, безгубый оскал. Ты продолжаешь копать. И вот леденящая душу находка полностью предстает твоему взору, каждая косточка на месте. Тебя пронимает дрожь. Это, наверное, моряк с одного из тех кораблей, о которых часто рассказывал папа. Бедняга пошел ко дну вместе с «Уильямом Роузом» или «Люси II». Ты сжимаешь костяную длань, грубую и холодную, как коралл, жмешь все крепче, крепче…

Оживлять нельзя. Они все ждут от тебя чуда. Совершишь чудо, и тебя заберут.

Возвращение требует большой осторожности. Всплывать сразу нельзя. Если спасатели увидят ребенка на опасной глубине, они такой трам-тарарам устроят! Поэтому ты медленно бредешь по дну, пока над головой не появляются чьи-то ноги, болтающиеся в воде, словно корни кувшинок.

Ты всплываешь, разбивая зеркальную поверхность, и ощущаешь на лице чистый горячий воздух. На Променаде толпа отдыхающих, снующих из одного казино в другое. А на дне залива солнце, словно чья-то мама, присматривающая за тобой, мягкое, спокойное, терпеливое. Здесь же оно горячее и безжалостное. Именно так многие представляют себе Бога. Бог — твоя мама, но что толку, если она ни разу не прислала тебе открытку на день рождения. С чего вдруг ей вздумалось запихнуть тебя в эту дыру, в этот грязный старый город, где взрослые только тем и занимаются, что играют в разные глупые игры? Это нечестно. Вот у Фебы есть мама. У всех есть.

Ты, прищурившись, поглядываешь на слепящее солнце и думаешь: что, если в этот момент Бог украдкой поглядывает с небес и видит, как здорово его крошка умеет плавать?

В конце четвертого класса Джули и ее одноклассники должны были написать сочинение на тему «Мой лучший друг». Проблема прежде всего состояла в том, как рассказать о Фебе и не навлечь при этом на себя и на подругу неприятностей. «Прежде всего, — начала Джули, — мне нравится дружить с Фебой Спаркс, потому что с ней всегда весело».

Благодаря Фебе Джули умела мастерски забрасывать камни в окна пустовавших бунгало и забираться в плавательные бассейны отелей. Только за последний месяц Феба научила Джули курить, разрисовывать из пульверизаторов фургоны, запускать бумажных змеев с написанными на них ругательствами, а еще, стоя на железнодорожном мосту, писать, как мальчишки, искристой струйкой.

«С моей лучшей подругой мы любим продавать герл-скаутское печенье», — продолжала Джули.

Корни этих многочисленных проказ уходили в магазин «Смитти Смайл». Редким вечером тетя Джорджина, которая точно знала, как должна вести себя добропорядочная мать, не приносила домой какую-нибудь забавную пищалку, аэрозоль-пукалку или что-нибудь не менее познавательное.

— Полусирот, вроде нас с тобой, всегда балуют, — заметила Феба, вручая Джули свои сокровища, которые хранила в седельной сумке, переброшенной через деревянного львенка. Этого львенка она в свое время стащила с разобранной карусели на Железном пирсе.

— Что значит «балуют»?

— Мы всегда получаем все, что захотим. Просто наши родители чувствуют себя виноватыми, что не женились или не вышли замуж.

— Ты что же, надеешься, что твой папа когда-нибудь заявится? Вот так возьмет и войдет однажды вечером в дверь, наверное, во время ужина?

— Я все время об этом думаю. Мама говорит, что он биолог-маринист, очень умный и талантливый. — Феба вытащила обойму дымовух, имитирующих сигареты. — Чудно, я никогда даже фотки его не видела, но запросто представляю, как он стоит в своей форме и смотрит в микроскоп.

— Знаешь, что я думаю? — Джули выудила из сумки резиновую какашку, которую они иногда засовывали в лотки игровых автоматов. «Машина какает!» — визжали они, непременно собирая толпу любопытных. — Я думаю, твоей маме и моему папе нужно пожениться.

Феба распечатала одну дымовуху и залихватски сунула в рот, как «Мальборо».

— Невозможно.

— Почему?

— Ты еще маленькая, чтобы понять.

— Я старше, чем ты.

— Все равно не поймешь, — отрезала Феба, попыхивая дымовухой.

«Мы любим играть в классики, прыгать через скакалку. Мы с моей лучшей подругой Фебой знаем столько разных игр», — писала Джули.

За два дня до своего десятилетия Феба решила отвязаться «на небольшой вечеринке, только ты и я, Кошка », в пустующем отеле «Довиль», чьи рассыпающиеся останки купило новое стильное казино под названием «У Данте».

Обвисшая дверь на Сент-Джейкоб-авеню была слегка приоткрыта, и худая как тростинка Феба без труда проскользнула внутрь. Как следует долбанув ногой по двери, она заставила створку отойти настолько, чтобы толстенькая Джули с ее увесистой продуктовой сумкой тоже смогла протиснуться.

В подвале было темно и сыро, воняло, как из помойной ямы. Они поднялись по стонущей лестнице в ресторан под названием «Аку-Аку». Пол был усеян битым стеклом, на столах — грязные белые скатерти и кругом, словно выпавший снег, толстый слой пыли. Феба скинула армейский рюкзак матери на ближайший стол и извлекла из него шесть алюминиевых баночек, обтянутых полиэтиленом. У Джули все похолодело внутри. Это была не кола.

— Откуда это у тебя? — спросила она.

Пиво. «Будвайзер».

— Халява. — Феба придвинула запыленный стул и плюхнулась на него. — Для воров все бесплатно. — Противоположная стенка была оклеена фотообоями с изображением каменного идола в окружении пальм, явно на каком-то экзотическом острове. Синие волны облизывали песчаный берег, такой чистый и белый, словно из сахарозаменителя. — Давай мотнем туда когда-нибудь. — Феба вынула из упаковки две баночки. — Мы же не можем провести всю свою жизнь в этом вонючем городе. — Она открыла банку пива, продев тонкий палец в ушко крышки.

— Неплохая идея, — кивнула Джули. Глаза у идола были в форме полумесяцев, словно окошки на дверях двух поставленных рядом сараев. Пухлые губы образовывали ровный круг. Феба успела выдуть полбанки.

— «Буд» — самый класс, Кошка, я тебе говорю. То, что надо. — Удовлетворенно рыгнув и довольно улыбаясь, она тыльной стороной ладони вытерла «усы».

Джули открыла сумку и выложила на стол остальные компоненты пиршества: коробочку цукатов, упаковку шоколадных крекеров, большую бутылку диетической колы, а также четыре завернутых в фольгу пакетика «Тейстикейк Крампетс».

— Хорошая подборочка, высший класс. — В три жадных глотка Феба выхлебала остатки пива. — Эй, подруга, знаешь, как я себя сейчас чувствую, знаешь как? Я себя чувствую пьяной! Попробуй, детка, покайфуем вместе.

Джули открыла свою баночку и набрала полный рот. Ее передернуло. Ощущение было такое, словно на языке заплясали муравьи в туфлях на шпильках. Скривившись, она глотнула.

— Д-да.

— Вот. что значит жизнь, а? — Феба захохотала как чокнутая и открыла вторую банку «Буда». — Значит, так, пока я пьяная, я могу тебе откровенно сказать, какая ты на самом деле чудачка, стопроцентная законченная чудачка. Ты чудила, Кошка.

— Я? Это я чудила? А ты вот с моста писаешь!

— Вчера вечером я подслушала, как наши предки говорили, что у тебя какая-то миссия. Это еще что такое, колись.

— Я не знаю… — Она и правда не знала. Хотя, возможно, это как-то связано с мамой.

— Да знаешь, расскажи, никаких секретов.

— Наверное, это то, что превращает девочку в девушку.

— Да ты что?

— Ага.

«Тейстикейк Крампетс» были упакованы по три вместе. Три сказочных кирпичика бисквита с прослойкой из ирисочной глазури. Феба одним махом умяла всю упаковку, запивая пирожные пивом.

— «Буд» — это то, что надо, — пролепетала она, ковыляя к стене, словно шла босиком по раскаленному асфальту. — Остальные «Крампеты» оставим на потом.

— С днем рождения, Феба.

— Спасибо, Кошка. У меня важное сообщение. Угадай какое.

— Какое?

— Меня сейчас стошнит. — Феба расплылась в дурацкой улыбке, и ее вывернуло прямо на фотообои.

Джули подскочила. Каменного идола теперь украшала борода из блевотины.

— У-у, Феба, ты жива? — В ресторане и так воняло нестерпимо, так что стараниями Фебы ситуация не усугубилась.

— Вот черт, пиво слишком теплое, в этом все дело. — Феба стянула с ближайшего стола засаленную скатерть и утерлась. — Никогда не пей теплого пива, теперь будешь знать.

— Теперь буду знать.

Джули уже хотелось домой, но Феба заупрямилась, настаивая, что вечеринка еще только началась. Вместе они исследовали верхние этажи «Довиля», бродя по заваленным обломками штукатурки коридорам, глотая пыль, вдыхая затхлый воздух. Они кричали «жопа» и «писька» в лифтовую шахту и от души веселились, когда эхо послушно вторило им.

— Давай разделимся, — предложила Феба. Стоя на одной тоненькой коричневой ноге, поджав другую, словно цапля, и наклонившись в пустую шахту, она напоминала ножницы. — Ты пойдешь по верху.

— Это еще зачем?

— Так интереснее. Кто найдет что-нибудь прикольное, тот получит остальные «Крампеты».

— «Крампеты»? Тебя же стошнило.

— Наоборот, желудок прочистился. Самый раз хорошо поесть.

— А в каком смысле «прикольное»?

— Ну, не знаю. Что-нибудь действительно стоящее. Встретимся в холле через полчаса. Что-нибудь прикольное, не забудь.

Все комнаты были похожи одна на другую. Повсюду битое стекло, изгрызенные крысами ковры, голые матрацы с торчащими пружинами, напоминавшие иллюстрации сложного перелома или еще какой-нибудь страсти из скаутского пособия по оказанию первой медицинской помощи. Джули решила для себя, что отель напоминает один из тех самых папиных кораблей, какой-нибудь «Уильям Роуз» или «Люси II», выброшенный на скалы. А может, она неправильно представляет себе появление Бога? Это могло бы с таким же успехом произойти и на земле, не обязательно под водой. Бог даже может появиться прямо здесь, в одной из комнат. Что, если из раструба душевого шланга польется Божественный свет и примет форму мамы?

Джули прошлась по ванным — нигде ничего. Из душа даже не капало. Когда она попробовала спустить воду в унитазе, в бачке зашипело и заклокотало так, словно «Довиль» не мог безболезненно выполнить даже самую простую функцию.

Комната 319. Джули посмотрелась в зеркало. Глаза бирюзовые, как вода в заливе Сомерса, длинные темные волосы лежат беспорядочной копной, словно мех на костюме крысы-оборотня из Трансильвании, который тетя Джорджина подарила Фебе на Хэллоуин (Феба частенько отправлялась в нем в казино постоять на подхвате за карточным столом и приносила домой полные карманы четвертаков). Круглое личико, на лбу едва заметный шрам, аккуратный, слегка вздернутый носик, словно эльф ущипнул. Но главным ее достоинством была кожа, золотисто-медовая, как спелое яблоко.

Из 319-й Джули прошла в спортзал. Или в то, что от него осталось. Сквозь стеклянный потолок светило солнце, мириады пылинок плясали в его лучах вокруг турника и сломанной трапеции. Кольца уныло свисали с потолка, словно петли виселицы. Полуразрушенная перегородка отделяла спортзал от пустого теперь бассейна, огромного, как разрытая могила ископаемого динозавра.

Там, где дно бассейна углублялось, в пластмассовом пляжном шезлонге сидел человек.

— Привет. — Его бархатный голос, усиленный эхом, казалось, заполнял все помещение. На незнакомце был красный махровый халат и в тон ему красные плавки. Глаза скрывались за черными солнцезащитными очками. — Добро пожаловать в мое казино. — В одной руке он держал стакан чая со льдом, в другой — книгу. — Не бойся, детка.

— Вы, должно быть, заблудились, мистер, — если он двинется к ней, она запросто удерет: их разделял целый бассейн, — казино в соседнем здании.

— Так было до недавних пор, а теперь мы расширяемся. Мы снесем эту чертову развалюху и развернемся круче всех на Променаде. — Незнакомец высунул язык, свернул его трубочкой и принялся вылавливать из стакана кубики льда. Наконец ему это удалось. — Знаешь, детка, управлять казино непросто. Столько хлопот: левые счета, поддельные квитанции, фальшивые жетоны. Глупо платить больше налогов, чем необходимо на самом деле, правда? — Он захлопнул книгу и вытащил из кармана халата маленькую серебряную коробочку. — Можешь называть меня Эндрю Вайверном . Вообще-то имен у меня превеликое множество. А ты Джули Кац, так?

— Откуда вы знаете?

— Я исходил всю землю вдоль и поперек и сверху донизу. Много чего узнаешь. Подойди ближе, птичка, у меня кое-что для тебя есть.

— Я думаю, мне не стоит этого делать.

— Это послание от твоей мамы, детка.

— От моей мамы?

— Бог — один из моих лучших друзей. Почитай Иова.

Джули почувствовала, как по телу разливается приятное тепло, будто все ее питомцы из подводного зоопарка собрались вокруг и нежно трутся о нее. Мама! Он знает ее маму!

— Какое послание?

— Подойди сюда, я все тебе расскажу.

Джули спрыгнула в бассейн. С ее стороны было совсем мелко. То здесь, то там валялись рваные маты, кафель потрескался и покрылся плесенью. Девочка, не раздумывая, побежала в противоположный конец бассейна и вскарабкалась по лесенке. От мистера Вайверна исходил странный запах: так пахнут апельсиновые дольки, политые медом.

— А какая она? — не удержалась Джули. — Красивая?

— О да, очень. — Незнакомец постукивал большими, похожими на воздушную кукурузу, ногтями по обложке книги с замысловатым названием «Malleus Maleficarum» — «Молот ведьм». — Она точь-в-точь такая, как ты себе представляешь.

— С желтыми волосами? Такая высокая?

— Вот именно. — Мистер Вайверн откинул крышку серебряной коробочки. Как выяснилось, это был портсигар с зеркальцем на тыльной стороне крышки.

— Курить вредно, — заметила Джули.

— Ты права, отвратительная привычка, — незнакомец потер свои уродливые пальцы, — замедляет рост.

По зеркальцу скользнул солнечный луч, и оно вдруг затуманилось, словно запыленный экран телевизора. Когда изображение прояснилось, Джули увидела в зеркале худенького мальчика в плавках. Странно, он собрался купаться, но казался растерянным и как будто чем-то напуганным.

— Хорошенько запомни лицо этого мальчика, однажды ты его встретишь.

— Я — его? Когда?

— Совсем скоро.

Мальчик в зеркале быстро замигал.

— Как его зовут?

— Тимоти. Видишь в нем что-нибудь необычное?

— Глаза…

— Да, Джули, он слепой. Врачи ничего не могут поделать. Но ты можешь.

— Папа запрещает мне творить чудеса.

— Я знаю, твой папа очень предусмотрителен. И все же в этом единственном случае мы должны сделать исключение. «Попроси Джули вылечить Тимоти» — вот слово в слово, что сказала твоя мама.

— Мама так и сказала? — У Джули снова защипало в горле, как будто пиво вернулось обратно. — Но они же могут меня забрать.

— После одного-единственного чуда? Нет.

— Вы уверены?

— Разве лучший друг твоей мамы станет тебе лгать? — улыбнулся мистер Вайверн, словно новенькие пенни, блеснули его зубы. — И еще, не рассказывай папе о нашей встрече. Ты же знаешь, он может рассердиться. — Портсигар захлопнулся. — Не забудь, мальчика зовут Тимоти, приготовься к встрече с ним. Это наш маленький секрет.

И в следующее мгновение незнакомец исчез. Джули зажмурилась и снова открыла глаза — нету. Сам незнакомец, книга, чай, портсигар — все исчезло, осталось только призрачное белое облачко, повисшее над шезлонгом.

— Мистер Вайверн. — Может, .ей все это привиделось? — Мистер Вайверн. — Лишь едва уловимый шум ветра за окном, только и всего.

Джули бросилась бежать через спортзал, потом вниз по ступенькам. Сердце прыгало, как мячик, который вели к сетке.

Феба уже была в холле и швыряла обломками кирпича в люстру.

— Представляешь, что сейчас произошло? Я встретила человека, который знает мою маму… — И тут Джули заметила, что подруга держит под мышкой охапку толстых красных стержней. — Э, а это что?

— А что, по-твоему? Динамит, Киса. Его тут навалом. Похоже, завтра они разнесут эту развалину вдребезги.

— Тут казино «У Данте» будет строиться, — объяснила Джули. — Оставь их, Феба.

— Оставить? Ты с ума сошла? — Феба запихнула динамит в рюкзак. — Ну что? Кому «Крампеты»? Нашла что-нибудь прикольное?

— Так, ничего особенного. — Видение, волшебный портсигар, послание с Небес. — Нет.

— Так кто там знает про твою маму?

Джули пожала плечами.

— Чудак один, от него апельсинами пахнет.

— Ладно, так и быть, один «Крампет» твой. Может, еще пивком побалуемся?

«Благодаря Фебе я впервые попробовала розовый лимонад, — заканчивала свое выпускное сочинение Джули. — В целом трудно найти подругу лучше, чем Феба Спаркс».

Эндрю Вайверн насадил на крючок Lumbricus latus, семиметрового червя-паразита, традиционно имплантируемого хирургами ада в кишечники проклятых, и закинул удочку. Он решил порыбачить с Железного пирса. А где-то посередине пролива Абсекон океан нежно колышет его шхуну, как мать, убаюкивающая.малютку. Леска натянулась, нырнул поплавок, Вайверн мастерски подсек добычу, наслаждаясь дрожанием крючка, рвущего нёбо рыбины.

И все же поводов для веселья маловато. Куда ни глянь, христианство приходит в упадок. Никто больше не сожжет на костре Джордано Бруно, который посмел утверждать, что Земля вращается вокруг Солнца, или Мигеля Сервета, заявившего, что легкие пронизаны кровеносными сосудами. Истребление ацтеков превратилось в смутное воспоминание, борьба против оспопрививания стала забытым сном, «Index Libroram Prohibitorum» — «Индекс запрещенных книг»  — воспринимается как старая шутка, a «Malleus Maleficarum» давно не переиздавался. От Северного полюса до Южного христиане только тем и занимаются, что кормят голодных и одевают нагих. Не далее как на прошлой неделе Вайверн слышал, как один баптистский священник заявил, что убивать грешно. Правда, секта так называемых новых апокалиптиков вселяет надежду, но он и в ней до конца не уверен.

— Неоапокалиптики, — вслух сообщил он дергающей леску рыбе, — это капля в море. — Нет, должна появиться новая религия, нацеленная на будущее, как христианство, неистовая, как ислам, беспощадная, как индуизм, и стройная, как буддизм. И это будет Религия Джули Кац.

Одним уверенным движением Вайверн выдернул из воды добычу. Это была акула, рыба-молот. Свирепое чудовище тяжело упало на настил и теперь подпрыгивало и корчилось, словно на гигантской сковородке.

К сожалению, дочь Бога по природе своей лишена дара убеждения, да и не стремится к лидерству. И если этот зануда, ее отец, будет и дальше гнуть свое, она проживет тихую жизнь, так и не заявив о себе. Поэтому он должен разработать четкий план, одну ловушку за другой: слепота Тимоти Милка, лиловая рубашка Беверли Фиск, бульварная газетенка Бикса Константина — каждая уловка должна быть продумана до мелочей. Исподволь, незаметно его новая религия пустит корни, и уже ничто не сможет пошатнуть ее в будущем, как ничто не сможет изгнать Lumbricus из грешного нутра. Сатана тешил себя надеждой и предавался честолюбивым мечтам и гладил акулу, наслаждаясь ощущением шероховатой, как наждак, кожи под ладонью. Как жаль, что он вегетарианец: говорят, мясо акулы — настоящий деликатес.

Атлантик-Сити не всегда был центром обжорства, пьянства и разврата. Раньше он славился главным образом как оздоровительный курорт и сюда приезжали не для того, чтобы подхватить дурную болезнь и понервничать за зеленым столом, в ужасе ожидая, что следующая карта перебором проскачет заветный рубеж в двадцать одно очко. Приезжали отдохнуть и набраться сил. В одиннадцатое лето Джули город, казалось, ностальгически вспоминал свое праведное прошлое. Солнце щедро дарило тепло, прогревая застывшие косточки развратников и шулеров, так что они ночь напролет спали здоровым сном. Соленый ветерок проникал в носы и глотки почтенных рантье, исцеляя воспаленные миндалины и излечивая гайморит.

Что ни утро после завтрака Джули и Феба рулили на пляж, доверху набив багажные корзинки велосипедов бутербродами и всякими вкусностями. Дни напролет они занимались тем, что возводили сложные песочные замки, настоящие крепости с укреплениями из устричных ракушек, рвами, наполненными водой, и потайными бункерами, в которых, словно пришельцы с далеких планет, сновали крабы, плетя интриги межпланетного масштаба. Это занятие вовсе не было возвратом к невинным детским играм. Для Королевы Зенобии и Лесной Нимфы, как девочки втайне называли себя, смысл возведения песочных цитаделей заключался в том, чтобы после их взрывать. Не сразу и целиком, нет. В дело пошел вовсе не припрятанный Фебой динамит, каждая крепость должна была пасть поэтапно, башня за башней, словно уступая яростному натиску армии омаров при поддержке артиллерии середины XIX века. О соответствующей экипировке позаботилась тетушка Джорджина. Девочки располагали целым арсеналом дымовух, ракет, бенгальских огней, петард и прочего пиротехнического инвентаря, которого сейчас на складе у «Смитти Смайла» было навалом. Ведь 4 июля, которое играло для магазина такую же роль, как Рождество для «Детского мира», уже прошло.

— Эй, Кошка, да это же шимпанзе! Настоящий шимпанзе, чертяка!

Джули запустила ракету через западное укрепление крепости Боадицеи — это тетя Джорджина посоветовала называть их сооружения именами великих воительниц — и попала в главную башню.

— Шимпанзе? Где?

Но Феба уже рванула к полуразвалившемуся старому пирсу.

В шезлонге под красным пляжным зонтом дремала пожилая негритянка в платье гувернантки, а к зонту за кожаный поводок был привязан шимпанзе. Феба не ошиблась, «настоящий чертяка шимпанзе». Стоит вспугнуть обезьяну, подумалось Джули, и она сметет зонт, как Самсон разрушил капище Дагона. (Ты еврейка, обычно говорил ей папа, когда они заканчивали читать очередную библейскую историю, и должна все это знать.) Прибыв на место, Феба позволила шимпанзе обнюхать ей ноги и попку и в ответ понюхала аналогичные части тела животного. Тут же на песке, как раз на границе тени от зонта, сидел мальчик примерно их возраста. Тень четко разделила худенькое бледное тельце мальчика на темную и светлую половины. Разговаривая с Фебой, он как-то неуклюже улыбался и вдавливал ладони в сырой песок. Мальчик был слепой.

У Джули похолодело внутри. Слепой, как Самсон. Слепой, как скала. Слепой, как тот мальчик в зеркальце портсигара.

Тем временем Феба возвращалась в сопровождении шимпанзе и мальчика, державшего обезьяну на поводке, как водный лыжник — трос катера.

— С мартышкой играть нельзя, — объяснила Феба, когда они подошли к замку. Шимпанзе смотрел на Джули огромными влажными желтыми глазами. От него воняло грязными носками. Шерсть местами сбилась в колтуны. — Это мартышка-поводырь, она водит мальчишку.

У Джули по телу вдруг побежали мурашки, наверное, от песка, вдруг попавшего в купальник. Никаких чудес, не уставал повторять папа. А не то ее заберут.

— Не мартышка, а обезьяна, — поправил мальчик, — шимпанзе. — У него были волосы цвета вареной морковки. Круглое лицо, усеянное разнокалиберными веснушками. Глубоко посаженные глаза суетливо бегали, напоминая пару серых мышат, поселившихся в глазницах.

Вылечи его, сказал мистер Вайверн. Мама хочет, чтобы ты это сделала. Лучший друг твоей мамы ни за что не станет тебе лгать…

— Ах да, — спохватилась Феба, — Джули, это Арнольд.

— Значит, это не тот слепой мальчик Тимоти?

Ее сбили со следа.

— Тимоти — это я, — сказал мальчик. — Это моего шимпанзе зовут Арнольд.

От обезьяны воняло. Нестерпимо палило солнце.

— А как ты узнала, что его зовут Тимоти? — удивилась Феба.

— Да, как? — подхватил Тимоти.

— Случайно угадала.

— Сейчас мы будем взрывать замок, — гордо объявила Феба. — У нас есть бенгальские огни, петарды и ракеты.

— Я никогда не видел фейерверка, — вздохнул Тимоти, — он так странно шипит и бумкает.

Никаких чудес. Мама хочет, чтобы Тимоти мог видеть. Ее заберут. Мама просила… А если к Тимоти вернется зрение, ее мама наконец объявится? Спустится с небес на сияющем облаке с целой охапкой подарков для любимой доченьки? По одному с каждой планеты во Вселенной?

Джули украдкой глянула на старый пирс. Няня по-прежнему дремала.

Джули знала: чтобы совершить чудо, мало этого хотеть. Еще нужны какие-нибудь предметы. Как бы инструменты. Чтобы оживить краба, она тыкала в него карандашами. А чтобы исцелить слепого…

Джули взяла горсть сырого песка с развалин главной башни, поплевала на него и приложила к левому глазу мальчика, с силой прижав. Арнольд завизжал. Тимоти отпрянул.

— Стой смирно!

Мальчик застыл. Джули казалось, что от кончиков ее пальцев исходит тихое жужжание, словно что-то из них переливается в больной глаз.

— Что ты делаешь? — опешила Феба.

— Лечу его, наверное… — Сердце девочки бешено колотилось, ладони стали влажными. Джули взяла с Боадицеи еще песка и занялась правым глазом. — Не дергайся!

— Ты… что? — переспросила Феба.

Джули отступила, не сводя с мальчика взгляда. Он стряхнул с глаз сырой песок, смел тонкими пальцами остатки с ресниц и заморгал. Золотые волосы огнем горели на солнце.

— Иногда я кое-что могу, — пояснила Джули.

— Что это? — Тимоти дрожал, несмотря на августовскую жару.

— Кое-что можешь? — фыркнула Феба.

Ресницы Тимоти трепетали, как крылышки колибри.

— Что со мной? — повторил он, цокая зубами.

Напуганный Арнольд попятился к девочкам и втиснулся между ними, прижавшись к ногам Джули. Девочка слышала, как подрагивает его горячий бок. Мальчик водил глазами из стороны в сторону: девочка, обезьяна, девочка. В лице не промелькнуло даже тени, свидетельствующей о перемене. Девочка, обезьяна, девочка. «Не получилось, — разочарованно подумала Джули. Девочка, обезьяна, девочка. — Хорошо это или плохо, но у меня…»

— Кто из вас Арнольд?

— Чего? — опешила Феба.

— Кто из вас Арнольд? — Тимоти ткнул указательным в Фебу. — Ты — нет, так? Ты ведь девочка?

— Круто, черт возьми! — взвизгнула Феба, прыгая, как заводной мишка из маминого магазина. — Джули, получилось, получилось! Класс! — Она повернулась к Тимоти и похлопала шимпанзе по загривку. — Вот как выглядит мартышка, детка.

— Обезьяна.

Джули набрала полные легкие свежего, соленого морского воздуха и вдруг ощутила необычную приятную пульсацию в промежности.

А вот Феба все прыгала, как сумасшедшая.

— Вот потрясно, Котенок! Мы же сделаем на этом кучу денег! Да как, черт возьми, у тебя получилось? денег!

— У меня дар, — сказала Джули.

— Дар? — захлопала ресницами Феба. — Откуда?

— От Бога.

— А мне можно получить немножко?

— Понимаешь, Бог — моя мама.

— Чего?

— Ну, я ее дочь.

— Чья, Бога? Я знала, что ты чокнутая, но… Бога?

— Бога.

Тимоти провел рукой на уровне горизонта, указывая в сторону океана.

— Такой плоский… Я думал, он круглый. — Он повернулся к Джули и ликующе взмахнул в воздухе кулачком. — Это ты меня вылечила, да?!

У Джули вдруг закружилась голова. Она почувствовала себя опустошенной, словно игровой автомат, из которого какой-то пройдоха выкачал все жетоны. Ну нет, больше никаких чудес, ее ведь могут забрать!

— Вот что, Тимоти. — Она схватила его за холодные взмокшие плечики. — Сболтнешь кому-нибудь, я тебя снова ослеплю.

Мальчик попятился назад.

— Не надо! Пожалуйста!

— Поклянись, что не будешь болтать!

— Не буду, клянусь!

— Повтори!

— Ни за что не проболтаюсь! Ни за что, никому!

Джули крутнулась на одной ноге, плюхнувшись на песок. Она его исцелила! Никакая она не Королева Зенобия! Она дочь Бога! И она снова ощутила ту самую приятную пульсацию: теплые удивительные волны, поднимающиеся от влагалища. Несмотря на всю свою смуглость, Феба вдруг странно побледнела. Да, ребята, с дочерью Бога шутки плохи. Попробуй ее подставь, еще, чего доброго, волдырями с головы до ног покроешься.

— Эй, можешь на меня положиться, — тихо проговорила Феба. — У меня рот на замке и ключ в унитазе.

— Хорошо.

Джули взяла спички и зажгла фитиль. Еще раз с гордостью посмотрела на результат сотворенного чуда. «Результат» оттянул плавки и увлеченно разглядывал то, что в них находится.

— Я должен был посмотреть, как он выглядит, — деловито пояснил он, щелкнув по животу резинкой плавок.

Замок Боадицеи взлетел на воздух трескучим огненным фонтаном. Зрелище было что надо. Главная башня, напичканная пистонами, прежде чем рухнуть, взлетела на пять сантиметров в воздух. Ров, заминированный петардами, выплеснулся миниатюрным пенистым цунами.

Феба визжала и гикала.

Арнольд бегал кругами, пронзительно визжа и взволнованно стрекоча.

— Ух ты! — наконец восторженно выдохнул Тимоти. Вот тут-то и проснулась няня.

— Кажется, тебе пора, дружище, — заметила Джули, поддев пальцем лямку купальника Фебы.

— Вот здорово! — не мог прийти в себя от изумления Тимоти.

— А что еще ты можешь? — Феба дрожала от нетерпения. — А можешь делать людей счастливыми?

Таща за собой озадаченного Арнольда, Тимоти бросился к старому пирсу.

— Миссис Фостер, миссис Фостер, представляете!..

Старушка вскрикнула. Мальчик уверенно бежал прямо к ней, ни разу не споткнувшись.

— Миссис Фостер!

Джули бросилась наутек, Феба едва поспевала за ней. Они бежали все быстрее и быстрее, прямиком через пляж, вздымая фонтаны песка. Наконец ступеньки, Променад, вот и велосипеды. Сердце Джули готово было выпрыгнуть из груди, и, вторя ударам босых пяток о раскаленный асфальт, в голове стучали молоточки: больше никогда, больше никогда, больше никогда.

 

Глава 5

Принстонский университет отверг дочь Бога. Тем не менее она получила приглашение в Уэсли, Антиохию и университет Пенсильвании. Кроме того, пришло уведомление из Вассара, что ее включили в резервный список.

Джули отдала предпочтение Пенсильвании: большой город, Высшая лига и от дома недалеко. Только вот отец по-прежнему сводил концы с концами лишь благодаря донорству в обосновавшемся на новом месте Институте Сохранения, и идея постижения университетских премудростей в то время, как отец будет слоняться внизу в холле Института, заставила Джули призадуматься. Ее раздумьям положило конец бюро материального содействия университета, пообещавшее ей стипендию в размере полной платы за обучение в сочетании с работой в университетском книжном магазине. Так что она станет, как и отец, книжным червем. Через неделю после ее дня рождения они с отцом погрузили в «сааб» скудные накопления ее бестолковой жизни — баскетбольный мяч, CD-плейер, электробигуди и прочую дребедень — и отправились через серый неприветливый Делавэр в Филадельфию.

Все-таки она в колледже! Покинутая матерью, обремененная божественностью, Джули все же потихоньку пробивала себе дорогу в жизни.

Ко Дню всех святых пришло предчувствие, что ее ждут переживания, одновременно романтичные и плотские. Говард Либерман, заведующий магазином, был старшим научным сотрудником Института Сохранения, где проводил опыты со спермой макак. Он определил Джули в отдел научной литературы, где все полки были уставлены книгами по основам физики, принципам геологии, учебниками по психологии приматов, медицинской антропологии, введениями в астрономию.

— Безусловно, здесь больше подошел бы термин «астрология», наука о звездах, — пояснил Говард, показывая Джули складское помещение. Небольшой аккуратный рот, очки в тонкой металлической оправе, рубашка а-ля Кропоткин  — вылитый Том Кортни в роли революционера Паши Антипова в любимом фильме Джули «Доктор Живаго». Роджер Уорт был красив, красив сногсшибательно, но здесь перед ней стоял настоящий мужчина, человек, который не боялся подойти к краю пропасти, чтобы заглянуть в нее. — К сожалению, «астрологией» завладела банда гороскопщиков, а нам осталось слово «астрономия» — законы звезд.

— Все это так интересно. — Джули потрогала корешок с надписью «Элементарные частицы».

— Физика?

— Физика, биология, звезды…

— Похвально, — сказал Говард. — В наше время люди все больше интересуются мистикой. Для женщин, Джули, увлечение наукой — вообще большая редкость.

Удивительный человек: чуткий, как скрипка, осторожный, как кошка.

— Моя мама — инженер-механик, — сказала она. Говард вынул свою перьевую ручку и на полоске перфорированной бумаги составил небольшой список.

— Рекомендую прослушать вот эти курсы…

Джули впервые увидела такой строгий каллиграфический почерк. Список выглядел как Священное Писание.

— Я думаю, тебе это будет небезынтересно.

Еще бы! Джули все равно бегала бы на квантовую механику, астрофизику, проблемы макроэволюции, чтобы угодить Говарду. Но вышло так, что каждая лекция была настоящим праздником для души.

Наука привела Джули не столько к атеистическому пониманию Вселенной, сколько к выводу, что Бог, создав ее, неохотно, но вынужденно самоустранился. Вселенная была вещественна. Энергия, частицы, время, гравитация, электромагнетизм, пространство — все это материально. Могло ли существо духовное осесть во всецело физической обители? Правильно, не могло. Бог физики был вынужден оставаться в не поддающемся научному описанию мире, в запредельной Вселенной, которую человеческий разум так и не постигнет никогда, вплоть до рокового конца в стонущем водородном вихре. Бог физики мог исподтишка забросить в Млечный Путь какую-нибудь яйцеклетку или сперматозоид, но никак не мог заявиться сюда собственной бестелесной персоной. Он мог засылать сюда своих детей, но для него самого этот мир был недоступен.

Наука даже объясняла природу сверхъестественных измерений: рая, чистилища и огненных владений Эндрю Вайверна. Так называемая копенгагенская интерпретация квантовой механики настаивала даже на существовании недоступных альтернативных миров.

— Множество противоречивых миров, — читал лекцию профессор Джером Делакато, — бесконечно ответвляющихся друг от друга, словно ветви огромного дерева. Так что, возможно, что где-нибудь там, в другом мире, я в данный момент читаю лекцию, доказывая беспочвенность теории существования множественных миров.

Все это выводило Джули из себя. Сидя в увитой лианами аудитории, она конспектировала безумные теоретизирования Делакато, чуть ли не корчась от досады. Маме следовало бы дать о себе знать. Пусть трещина, нет, пропасть, разделявшая их, широка, как космос, — Бог должен найти способ перебросить мост на эту сторону.

— Протяженность наблюдаемого космоса — десять миллиардов световых лет, правильно? — спросила она Говарда. — Или, как заметил Дирак, в 1040 раз больше субатомарной частицы. Но смотрите, соотношение гравитационной силы между протоном и электроном также составляет 1040. В этом прослеживается элемент творчества, что подразумевает наличие Творца, любящего, заботливого Бога.

Его взгляд выражал смесь раздражения и горечи.

— Нет, — сказал он, поджав губы, — это всего лишь означает, что в данный момент протяженность космоса именно такова.

— У меня есть веские причины верить, что Бог есть. — Джули едва сдержала самодовольную ухмылку: ее сексуальный, совершенный во многих отношениях шеф знал далеко не все.

— Послушай, Джули, подобные вопросы лучше обсуждать за бокалом вина и изысканной закуской, скажем, в каком-нибудь ресторане. Тебе нравится греческая кухня?

— Очень. — Она терпеть не могла греческую кухню. — Я от нее просто без ума.

Так состоялось их первое свидание. Все было просто и мило. Они бродили, взявшись за руки, — парень и девушка. Ходили в кино, в музей Родена, в Институт Франклина, в музыкальную академию. Биолог-атеист, еврей — такой выбор папа непременно бы одобрил. И тут уж обошлось бы без дурацких шуточек, которые он отпускал всякий раз, когда Джули приводила домой Роджера Уорта.

За столиком греческого ресторана, объясняя устройство Вселенной, Говард проявлял необычайную страстность.

— Большинство людей не понимают одной простой вещи: мир уже не тот, в нем появилось нечто такое, чего раньше не было. Бам — наука — и внезапно предположение становится истинным, потому что оно истинно, Джули, а вовсе не потому, что у его сторонников самые большие приходы, самые свирепые инквизиторы или они дольше всего продержались в списке бестселлеров «Нью-Йорк тайме». — Его глаза напоминали двух хищников, беспокойно меряющих шагами свои клетки. — Земля вращается вокруг Солнца. Бактерии вызывают заболевания. Почка — это фильтр, сердце — насос. — Говард все повышал голос, так что в их сторону уже начали оборачиваться. — Наконец, наконец-то, Джули, мы получили возможность знать!

Они решились пойти в Саутворкский экспериментальный театр и после двухчасового созерцания посредственных актеров, изливавших душу газовым печкам и стиральным машинам, наконец уединились в квартире Говарда. Его жилище было таким же всклокоченным, как и он сам. На стенах, небрежно прилепленные пластырем, висели плакаты с портретами Эйнштейна, Дарвина и Галилея, повсюду бесформенными кучами валялась одежда, на корпусе компьютера красовались засохшие круги от кофейных чашек.

— Пиво будешь?

— Кофе, — с готовностью откликнулась Джули. — И честно говоря, я проголодалась.

— У меня есть пицца, разогреем в микроволновке.

— Обожаю.

Они пировали прямо на полу, посреди разбросанных носков и старых номеров «Сайентифик Америкен». На этот раз Джули твердо решила не отступать.

— Говард, а у Вселенной есть начало? — спросила она вкрадчиво, поглаживая его руку.

— Я думаю, да. — Он наклонился, и их губы встретились. До мастерства Фебы ему было далеко, но тем не менее получилось очень даже ничего. — Статика — не моя стихия.

— Я так и думала. — Она приоткрыла рот, и их языки сплелись, словно вьюны-задиры.

— Традиционное заблуждение заключается в том, что взрыв произошел в определенной точке пространства, подобно взрыву здесь, на Земле. — Говард засмеялся, он был весь желание. — Скорее он заполнил собой все пространство, он был само пространство.

Джули легла прямо на пол, увлекая Говарда за собой, все еще наслаждаясь его языком. Ее бедро ощутило мощную эрекцию возлюбленного.

— У меня в сумочке презерватив.

Он сунул руку в валявшуюся тут же на полу кроссовку и вытащил из нее несколько презервативов, скрепленных вместе, как леденцы на палочках.

— Не беспокойся.

Пуговицы, молнии, пряжки, кнопки и крючки сами расходились под их нетерпеливыми пальцами. Окружающий хаос тут же поглотил их одежду.

— Я никогда не делала этого раньше, — призналась Джули, — вообще ни разу.

Быстрые чуткие пальцы Говарда и его проворный, раскрывающий истину язык, казалось, были везде: мяли мышечную ткань, проникали в кости, рождали в душе удивительные эфемерные узоры. Островок черных волос у него на груди походил на созвездие Андромеды.

— И после этого взрыва пространство продолжало растягиваться, как воздушный шарик или резиновое полотно. — Он распечатал презерватив и развернул его на своей обрезанной «протяженности», не переставая прикасаться к ней, рождая сладостные вибрации.

— Резиновое… — со стоном вторила Джули.

— Заметь, растяжение было одновременно изотропным и гомогенным…

Она дрожала каждой своей благословенной клеткой. Косточки словно раскалились, спинной мозг превратился в горячий желатиновый шнур, пронизывающий позвоночник. Скрипя зубами от наслаждения, она прижала к полу ладони и, словно превратившись в некую жидкую субстанцию, потекла в неведомую даль.

— То есть изученный космос не имеет центра. — Говард забрался на нее.

Наконец она коснулась берега. Глаза широко раскрылись, и взору Джули предстали покосившиеся книжные полки Говарда. «Новейшая физика», — прочитала она. «Фи-зи-ка». От этого слова отделился радужный энергетический сгусток и, вытянувшись в рассеянный луч, влился ей прямо в голову. Джули закрыла глаза. Дендриты плясали. Синапсы искрились.

— То есть какая бы то ни было привилегированная точка отсутствует, — развивал свою мысль Говард. Джули направила расширяющуюся Вселенную в себя и, смеясь, ощутила, как она пронзила ее. — Таким образом, мы должны отказаться, — он продолжал прокладывать себе дорогу аккуратными ритмичными толчками, исписывая каллиграфическими строчками стенки ее влагалища, — от всякой идеи о разлетающихся галактиках.

Клеточная биология! Аналитическая химия! Геофизика! Филогенез! Сравнительная анатомия! Кровь пела в венах у Джули, тело радовалось потоку поступающей информации, эротическому потоку экспериментально подтверждаемых знаний. Не может быть! Так значит, ее пришествие в этот мир связано с наукой? Выходит, она была послана, чтобы проповедовать Евангелие эмпирической правды?

— На макроуровне, — Говард сопел, как загнанная немецкая овчарка, — звезды почти неподвижны, они удаляются друг от друга лишь по мере того, как сам космос, — последовал низкий извечный рык наслаждения, — растет. — Он излился в нее, и Джули представила бесчисленные галактики, изображенные на его презервативе, разлетающиеся по мере того, как «Вселенная» наполнялась его семенем.

— Ты веришь, что у науки есть ответы на все вопросы? — спросила она.

— А?

— У науки, у нее есть ответы на все вопросы?

— Ох уж эти умники, которые любят говорить, что у науки нет ответов на все вопросы!

Вот оно. Свершилось. Девственность утрачена, плоть восторжествовала, мама кусает локти, миссия открыта. Да здравствует благая весть эмпирической правды! Да! О да!

— У науки есть ответы на все вопросы, — сказал Говард, вставая. — Проблема в том, что у нас нет всей науки.

— Дыши глубже, — приказала Джорджина. Мюррей повиновался. Боль все нарастала, раздирала грудную клетку, скреблась по рукам, рождая рваные пики на экране осциллографа. Как же все повязано в этом мире, думал он. Прибор работал на электричестве, добываемом из угля. Выходит, в какой-то определенный момент какой-нибудь шахтер из Западной Виргинии дал на-гора здоровенную глыбу, благодаря которой в данный момент дежурная медсестра, или кто там, еще могла убедиться, что мистер Кац все еще в числе живых.

— Бесполезно, — простонал Мюррей, сминая в кулак накрахмаленные простыни. Он был как марионетка на веревочках: катетер, трубка капельницы, хитросплетение проводов, прилепленных к груди. Измученное, затромбированное сердце посылало сигналы. «Интересно, — подумал он, — когда сигналы на мониторе исчезнут, я замечу это или к тому времени буду уже мертв?» — Что отец, что сын.

— Вот остолоп! — Джорджина нервно теребила прядь своих седеющих растрепанных волос. Глядя на нее, Мюррей старался угадать, сколько ему еще осталось. Чем больше нервничала Джорджина, тем ближе надвигалось небытие, — Дыши, тебе говорят, мне в таких переделках это помогало! — Мюррей принялся старательно дышать ртом. На экране по-прежнему вздымались пики, боль постепенно утихала. — Джули уже едет.

Джули, улыбнулся он. Милая, как же ей непросто в жизни. Хорошо все-таки, что она росла разумной девочкой и теперь ничем особенным не отличалась от своих сверстниц.

— Мы ведь все делали правильно в отношении Джули, правда?

— Правильнее не бывает, — успокоила его Джорджина.

— Она все еще обычная девочка, как сотни других, — продолжал Мюррей. — Ее враги ничего и не подозревают.

— Я боялась, что еще в детстве все раскроется. Слава богу, они с Фебой перебесились.

— А чего им беситься?

— Как чего, у меня и то крышу рвало. — Джорджина включила телевизор. На экране священник-неоапокалиптик сообщил, что в Трентоне умирают тридцать больных диабетом. — Думаешь, легко было молчать? Утром просыпаешься, и хочется кричать на весь мир, чтобы все знали. А я прикушу язык и молчу. Вот как я люблю тебя.

Боль окончательно улеглась.

— Правда любишь? Ты не просто добра ко мне, потому что мой ребенок связан с чем там, с Первичным Гермафродитом?

— Если бы я не была лесби, Мюр, я бы вышла за тебя замуж.

— Правда? Вышла бы за меня?

— Клянусь твоей задницей.

— А что, и правда, выходи за меня. — Он переключил телевизор на другой канал. На экране волна наводнения только что смыла цивилизацию с филиппинского острова. — А, Джорджина, давай поженимся? Тебе вовсе не обязательно завязывать с женщинами. Можешь приводить их домой.

— Звучит заманчиво, но боюсь, что Феба — единственный сторонник традиционного секса в семье. — Звякнув индейским браслетом племени навахо, Джорджина вытянула вперед руки, указательным пальцем повторила движение светящейся точки на экране осциллографа. — Вот что, если я когда-нибудь сменю ориентацию, то первым парнем, на которого я посмотрю, будешь ты, обещаю. А тем временем давай лучше просто останемся друзьями, хорошо?

— Хорошо.

— Понимаешь, жениться кто попало может, Мюр. А вот дружба — дело серьезное.

На сердце потеплело. Дружба — дело серьезное, правда. Бывало, Джорджина доводила его до белого каления всеми своими сумасбродными идеями об энергии пирамид и душах радуг. Но если не считать дочери, с ней было связано все лучшее в его жизни. Он ни за что не променял бы дружбу Джорджины на самую лучшую жену.

— Может, хоть Джули выйдет замуж, — сказал он.

— О, ты еще у нее на свадьбе погуляешь.

Мюррей посмотрел на экран осциллографа. Шторм на мониторе утих, и сердечное море мерно катило свои волны. Он улыбнулся. Свадьба Джули — как приятно об этом думать. Интересно, его внуки не будут обременены Божественностью, или это передается по наследству?

Скользнула в сторону занавеска, и на пороге появилась она, свежая и стройная. Ну, может, килограмма три лишних, не больше. С огромным букетом хризантем в руках.

— Контрабанда, — нарочито весело сказала Джули, ставя цветы на тумбочку. — Вообще сюда с цветами не пускают, дескать, они тут воздух портят. Все-таки отделение интенсивной терапии. — Когда взгляд Джули скользнул по дюжине датчиков, торчавших у него на груди, она так побледнела, что шрамик на лбу стал почти незаметен. — Эй, а ты ничего выглядишь. — Голос предательски дрогнул. Она поцеловала Мюррея в щеку. — Как ты тут?

— Устаю быстро. Время от времени — боли. Слезинки повисли у Джули на ресницах. Уголки губ опустились.

— Я знаю, о чем ты думаешь: вот так же и твой отец. — Одна слезинка упала. — Но сейчас врачи столько всего знают, правда. Сердце — это всего лишь насос.

— Вот и дай ему новый, — твердо проговорила Джорджина.

Джули стала белой как мел.

— Что?

— Что слышала.

— Джорджина, — укоризненно, почти шепотом, произнесла Джули.

— Я никому не скажу, слово скаута.

— Джорджина, ты просишь…

— Новое сердце, детка. Забудь об эре космической гармонии, забудь синергетическую конвергенцию, просто дай папе новое сердце.

Когда Джорджина выходила из палаты интенсивной терапии, по телевизору рассказывали о террористах, взорвавших ручную фанату на борту греческого пассажирского корабля.

Она хотела сказать: «Джорджина, ты просишь слишком многого», — догадался Мюррей. На лбу дочери постепенно проступал шрамик — по мере того как румянец возвращался на ее лицо. Он ни минуты не сомневался в том, что Джули может его исцелить, как и в том, что он этого хочет. При мысли о смерти у него во рту слюна вскипала от гнева. Как это — придет смерть, уничтожит его мысли, он больше никогда не увидит дочь, лучшую подругу, свои книги?

И все же Джули была права. От нее хотели слишком многого. Она должна держаться в стороне от опасного пути.

Стоит вмешаться один раз — и конца уже не будет. Сейчас новое сердце, за ним другое, и пошло-поехало. Исцеление жертв СПИДа, предотвращение циклона, отвод грязевого потока, мирное разрешение революции. Они не успеют опомниться, а враги уже тут как тут, поджидают у двери.

— Слышишь, если я тебе кое в чем признаюсь, — спросил Мюррей, — это будет как исповедь перед смертью?

— Ни в коем случае.

— Я никогда никому не говорил, но я знал отца Фебы.

— Вот это да! А как его найти?

— Его больше нет.

— Больше нет… — скривилась от огорчения Джули.

— Он был в старом здании Института, когда оно взорвалось. Его звали Маркус Басе. Это он убедил меня стащить тебя… твою камеру.

— А Феба-то уверена, что найдет его.

— Увы.

— Сказать ей?

— Нет смысла. У бедняги было четверо детей. Мальчики. Время от времени я посылаю им бейсбольные карточки.

Как же ему хотелось снова увидеться с Маркусом Бассом, посмотреть на него, обнять, поблагодарить. Ведь это он убедил Мюррея, что эмбрион ему необходим.

— Солнышко, тебе Бог никогда не говорил, что происходит после смерти?

— Вовсе ты не умрешь. — Джули крепко сжала кулаки. — Тебе еще «Герменевтику повседневности» заканчивать.

— И все-таки интересно, не говорил?

— Нет. Мама где-то за пределами Вселенной. Она у меня Бог физики, я в этом уверена. — Джули рассеянно переключила канал. На экране забибикал Роуд Раннер. — Мы ведь знаем, о чем каждый из нас думает, да? Джорджина сказала…

— Терпеть не могу этот мультик… — Мюррей сердито посмотрел на экран телевизора. — Муравьев ему в перья!

Так значит, мама Джули — это простой энергетический импульс, толчок, спровоцировавший Большой Взрыв? Это многое объясняет, размышлял Мюррей.

— Мой ответ — нет. Я должен сам выкарабкаться.

Джули погладила его покрытую проводами грудь.

— А если я просто добавлю немножко новых клеток…

— Подумай сама. Допустим, на какое-то время ты приведешь сердце в порядок. А как бороться со стрессами, куда девать лишние килограммы? Придется заняться целым миром. Починишь сердце, меня долбанет аневризма сосудов мозга, или почки откажут, или начнется болезнь Альцгеймера.

— Я не дам тебе умереть.

Вошла живописно-роскошная медсестра, что-то вроде «Мисс Ноябрь», только в одежде — навязчиво пышная грудь, идеально очерченные чувственные губы, — и сунула Мюррею в рот таблетку.

— Время посещений подошло к концу.

— Моя дочурка, — сказал Мюррей, проглотив таблетку. Ну как смерть может заявиться и забрать его из этого сказочного мира медсестер?

— Славная девочка, вы просто молодец! — Медсестра одарила Джули лучезарной улыбкой. — Цветы нужно забрать.

Джули снова поцеловала Мюррея в щеку.

— Ладно, папа, держись.

Осциллограф по-прежнему не спеша катил свои волны. Мюррею захотелось спать.

— За меня не переживай, пусть у тебя все будет хорошо. Ступай, радуйся жизни.

— «В приморском граде на Променаде гулять мы будем, как во сне», — беззаботно напевала Феба. Противный мартовский ветер гнал ее мимо Железного пирса с мертвой каруселью. Старая скаутская фляга похлопывала по бедру, словно ребенок, пытающийся привлечь к себе внимание. — «В приморском граде на Променаде в любви признаешься ты мне».

Старые рассыпающиеся пирсы, как жалкое подобие афинского Акрополя, служили напоминанием о безвозвратно ушедшем славном прошлом. Но, кроме того, как успела выяснить Феба, здесь было здорово прогуливаться в обеденную пору: людей почти нет, можно расслабиться.

Она открыла флягу и поднесла горлышко к губам. Мама не возражала против баночки пива от случая к случаю, крепкие же напитки — ни-ни-ни! Но бывали такие минуты, когда только ром «Баккарди», это чудодейственное зелье, делал окружающий мир пригодным для жизни.

На краю пирса кто-то рыбачил.

Облизнув губы, Феба закрыла флягу.

— Ну, как улов?

Он оглянулся. Белый. И значит, не отец. Как всегда.

— На прошлой неделе подцепил барракуду, но сегодня они что-то неохочи до моих наживок. — Рыбак был довольно приятным мужчиной с аккуратно подстриженной бородкой. Мускулистый торс обтянут красным свитером с высоким воротом. — Как поживаете, мисс Спаркс?

— Так вы меня знаете?

Незнакомец ухмыльнулся. У него были белые, блестящие, слегка кривые зубы, напоминавшие неправильной формы жемчужины.

— Я был в отеле «Довиль», когда ты нашла динамит. Мы разговаривали с Джули.

— Так вы и есть тот самый друг ее мамы?

— Ваш покорный слуга Эндрю Вайверн. — Он смотал удочку и принялся ее разбирать. — Буду с тобой откровенен: меня беспокоит бедняжка Джули.

— Да, жизнь у нее не сахар, — согласилась Феба. Что-то ей этот Эндрю Вайверн не нравился. Типичный казиношный заправила: этакий фамильярно-пренебрежительный тон. — Божественность — это вам не шуточки. Вечно кажется, что ты недостаточно много делаешь.

— Феба, золотко, я должен сказать тебе нечто важное.

Феба похлопала по фляжке.

— Глотнете? Это ром.

— И тебе не советую. Ты знаешь, что тебе доведется сыграть решающую роль в жизни Джули?

— Что-то она меня не особенно слушается.

Вайверн подобрал рыболовные снасти и, сверкая зубами, направился к Променаду.

— Ты собираешься подарить ей несколько газетных вырезок для ее храма, — вдруг сказал он. — На Хануку .

— Ага, и на день рождения. — Она пошла вслед за Вайверном к карусели вопреки всякому благоразумию. — А откуда вы знаете?

— Да так, угадал случайно.

Ну конечно, друзьям мамы Кац ничего не стоило угадывать подобные пустяки.

— Правильно рассуждаешь. Ты собираешься сказать ей, что она вовсе не обязана избавлять мир от боли и страданий, ведь их слишком много. Все верно.

Вайверн забрался на шершавого, кишащего термитами льва. От собеседника Фебы пахло апельсинами, медом и обманом. Король рулетки? Нет, здесь, пожалуй, что-то похуже, чувствовала она.

— Но все может выйти из-под контроля, — предупредил он. — Если мы не уследим, она может, как одержимая, попытаться вылечить, предотвратить и исправить все до мелочей. Стоит ей встать на этот путь, и она сойдет с ума.

— Я раньше тоже так думала. Ничего подобного. И знаете, сейчас я уже хочу, чтобы ее чертов храм вправил ей наконец-то мозги. Я хочу, чтобы она почувствовала себя обязанной. — Феба взобралась на разваливающегося единорога, кое-как удерживающего на гвоздях, болтах и заплатках из стекловолокна все свои части. — Кац должна помогать людям: лечить болезни, доставлять еду в Эфиопию, должна положить конец гражданской войне в Турции, она должна сразиться с Сатаной!

С Сатаной? Ну конечно, это он. Феба отвинтила флягу и сделала основательный глоток. Чудодейственная жидкость придала ей сил, словно заполнила защитный ров вокруг сердца. А сейчас благоразумная девушка слезла бы с этого рогатого коня и дала бы деру, подумала она и глубже всадила в стремена ботинки: ни одной благоразумной девушке не доводилось морочить голову черту.

— Джули не должна отвлекаться на земную рутину, — продолжал Вайверн. — Ее миссия гораздо серьезнее.

— Она тут одному мальцу зрение вернула.

— Джули была послана, чтобы создать новую религию. Только так она обретет покой.

— Так вот, ваш друг Бог вовсе не приказывал ей этого делать.

— Небеса диктуют свою волю опосредованно, через таких людей, как мы с тобой.

— И по-вашему, мы должны сказать Кац, чтобы она затеяла новую религию?

— Вот именно.

— И что же это будет за религия?

— Мощная. Апокалиптическая. Ну, скажем, такая, как христианство.

— Знаете, что я думаю, мистер Вайверн? — Феба соскользнула со своего единорога и, вдохновленная выпитым спиртным, спрыгнула обратно на пирс. — Я думаю, в вас столько дерьма, что из задницы вашей уже розы растут.

Губы Дьявола задвигались, словно злобные слизняки.

— Если бы ты знала, кто я такой, ты бы…

— А я знаю, кто вы такой.

Вайверн с такой силой сжал вожжи, что его рука побелела как мел. Медленно, но непреклонно, как полуразложившийся труп, возвращающийся к жизни в одном из любимых ужастиков Роджера Уорта, карусель начала вращаться. Все быстрее и быстрее, словно гигантская прялка, изрыгающая недобрый зловонный ветерок.

— Джули не повезло, ты плохая подруга, — выкрикнул Вайверн из недр торнадо. Ожил карусельный орган, под скрип дерева и скрежет металла зазвучала убогая интерпретация марша «Вашингтон пост».

— Идите вы, мистер! — Ветер трепал жесткие волосы Фебы. Вдоль пирса, словно перекати-поле в городе призраков, неслись обрывки газет и прочий мусор.

— Ты просто ужасная подруга!

Двадцать четыре деревянных зверя, словно разом ожившие, помчались галопом, отдавая дань уважения его превосходительству Железному пирсу и его величеству Атлантик-Сити. Мухи и цикады обратились в паническое бегство. Пронесся эскадрон летучих мышей с человеческими лицами — мужскими, женскими, детскими, — иссушенными страданием, лишенными надежды.

— Джули заслуживает лучшей!

— Трахни свинью, которую ты сожрал на завтрак!

Исподволь, неохотно уступая силам трения и земного притяжения, карусель замедлила ход и наконец замерла. Лев уже был без всадника. Вайверн исчез. Сатана. Собственной персоной, будь он проклят. Оставшись одна на пирсе, Феба глубоко вздохнула и вздрогнула всем телом. Сделав последний, основательный глоток скаутского рома, она поразмыслила и твердо решила, что однажды найдет способ и убедит Джули Кац раскрыть свой творческий и божественный потенциал.

«Сердце — это насос, — записала Джули в своем дневнике на следующий день после того, как они расстались с Говардом Либерманом, — слабый и ненадежный, как и любая другая машина. И случается так, что эмболия чувств приводит к смертельному безразличию».

Их отношения закончились так же внезапно, как и начались. Все произошло дома у Говарда. Они завтракали прямо в постели — еще с апреля они жили вместе, — как вдруг ни с того ни с сего Говард начал нести что-то об их якобы предстоящей поездке на Галапагосы. Он строил планы, словно Джули только и мечтала об этих островах.

— Почему это вдруг я должна туда ехать? — спросила Джули, намазывая на булочку плавленый сыр.

— Почему? Почему? Да это же Иерусалим биологии, вот почему. — Говард задрал ночную рубашку Джули и поцеловал ее прямо в пупок — твердый, как орех, пупырышек, который когда-то соединял ее с Богом. — Это святая земля естественных наук. На Галапагосах разум освобождается от иллюзий контроля свыше.

— Я слышала, там бывает очень жарко.

— В Филадельфии тоже. — Он опустил рубашку и посмотрел на нее с подозрением.

— А еще постоянно дожди.

— Джули, что ты такое говоришь?

— Говорю, что я не хочу ехать с тобой на Галапагосские острова. — Она откусила едва ли не полбулочки сразу. — Говорю… что не хочу.

И тут Говард разразился упреками, обвиняя ее во всех смертных грехах — от лени до вампиризма. Она его использовала, говорил он, притворялась, что любит, а сама запустила клыки в его интеллект, высосала его разум.

— Помнишь, что ты сказала как раз перед тем, как я впервые пригласил тебя в ресторан? Ты сказала, что веришь в Бога.

— Я и верю. Прости, Говард, но я не в состоянии целое лето выслушивать твои излияния об устройстве мироздания.

— Я тебя сделал, черт возьми. Я научил тебя мыслить.

— Мыслить твоими мыслями.

— Если бы не я, ты так бы и осталась обычной безграмотной девчонкой.

И тут Джули выбралась из постели и влепила остаток булочки Говарду в лоб. Плавленый сыр прилип ко лбу, словно шутовская пародия Каиновой печати. Наскоро одевшись, Джули выскользнула из квартиры и зашагала в университетский музей. Там она и провела остаток дня, разглядывая забальзамированных египтян. Мужчин.

На следующий день она собрала пожитки и вернулась в «Око Ангела». Недавно сюда переехали и Феба с Джорджиной, которых выселил хозяин их прежней квартиры, новый апокалиптик, прослышав об их плюрализме в сфере сексуальных наклонностей. Милая Феба, милая Джорджина, какими же заботливыми и непреклонными няньками они были! Особенно Джорджина, неустанно готовившая свои экстравагантные снадобья для укрепления папиного сердца и кормившая его витаминными салатами из овощей, которые умудрялась выращивать на скудной песчаной почве.

Джули завела дневник и старательно его заполняла в надежде, что, доверяя мысли бумаге, она сможет лучше понять саму себя.

Ее храм, этакая монашеская келья со свечами от Смитти Смайла, оказался идеальным местом для упражнений в эпистолярном жанре. Удивительно, что Феба старательно следила за обновлением вырезок, но еще более удивительно, что вырезки больше не успокаивали Джули, как это бывало раньше. Ее сознание стало каким-то ранимым и хрупким, ее суперэго едва ли не кровоточило. С появлением каждого нового сообщения о жертве апартеида или дорожном происшествии Джули все больше убеждалась, что в действительности Феба преследовала определенную цель. И эта цель была ей ясна. Она, казалось, говорила: Кац, ты не имеешь к этому никакого отношения. Но был и другой, скрытый, смысл: Кац, все в твоих руках.

«Бог прислал меня не для показных трюков, — отстаивала Джули на бумаге свои позиции, — и очень жаль, что Феба этого не понимает. Кстати, она слишком много пьет в последнее время». И правда, сейчас просто не было смысла воспринимать Фебу всерьез. Они словно жили на двух разных планетах. Джули, член Высшей лиги и начинающий проповедник эмпиризма, — и Феба, исключенная за неуспеваемость студентка и служащая магазина приколов. Что знает Феба о пределе Чандрасекара или о постоянной Планка, о Сейфертовых галактиках, Гильбертовых пространствах? Бедняжка, ей бы выбраться из Южного Джерси и поднакопить знаний. Быть может, подобно тому, как Говард опекал Джули, ей самой следовало бы сейчас заняться Фебой, увлечь ее волнующим путешествием в сферу космогонических премудростей.

Говард. Ах да, Говард. «В своем неустанном крестовом походе во имя науки Говард что-то упустил, — писала Джули. — Квантовая механика и общая теория относительности вовсе не объясняют Вселенную, они ее срисовывают, подобно хрустальным сферам Аристотеля и планетарной системе Ньютона». Она перечитала абзац. Так значит, упустил, а не упускает. Выходит, все действительно позади, она, не задумываясь, пишет о Говарде в прошедшем времени. Прекрасно. «Говард принимал модель за реальность, — продолжала она, — белковый суррогат — за бифштекс. Настоящий исследователь космоса наверняка уловит скрытую мораль в знаменитом соотношении неопределенности Гейзенберга. В недрах истины скрывается сияющее облако незнания, бесценный самородок сомнений, светящаяся хорда непостоянства, не ограниченные несовершенством знания».

Вошел папа. С каждым днем он казался чуточку меньше. Его плечи опускались чуточку ниже. Жизнь послушно следовала известной кривой: человек растет, взрослеет и увядает. Папа тоже потихоньку сморщивался, словно усыхал от ветров, обдувающих маяк.

«Какую бы форму ни приняло мое служение, — писала Джули, — я буду проповедовать Закон Неопределимости, свидетельствовать о царстве непостоянства». Она резко захлопнула дневник, словно хотела раздавить паука, заползшего на страницу.

— Пойду зажгу маяк, — сказал папа, подтягивая пояс своего ужасного клетчатого халата. — Сердечникам полезно иногда поупражняться.

— Кто сегодня? — спросила Джули сквозь зубы. С возрастом папина эксцентричность определенно становилась менее привлекательной. — «Люси И»?

— «Уильям Роуз», по-моему. Сейчас июль?

— Ты же и сам знаешь, что июль.

— Если июль, то, значит, «Уильям Роуз».

— Ты индерал принял?

Тяжкий вздох.

— А ланоксин? А кинидин?

— Принял, принял, Джорджинин сок тоже.

И он, по-стариковски шаркая, вышел.

«Трагедия людей в том, — записала Джули, — что они не живут в своем времени. Гомо сапиенс не сводит глаз с исторического зеркала заднего обзора, упрямо отказывается смотреть вперед, выворачивая шею, лишь бы разглядеть предполагаемый утраченный рай, какую-то золотую…»

Джули замерла. Папа пошел зажигать маяк. Физические нагрузки полезны для сердечников, но… 126 ступенек?

«Человечество разрушает себя своей нелепой ностальгией», — написала Джули.

Ручка выпала у нее из руки. 126 ступенек.

Она бросилась к двери, забыв закрыть дневник.

Все, что угодно, только не этот взгляд, застывший, запрокинутый, неестественно округлившийся. Джули не видела такого напряженного взгляда с тех пор, как вернула зрение тому мальчику, Тимоти. Отец лежал на площадке третьего пролета, прижав руки к груди, словно стараясь вновь запустить вдруг остановившееся сердце.

Она рванула наверх. 1985 год, лагерь герлскаутов. Она проходит курсы оказания первой помощи, получает наградной значок. Три толчка — искусственный вдох. Безжизненное тело казалось ужасно нелепым, эти торчащие из ноздрей темные волоски, зияющие на щеках поры. Толчок, толчок, толчок, вдох. Толчок, толчок, толчок, вдох. Когда Джули исполнилось одиннадцать, он начал приносить с работы фотографии, и они вместе раскладывали их на кухонном столе. Женщины с эмоциональными проблемами, фотографировавшие расчлененные манекены и плюшевых мишек, валяющихся в грязи, были автоматически дисквалифицированы. Как и кандидатки, чьи проявленные пленки являли любовников, мужей или ватаги резвящихся чад. Толчок, толчок, толчок, вдох. «А как тебе эта, Джули?» — «Какая-то сварливая тетка». — «А вот вроде ничего» — «Не-а». Толчок, толчок, толчок, вдох. Из этой затеи ничего не вышло. Из десятка женщин, кандидатуры которых были одобрены, ни одна не проявила к папе благосклонности. Толчок, толчок, толчок, вдох. А он был так искренен в своих намерениях, так серьезно настроен: да, он искал себе подругу, но, главным образом, хотел найти достойную мачеху своей дочке.

Постепенно Джули поддалась одолевающим ее инстинктам, некоему подобию материнского чувства. Положив ладонь на солнечное сплетение отца, Джули заставила его сердце ожить. Почему бы и нет, ее вмешательства никто не увидит, ни одному диверсанту даже в голову не придет. Толчок, теперь уже изнутри, еще и…

Подумай как следует, сказал он ей когда-то. Настоящее оживление — это не игрушки, это тебе не в краба карандашами тыкать. Во-первых, нужно завести сердце, потом ведь к этому времени из-за кислородного голодания уже отключилась центральная нервная система, превратив мозг в желе разобщенных полушарий и путаницу извилин. Все это тоже нужно привести в порядок.

Что потом? Убрать со стенок артерий и вен холестериновые бляшки? Да, пожалуй, но лишь затем, чтобы они тут же начали оседать снова. Папа был прав: на определенном этапе придется переделывать весь мир, а для этого по меньшей мере нужно быть Богом.

И все же она должна попытаться. Толчок. Еще. Еще один. Как вдруг то, что уже наполовину перестало быть папой, ожило, конвульсивно дернулось, прерывисто задышало.

— И, ид… — задыхалось ее творение.

— Папа? Да, папа? Что?

— И, ид… иди.

— Идти куда?

— Ж… жизнь.

— Жизнь?

— Ид-ди радуйся…

Последовал резкий хриплый вздох, словно у ее папы вместо легких был орган старой карусели, что на Железном пирсе. И тогда, во второй раз за вечер, он умер.

— Папа! Папа!

Пульса нет, дыхание не прослушивается.

— Папа!!!

Зрачки расширились и застыли.

Итак, вместо воскрешения, вместо второго Лазаря, было это полное слез восхождение на башню маяка. Иди, радуйся жизни, хотел сказать он. Что ж, так она и сделает. Она была послана не для того, чтобы сражаться со смертью. Возвращение к жизни — не ее призвание. Она и не взглянет в зеркало заднего вида, будет смотреть только вперед, жить в своем времени.

Джули знала: спички в жестянке возле фонаря. Она подняла линзы, завела часовой механизм. Керосина хватит? Отец всегда следил, чтобы резервуар был полным. Она чиркнула спичкой, повернула ручку. Встретив крохотный огонек и подхватив его, от центральной горелки, словно кобра из корзинки, поднялось пламя.

— Приветствую тебя, «Уильям Роуз», — задыхаясь от слез, вспухшими губами проговорила Джули. — На этот раз… у тебя… получится. — Она опустила линзы. Пошел вниз свинцовый поршень, нагнетая керосин к горелкам.

Джули знала: там, за пеленой слез, ярко горело пламя маяка.

И вот настал момент епитимьи, агонии, неизбежной для тех, кто не смог вернуть к жизни своего отца. Ну что, древний корабль увидел наш маяк? Ослепленная слезами, Джули протянула вперед правую руку и крепко прижала ладонь к кожуху фонаря. Невыносимая, неизъяснимая, доселе не испытанная боль… Она не отнимала ладони, Пока не почувствовала запах горелого мяса, и кричала, кричала так, что казалось — голосовые связки вот-вот лопнут. Нашел дорогу домой? Рыдая, она убрала дымящуюся, покрывшуюся волдырями, подвергшуюся нещадной пытке ладонь. Нашел?

Остаток дня со всеми его отвратительными деталями Джули прожила, как в кошмарном сне. Вызвала агента из похоронного бюро. Вызвала агента из похоронного бюро во второй раз, когда он не пришел после первого звонка (он, оказывается, спутал мыс Бригантин с бухтой Бригантин). Потащилась в Атлантик-Сити в больницу, где ей смазали и забинтовали руку, назначили курс антибиотиков и приказали впредь избегать керосиновых фонарей. Список друзей и родственников был коротким: Феба, Джорджина и Фреди Каспар с Родни Бальтазаром с пожарной станции. Уже без Херба Мельхиора, который шесть лет назад умер от рака легких.

— Бедняга хотел жениться на мне, — всхлипывала Джорджина в телефонную трубку. — Звучит как вступление к дурацкому телешоу, да? «Верно, Берни, этот стареющий книжный червь, и его подруга-лесбиянка съезжаются, он не требует, чтобы она завязывала с женщинами, хотя в душе ревнует. Они вместе воспитывают своих детей и…» Ты хочешь сказать, что позволила ему умереть?! И ты ничего не сделала?

— Я пыталась.

— Так попытайся снова! Отправляйся в эту чертову похоронную контору сию же минуту и подними его! Сию же минуту!

— Он этого не хотел.

— Зато я хочу. И ты.

Желудок у Джули превратился в колодец с ледяной водой. Дико болела обожженная рука.

— Я должна прожить обычную жизнь, Джорджина, это была главная цель его жизни.

Джорджина сокрушалась целую минуту. Она рыдала так, что Джули просто видела, как с телефонной трубки стекают слезы.

— Послушай, Джули, мы должны все сделать правильно. Если не ошибаюсь, мы должны рвать на себе одежду и сидеть на таких маленьких табуреточках до самого понедельника. Я с радостью сделаю это, солнышко. Ради него я свою задницу неделю с места не сдвину.

— Не думаю, что это будет ради него.

— Ну должны же мы хоть что-то сделать. Как ты, детка?

— Как сирота. Мне так одиноко.

В итоге они его просто кремировали. Небольшая унылая процессия — Джули, Феба и Джорджина — вышла из маяка, пересекла лужайку и двинулась вдоль пирса. После того как Джули прочла кадиш, Джорджина вынула баночку из-под орехового масла с другой золой, специально подготовленной путем сожжения папиных «Приключений Гекльберри Финна». Феба открыла урну и, высыпав в нее содержимое баночки, перемешала все кухонным ножом, соединяя Мюррея Каца с его любимой книгой.

— Я всегда любила его, — сказала Феба, закрыв урну и передав ее Джули. — Мне всегда хотелось иметь такого папу, хоть он и думал, что я плохо на тебя влияю.

— Но ты и правда плохо на меня влияла. — Обожженной рукой Джули открыла урну, чтобы взглянуть на легкие темные хлопья, оставшиеся от отца. — Папуля…

Феба с Джорджиной ушли, а Джули так и стояла на пирсе в монотонном равнодушном шуме прибоя. Правильно ли они поступили? Не обидят ли его похороны не по иудейскому обряду?

— Теперь поздно, — пробормотала Джули и, словно обезумев, принялась рвать на себе траурное платье. Еще и еще, пока на ней ничего не осталось. Затем прижала урну к груди и вошла в воду.

Вначале было Слово. И Слово стало плотью и обитало с нами. Ее жабры пульсировали, жадно впитывая из воды кислород, один галлон за другим, но он не мог разбавить ее едкие слезы и смыть чувство вины. Два десятка лет во плоти, а она не привнесла на эту огромную многострадальную планету ни одного атома добра.

Коснувшись дна, Джули быстро похоронила урну. Приключения Гекльберри Каца.

Вначале было Слово, но словарный запас Бога потихоньку расширялся. Первое Слово было английским существительным «savior» — «Спаситель». Но вторым будет французский глагол «savoir» — «знать»: наконец-то, Джули, как говорил Говард, мы получили возможность знать. Еще три года в колледже — и она купит компьютер и опубликует свой Закон Неопределимости, провозгласит Царство Непостоянства, разрушит Империю Ностальгии и будет проповедовать Правду Сердца. Сердце — это насос? Почему бы и нет, но с одной оговоркой: в данный момент истории «насос» — самая подходящая метафора для того, чем является сердце.

Она утоптала могилку, вздымая миниатюрные песчаные торнадо.

Почка — это фильтр. Земля вращается вокруг Солнца. Болезни вызываются бактериями. Да! Ее время не за горами. Она не пойдет опасной дорогой, но и легкие пути не для нее. Это будет ее собственный, неповторимый путь. Она пошлет свои заповеди на экран каждого телевизора, запишет на каждом диске, впечатает на каждой странице. В начале было Слово, но в конце появится миллион слов, десять миллионов, сто миллионов слов, и все они будут исходить от нее — единородной дочери самого Бога.