Тот, кто меня вернул

Морская Лара

Я бы сбежала от него, но некуда. Я бы отказалась от его помощи, но сама не справлюсь. Он — АД, и этим всё сказано. Но именно его руки держат меня на плаву. Я бы сбежала от него, но не хочу. Лера умна, талантлива и счастлива. До того дня, когда поворот судьбы разрушает всё, чем она жила. Единственная надежда на спасение — странный незнакомец. Непонятный, грубый и работающий на мужчину, который разрушил её счастье. Лере придётся строить жизнь заново. Чужими руками. Руками АДа. Понять бы, почему именно АД. Понять бы, почему ему не всё равно. 

 

Пролог

Если ты хочешь любить меня,

полюби и мою тень.

Открой для нее свою дверь,

впусти ее в дом.

Тонкая длинная черная тварь

прилипла к моим ногам.

Она ненавидит свет,

но без света ее нет.

Если ты хочешь — сделай белой мою тень,

если ты можешь — сделай белой мою тень.

Кто же, кто ещё, кроме тебя?

Кто же, кто ещё, если не ты?

Если ты хочешь любить меня,

приготовь для нее кров.

Слова ее все ложь,

но это мои слова.

От долгих ночных бесед

под утро болит голова.

Слезы падают в чай,

но чай нам горек без слез.

Если ты хочешь — сделай белой мою тень,

если ты можешь — сделай белой мою тень.

Кто же, кто ещё, кроме тебя?

Кто же, кто ещё, если не ты?

(«Кто ещё» В. Бутусов — И. Кормильцев)

Сильные пальцы обхватили лодыжку.

Замираю, как окольцованная птица в руках охотника, пытаюсь угадать следующее движение. Считаю секунды. Три. Четыре. Слишком долго для случайности.

Скользящее прикосновение бежит вверх по голени. Слишком высоко. Непрошенная близость, выдающая себя за неловкость. Может, мне это кажется?

С силой зажмуриваюсь, прислушиваясь к ощущениям. Нет, не кажется.

Чужие пальцы снимают зацепившийся за молнию капрон, пробегаются по коже. Смазанная, небрежная ласка, поджигающая нервные окончания.

— Осторожнее, так и упасть недолго.

Низкий голос. Бархатный тембр щекочет подколенную ямку, отзываясь приятной дрожью во всём теле.

Незнакомец присел на корточки за моей спиной, наклонился очень близко. Я икрами чувствую тепло его голоса и кожи.

Мужчина разжимает пальцы, снова проводит ладонью по голени и поднимается в полный рост.

— Теперь ты в безопасности, — говорит уверенный голос за моей спиной, и от этого по затылку ползут мурашки.

Теперь я в безопасности. Такому голосу невозможно не поверить.

 

Глава 1

Минуту назад моей единственной проблемой было то, что я опаздывала на работу. Зашла в лифт, гадая, какое наказание мне грозит. Бросила мимолётный взгляд на незнакомца, стоящего в углу, кивнула для приличия. Отвернулась и — с запоздалым эффектом — окаменела.

На меня накатило.

Толком не знаю, как описать это состояние.

Кажется, что отказывают ноги, и я сейчас грохнусь на пол горой трепещущего студня.

Страх? Нет, не совсем. Дежавю?

Я чувствую его.

Я ощущаю незнакомца так явно, будто он прижался ко мне всем телом. Повожу плечами — нет, только кажется. Он стоит в метре от меня, а я чувствую его всей кожей.

Осязаемое внимание мужчины, опасного и сильного. Я ступила в его личное пространство, и теперь он изучает меня. Неприятно. Слишком остро. Обнажённо.

Мне это не нравится. Беспомощность — не моё амплуа.

В триллерах лифт останавливается с жутким скрежетом, и героиня остаётся наедине с маньяком. В дамских романах лифт зависает между этажами, и донельзя испуганная девственница падает в объятия мускулистого красавца, богатого и склонного к любви с первого взгляда.

Ну и мысли! Лифт мерно жужжит и не собирается ломаться. Секунды бьются в груди взволнованным пульсом.

Проехали четвёртый этаж. Попутчику — на десятый, мне — на одиннадцатый. Он стоит за моей спиной, я слышу его дыхание. Спокойное, в отличие от моего, сбивчивого.

Он просто едет в лифте, а я…

Незнакомец сбил меня с курса, с дыхания, с мыслей, и я не понимаю, почему.

Лифт просторный. Я могла бы обернуться, чтобы понять, почему меня так взорвало от его присутствия. Поздороваться, заговорить о погоде. Спросить, кого он навещает в больнице. Пара вежливых фраз — и я смогу победить свою абсолютную растерянность.

Но я не в силах повернуться. Как вбежала в лифт — так меня и приморозило.

Парализованная, не могу сдвинуться с места. Нервничаю. Словно знаю, что надвигается цунами, но при этом упорно смотрю в другую сторону и не пытаюсь спастись. Движок молнии ботильона зацепился за колготки, капрон натянулся. Дёргаю туда-сюда — ничего. Неловко сжимаю ноги, потому что наклониться не могу. Дело не в длине юбки, а в том, что я вообще еле двигаюсь. Может, он чем-то обкурился, и я тоже вдохнула, вот меня и повело с непривычки.

Понятия не имею, что со мной, никогда раньше так не торкало. Порой в лифте такая толпа, что на вдохе упираешься грудью в чужую спину. Кого только не встретишь! Однако меня мало что нервирует, я спокойная. Моя жизнь идёт так, как надо. Я — хирург, практикуюсь в одной из лучших клиник страны. Только вот сегодня опаздываю, проспала, хотя не признаюсь в этом начальству даже под дулом пистолета. Чтобы хирург да проспал… позорище. Сплю, как бревно, вот и проспала, других алиби нет.

Мне везёт, по-другому и не скажешь. Второй год ординатуры — и я наслаждаюсь каждым днём. Обожаю всё. Клацанье инструментов, заковыристые шутки хирургов, музыку в операционной, запах хирургического мыла, сердцебиение приборов. Каждый шов и шрам, как маленькое торжество человека над прошлой болью. Обожаю. Это — мой мир, и я не знаю другого. Не знаю и не хочу. Я, скальпель, больной — вот и всё, что мне нужно для счастья. У нас общая музыка, мы создаём её вместе. Я спасаю, больные помогают. Доверяют, цепляют свою надежду за мой уверенный взгляд.

Я адекватная. Без срывов, без характерного для молодых врачей мандража. Поэтому странный паралич в лифте — как внезапный хук слева. Не ожидала от себя такой глупости. Надо собраться и отойти в сторону, чтобы не загораживать двери лифта. А то похожа на малолетнюю фанатку, ошалевшую при виде кумира. Не успела позавтракать — вот меня и загнуло, причём без особых на то оснований.

Стреноженная колготками, я наконец решаюсь сделать шаг. Крохотный, как по канату. В этот момент лодыжки касаются чужие пальцы.

Незнакомец до меня дотронулся? В общественном лифте?

Больше, чем дотронулся. Его пальцы оставляют на коже ласкающий узор, и это — слишком.

Я должна его остановить. Я же адекватная? Так вот, сейчас самое время доказать свою адекватность.

Сглатывая шок и смущение, я заставляю себя посмотреть вниз. Рукав белой рубашки без запонок, накрахмаленный. Большая рука, коротко подстриженные ногти. Обхватывает мою лодыжку и осторожно высвобождает зацепившийся капрон.

Нет, не просто высвобождает. Гладит. Ласкает. Распластанной ладонью касается кожи, защищённой тонким капроном. Сравнивает наше тепло.

Выдыхает, щекоча мою и так сверхчувствительную кожу, а потом задерживает дыхание. Нежно водит ладонью по голени и не дышит. А я… не подобрать слов.

Мой мир сузился до одного прикосновения, до непрошенного тепла мужской руки.

Это сильнее обычной близости. Опаснее первой влюблённости. Они были и прошли, не оставив ни шрамов, ни тягучей патоки воспоминаний. А это… и стыд, и предательская слабость моего тела, и «неузнавание» самой себя. Адекватной и предсказуемой себя. Хирурга.

Это — самый интимный момент моей жизни, и он происходит в общественном месте. В лифте.

Такого со мной не случалось никогда. Уж точно не на работе, не в больнице.

Вы когда-нибудь гладили своего хирурга? Нет? Вот и я о чём.

А потом незнакомец поднялся и сказал, что я в безопасности.

Посторонний мужчина спас меня от коварно зацепившегося капрона, а я стою, вытаращив глаза, и не могу выдавить даже банальное «спасибо».

Лифт остановился на десятом этаже и просигналил громким «Пинг!», вдвое громче обычного, я аж ахнула. Оседаю, как тающий снеговик, а почему — не знаю. Не курю, не пью особенно, стресс не выше обычного — а крыша таки поехала. Толком не разглядела мужика, а распалась на части от его молчаливого внимания. Опытный игрок, наверное, вот и умеет пагубно влиять на женщин. Говорят, некоторые мужчины могут соблазнить одним взглядом. Ну, меня-то он не соблазнит, но эффект отрицать не стану. Меня здорово торкнуло.

Я не играю в игры. Нет ни времени, ни желания. Я — хирург, день и ночь занята делом. Где ж мне было научиться защите от коварных мужиков? Прививки надо делать от такого. В детстве. Всем девочкам поголовно.

Я очнулась только когда мужские руки коснулись талии. Медленно сползли ниже, на бёдра.

— Что вы делаете?! — Мой голос прорывается наружу, хриплый, как после попойки.

— Пытаюсь выйти из лифта.

Отодвинув меня в сторону, мужчина выходит в коридор. Не оборачиваясь.

Я успеваю заметить усмешку на ничем не примечательных губах. На ничем не примечательном лице.

Выйдя из лифта, мужчина останавливается и смотрит по сторонам, словно пытаясь вспомнить, куда шёл.

— Вам помочь? — приветливо улыбается проходящая медсестра.

Он молчит. Поворачивается в профиль и дотрагивается до щеки. До места, которого касается мой пристальный взгляд.

Так и стоит перед лифтом. Двери закрываются, и он поводит плечами, прислушиваясь к тихому скрежету.

Ловлю себя на бешеной мысли: пусть он развернётся, засунет руку между створками лифта и зайдёт обратно.

Только вот зачем?

Двери закрываются, и моя рука тянется к ним. К нему.

И что дальше?

Не спросишь же: — Почему я так странно себя чувствую? Что в тебе особенного?

После таких вопросов я сама себя сброшу в шахту лифта.

Покачиваясь, лифт отчалил вверх, подальше от неизвестно чего. И кого.

Случаются странные встречи — все мысли обломаешь, пытаясь понять, в чём дело. Вдруг это — судьба, вдруг — предупреждение, вдруг ещё что… Твоя так называемая вторая половинка, чтоб её.

На самом деле скрытого смысла в таких встречах — кот наплакал. Нечего зависать на ерунде, лучше заниматься делом. Вторых половинок не бывает, уж я-то знаю.

Верьте мне, я — хирург.

* * *

Не сводя глаз с начальства, Пашка протянул мне половину круассана в помятой салфетке.

— Тебе капец! — сказал одними губами.

И без него знаю, что капец. За опоздания у нас чуть ли не четвертуют, а я даже переодеться не успела. По пути в ординаторскую наткнулась на обход: главный хирург со свитой, а вокруг кучкуются ординаторы. Не пройти и не скрыться. Моя красная блузка — как сигнал быку, особенно на фоне белых халатов.

Заметив меня, главный врач задирает подбородок и дёргает бровями, готовясь смешать меня с землёй, а то и чем похуже.

— Надеюсь, вы выспались, Валерия Михайловна? Судя по внешнему виду, вы собираетесь на вечеринку или только с неё возвращаетесь. Не смеем вас задерживать.

— Прошу прощения за опоздание, Ярослав Игоревич, это больше не повторится.

В неловкой тишине ординаторы пытаются угадать моё предстоящее наказание.

Главный врач сложил руки на груди и ждёт. Надеется услышать от меня жалкое враньё — автобус перевернулся, ключ сломался, соседка заболела. Ему нужен материал для насмешек.

Но я молчу, и этим раздражаю его ещё больше.

— Вы правы, Валерия Михайловна, это действительно больше не повторится, потому что безалаберным и ненадёжным не место в моей клинике. — Главный добавляет пару нелестных фактов о моём непрофессиональном настрое и внешнем виде. Завершает многообещающим: — Я разберусь с вами после обхода.

Девять ординаторов смотрят на меня со смесью жалости и злорадства. Вы не подумайте, они хорошие люди, просто у нас так принято: каждый день кого-то втаптывают в грязь. Сегодня — я, завтра — они. Это всего лишь тренировка характера, таков уж мир сильнейших. Мы — самые обычные люди, рискнувшие подписаться на профессию, которая не допускает слабости. А это значит, что мы притворяемся сильными. Самыми-самыми. Каждый божий день.

После обхода меня ждёт разнос. Полный. Перечисление всех моих грехов, нотации — а потом всё вернётся на круги своя. Если повезёт, получу пару внеочередных дежурств в качестве наказания. Не повезёт — меня вычеркнут из расписания на целую неделю. Семь дней без операций — сущая мука, но что поделаешь. Мы всего лишь ординаторы, мы сражаемся за возможность ассистировать главному врачу. Выживает сильнейший или тот, кто слышит будильник.

— Ступайте, Валерия Михайловна, а то вы смущаете нас своими нарядами, — издевается главный. — После увольнения сможете носить всё, что угодно, а не только хирургические костюмы. Отрастите ногти, сделаете маникюр… — ядовито усмехается, довольный своей фантазией.

Ярослав Игоревич всегда такой. Острый на язык, беспощадный. Говорит, что с ординаторами только так и можно, иначе разболтаемся. Не знаю, правда это или нет, но сейчас не время спорить с главным врачом.

— Всего хорошего! — Ярослав Игоревич машет рукой, повелевая мне удалиться.

Делаю шаг в сторону ординаторской, но Пашка хватает меня за руку и яростно трясёт головой.

— Умоляй! — шепчет он, корча немыслимые рожи.

Что-то происходит, иначе он не стал бы так рисковать. Когда ординатора втаптывают в грязь, остальные стоят в стороне, а то забрызгает. Должна быть уважительная причина, чтобы вмешаться и подставить себя под удар.

Умолять при всех — противное дело, но я следую инстинктам и слушаюсь Пашку. Не могу сказать, что мы друзья, но он — неплохой парень. Наши отношения основаны на отсутствии конкуренции, а в нашем бизнесе это почти дружба. После окончания ординатуры он собирается вернуться в родной город, а я надеюсь остаться здесь, на кафедре Ярослава Игоревича — великого, талантливого нейрохирурга. Если пробьюсь, конечно.

Делаю глубокий вдох и начинаю умолять. Низменно.

— Ярослав Игоревич, я готова понести любое наказание, только позвольте мне присоединиться к обходу. Опоздания недопустимы, и мне очень стыдно…

Не хочу пересказывать мои слова. Я не люблю опаздывать, и мне действительно очень стыдно. Поэтому я искренне извиняюсь, намекаю на крайне уважительную причину, которую пока что не придумала. Упрашиваю главного, как могу. Довольный моей капитуляцией, Ярослав Игоревич ухмыляется, потом царственным кивком позволяет мне остаться.

Я оборачиваюсь и с мольбой смотрю на знакомую медсестру. Та понимает без слов: относит моё пальто в подсобку и возвращается с бесхозным белым халатом. Важный секрет для молодого врача: хотите достичь успеха — дружите с медсёстрами. Именно они правят миром.

Я ни с кем не воюю и не цапаюсь, потому что я счастлива. Так может быть счастлив только человек, нашедший свою любовь. Я — хирург, и этим всё сказано.

Скорее бы узнать, ради чего я умоляла главного позволить мне присоединиться к обходу. Ничего необычного не происходило, и Ярослав Игоревич третировал меня, не переставая, в присутствии медсестёр, больных и их родственников. Сплошное мучение. Вскоре весь этаж знал о моём опоздании и о вчерашней вечеринке, на которой я, по словам главного врача, слишком много выпила и подцепила футболиста. Почему именно футболиста? Эта выдумка — очередное испытание характера, он использует её не в первый раз, с вариациями — хоккеисты, миллионеры, бизнесмены.

— Валерия Михайловна надеется выйти замуж за футболиста-миллионера, чтобы сидеть дома и не работать, — на полном серьёзе объяснял он озадаченным слушателям, не знакомым со своеобразным юмором хирургов. — Отрастит ногти, заведёт детей и собак и будет жить в своё удовольствие. У вас нет знакомых футболистов? — всерьёз спрашивал он окружающих. Те с любопытством смотрели на мои ногти и отрицательно качали головами. Немного ошарашенные неожиданной темой разговора, они искренне желали мне удачи в поимке жениха.

— Что ж, будем надеяться, что вчерашний футболист ей позвонит, — тяжко вздыхал Ярослав Игоревич, переходя в следующую палату.

А я молчала. Третирования главного врача надо пережить, любое другое поведение только раззадорит его. Ярослав Игоревич любит придумывать сплетни, чтобы испытать выдержку молодых врачей, и получает от этого необъяснимое патологическое удовольствие. К концу обхода я и сама почти поверила в свои приключения. Скажу честно: мне повезло. По сравнению с другими перлами главного гулянка с футболистом — это пустяк. Недавно Пашка подцепил жуткий грипп и неделю провалялся в постели. Вместо сочувствия он получил от Ярослава Игоревича особый подарок: главный рассказал всему отделению, что Пашка вышел замуж. Да-да, именно замуж. После этого бедняга ещё неделю ходил на цыпочках, пока не выписали всех больных, кто знал об этом радостном событии.

Ярослав Игоревич — эксцентричный мужчина, на плечах которого лежит слишком много ответственности. Он балансирует на грани между жизнью и смертью и ведёт за собой коллег и ординаторов. Такая неимоверная ответственность порой ломает характер. Этим всё сказано.

Мы собирались подняться на следующий этаж, когда главный отвлёкся на звонок.

— Да-да, и как? Давно уже пора, у нас всё готово. А с контрастом снимки получились? Отлично. Везите скорее, хватит уже рассусоливать. Да знаю я, кто он, не волнуйтесь вы так. Охрана и так везде снуёт, под ноги лезет.

Договорив, главный посмотрел на меня. В упор.

В тот момент я поняла две вещи. Пашка заставил меня умолять о прощении, потому что к нам везут интересный случай. Однако самоотверженный поступок приятеля мне не поможет, потому что главный накажет меня за опоздание и не возьмёт на операцию. Причём не на какую-нибудь, а на интереснейшую. Подразнит — и выберет другого ординатора.

Ярослав Игоревич — известный нейрохирург, поэтому немудрено, что большинство ординаторов боготворят его, несмотря на дурной нрав. Для нас он — пример. Бог. Слепок великого будущего. В детстве я разрезала стебли одуванчика и показывала родителям белую «кровь» внутри. «Оперировала» на грецких орехах, притворяясь, что это — мозг. Кромсала картофелины деревянными щепками, обсуждая сложные случаи с моим верным ассистентом — котом по имени Пухлик.

Я родилась хирургом. С годами мечта только окрепла, доставляя мне невероятное удовольствие. В тот день, когда я впервые увидела человеческий мозг, мечта получила точное направление. Нейрохирургия.

Мурашки по коже. Истинная мечта может быть только такой — всепоглощающей.

— Обход закончит Степанида Олеговна, — объявил главный. — К нам везут молодого мужчину с подтверждённой сосудистой аномалией спинного мозга и острым кровотечением. Валерия Михайловна, вас я прошу следовать за мной.

Нетрудно догадаться, что сейчас произойдёт. Главный подразнит меня, расскажет про аномалию, чтобы я прочувствовала, чего он меня лишает. Поиздевается как следует. Заслуженно помучает, ведь я действительно проспала.

— Удачи! — прошептал Пашка с почти искренним сочувствием. Надо будет поблагодарить его за то, что попытался вмешаться. Не подумайте, он бы никогда не пропустил меня вперёд, если бы сам смог ассистировать главному. Но у него на сегодня уже назначена операция, а раз он сам не может заполучить заветное место рядом с Его Хирургическим Величеством, то решил помочь подруге.

— А кто будет ассистировать? — Пашка смело окликнул главного.

Рассеянно посмотрев по сторонам, Ярослав Игоревич показал на одного из старших врачей и повёл меня к лестнице.

— А из ординаторов кого-нибудь возьмёте? — с надеждой пропищал женский голос.

У нас вообще-то есть расписание, но на такие экстренные операции молодёжь берут по усмотрению ответственного хирурга. Чётких правил нет.

Глядя на девицу поверх очков, главный раздражённо выдохнул:

— Так взял уже, что вам не понятно? Валерия Михайловна идёт со мной.

Я??

Как будто не было опоздания, унижения и обещанного увольнения. Когда речь идёт о помощи больному, игры прекращаются.

Под коллективный вдох собравшихся, Ярослав Игоревич вытолкнул меня на лестницу.

Он действительно выбрал меня??

Главный сбежал вниз на десятый этаж почти вприпрыжку. Возраст — пятьдесят с хвостиком, но он в потрясающей форме. Носится, как Усэйн Болт (1), и при этом разговаривает, не задыхаясь.

— Значит так, Леонова, слушай сюда! — Один на один Ярослав Игоревич становится совершенно другим человеком. Никаких дурацких сплетен и мучений. — С завтрашнего дня начинаешь новую жизнь. Каждый день встаёшь в пять утра, пробежка как минимум час, интервальные нагрузки. Потом холодный душ, плотный завтрак — и на работу. Поняла? Никаких поблажек и критических дней. Ещё раз опоздаешь — уволю на месте, не посмотрю на характеристики и оценки. Многообещающих специалистов знаешь сколько? Пруд пруди. Хочешь работать у меня — будь лучшей во всём. Вопросы есть?

— Вы меня накажете?

— Ну что за детский сад! — Поморщившись, главный протолкнул меня в свой кабинет, оставив дверь открытой. — Накину тебе пару дежурств для тонуса, но это не главное. Я тебя серьёзно предупредил. У тебя руки хирурга, Леонова. У меня глаз намётанный, и я сразу тебя заприметил. Увидел на собеседовании, как ты бублик ела. Движения такие, словно ты с детства оперировала. И работаешь ты отлично, ни одного лишнего движения. Но ты не особо радуйся и уж точно не расслабляйся. Да, у тебя талант, но другие возьмут старанием и напором. Обскачут тебя в два присеста. Ни одной ошибки, Леонова, поняла меня?

— Да.

— Повтори.

— Ни одной ошибки, Ярослав Игоревич.

Главный включил компьютер и присел в кресло, нетерпеливо постукивая пальцами по столу.

— Хочешь остаться на кафедре?

— Да, — пискнула я. Что за напасть… Великие хирурги не пищат, но радость душила меня, украв голос. Я так надеялась, что Ярослав Игоревич заметит меня и выделит из остальных. — Очень хочу, — пояснила я вдвое громче необходимого, чтобы главный врач уж наверняка расслышал.

Меня распирало от счастья. Что же сегодня за день такой странный? Сначала непонятный мужик в лифте, потом опоздание и скандал, а теперь — такие откровения. Я и не подозревала, что главный врач меня заприметил. Он мне такие разносы устраивает, что хоть на луну вой, а оказывается, видит во мне талант. Ну, дела. Вот так бывает — ешь себе бублик, а кто-то наблюдает и делает выводы. До сегодняшнего дня главный ни разу не выделял меня из толпы. Уж поверьте, я старалась. Ох, как старалась. На его операциях почти не дышала от напряжения. Но, как и остальные, получала от него только насмешки и каверзные вопросы. А во время операций Ярослав Игоревич, казалось, вообще не замечал ординаторов. Зря казалось, всё он знает и замечает.

— Леонова, не зависай! Уже небось примеряешь на себя мою должность? Знал же, что нельзя тебя хвалить, сразу звёздная болезнь началась. О нашем разговоре никому ни слова, поняла? Проболтаешься — уволю без предупреждения. Если остальные узнают, что я собираюсь оставить тебя на кафедре, то перестанут стараться.

— Да я никогда…

— Все вы «никогда», а потом только и делаете, что болтаете. Лучше поговорим об операции. — Недовольно фыркнув, Ярослав Игоревич ткнул пальцем в экран. — Вот, смотри, сагиттальный снимок впечатляет. Молодой мужик попал в аварию. Переломов нет, но тряхнуло основательно. Что видишь?

Я с готовностью разразилась потоком технических деталей. Парню крупно не повезло. Сосудистая аномалия могла бы быть случайной находкой и не вызывать проблем, но из-за травмы началось кровотечение.

— Что будем делать? — Ярослав Игоревич испытующе посмотрел поверх очков.

Я уже видела аномалию перед глазами, чувствовала, как касаюсь её кончиками пальцев. Тыкая в экран, затараторила план операции.

Главный сказал, что у меня — руки хирурга. Нельзя об этом думать, а то запрыгаю от радости.

Заканчиваю тираду и отворачиваюсь, чтобы Ярослав Игоревич не заметил плещущуюся в глазах гордость.

И тут же застываю. Палец прилипает к экрану, замешательство приливает к щекам горячей волной.

Знакомый взгляд. Странно, что я не почувствовала его раньше.

Мужчина из лифта. Ах да, он же вышел на десятом этаже. Стоит, прислонившись к стене, и смотрит прямо на меня. Это отвлекает. Это неуместно и нежелательно.

Интересно, кого он навещает? Жену, не иначе. Между нами метров десять, но взгляд всё равно кажется пристальным. Слишком.

— Что ты думаешь по поводу эмболизации? — спрашивает Ярослав Игоревич. — Объясни поэтапно.

Мужчина делает шаг в направлении кабинета. Другой. Третий. Приближается, и я не могу понять, то ли он собирается со мной заговорить, то ли просто присматривается.

Остановился в трёх метрах от двери, обвёл взглядом кабинет, заметил Ярослава Игоревича, книжные полки, экран компьютера. Снова смотрит на меня. По ногам бегут мурашки, там, где касались его руки.

Нормальные люди так не пялятся. Это неприлично.

Одёргиваю себя. Сейчас не время отвлекаться, особенно на странного незнакомца.

— Что там такое? — ворчит Ярослав Игоревич, поворачиваясь к двери. — Вот же, принесла нелёгкая. Больного ещё не привезли, а больницу наводнили охраной. Я объяснил, что на этаж его привезут через пару дней после операции, не раньше. Так нет же, не слушают. Превратили лечебное заведение в проходной двор, чуть ли не в операционную лезут.

Раздражённо бурча, главный поднялся с места и захлопнул дверь.

Охранник. Наш больной — известный человек, и мужчина из лифта — его охранник. Строгий чёрный костюм, взгляд весом в две тонны, не меньше.

Значит, он осматривал кабинет главного, а не пялился на меня. Я должна обрадоваться, но вместо этого я думаю о том, что мы снова увидимся у постели больного.

Хочу ли я этого?

— Так что там с эмболизацией?

Стоп. Охранник забыт. Приникнув к экрану, я отбросила ненужные мысли.

— Ладно, хватит, не трещи, — усмехнулся главный, выслушав сбивчивый рассказ. — Понял, что ты готова. Надеюсь, что парня скоро привезут, а то и так задержались. — Отвернувшись, Ярослав Игоревич достал из холодильника йогурт. Отлепил плёнку и с аппетитом слизнул с ложки сладкую вишенку.

На половинке круассана долго не продержишься, но мне не до еды. Сам главный врач берёт меня на операцию, да ещё на какую!

Доев йогурт, главный снова посмотрел на меня и достал второй. Сдавив живот ладонями, я заглушила голодное урчание.

— Ты так и не признаешься, что умираешь от голода? — усмехнулся он. — Думаешь, я не видел, как ты пряталась за спинами и доедала булочку своего приятеля?

Протянув мне йогурт и чистую ложку, главный устало помассировал шею.

— Думаешь, я совсем не человек, что ли? Иногда я суров, но с вами по-другому нельзя. Если я не научу, жизнь замучает.

— Вы шшправедливый, — заверила я, заглатывая вишенки целиком.

— Не подлизывайся, Леонова. Всё, хватит болтать, пошли. Парня привезут сразу в операционный блок, там и подождём. Надеюсь, он восстановится, а то районные, пока разобрались, потеряли уйму времени. После аварии он потерял сознание, и они не сразу заметили, что он не двигает ногами. Мы давно его ждём, от охраны проходу нет. Пошли!

Мы не пошли, а побежали, потому что у Ярослава Игоревича есть только одна скорость — сверхчеловеческая.

* * *

Перед входом в операционный блок околачивались четверо мужчин весьма грозного вида. Чёрные костюмы, тяжёлые взгляды. Бахилы на ногах и небрежно наброшенные на плечи халаты. Ну и вид, обхохочешься. Обычно в предоперационную зону родственников не пускают, а тут — малое войско. Они и в операционную тоже все вместе пойдут?

— Привезли? — спросил главный у одного из амбалов, и тот отрицательно покачал головой. Ярослав Игоревич навис над ним, глядя поверх очков. — Вам здесь не место, — проговорил тихо. Главный врач худой, жилистый, зато на голову выше охранника. Тот невысокий, но размером со шкаф.

Борьба взглядов длилась всего пару секунд.

Охранник неторопливо покачал головой, намекая, что уходить не собирается. Ишь ты, неговорливый.

— Это — моя больница, и в ней вы выполняете мои приказы, — сказал Ярослав Игоревич. Вроде голос тихий, но тон такой, что разрежет сталь. — У вас было достаточно времени, чтобы всё проверить. Один охранник может остаться у дверей, остальные — до свидания. Вам здесь не место. Больного повезут сразу в операционную, а потом в реанимацию.

В упор глядя на главного врача, коротышка неохотно отдал приказ.

За этими ребятами забавно наблюдать, как будто в больнице идут съёмки боевика. Амбалы неторопливо меняются местами, осматривают коридор, сестринский пост, переговариваются по рации. Потом трое уходят, а коротышка деловито прогуливается по коридору.

Бормоча ругательства, Ярослав Игоревич отправился проверить операционную, а мне велел заняться историей болезни.

— Кто наш пациент? — спросила я вслед начальственной спине. Явно ведь большая шишка.

— Седов.

Седов? Мне это имя ни о чём не говорит.

«Станислав Седов» — прочитала я на распечатках, взятых у операционной сестры. 37 лет. Автомобильная авария. Аллергия на пенициллин…

— Игоревич позвал тебя ассистировать? — Проходя мимо, младший ординатор хлопнул меня по плечу. — Повезло! Говорят, интересный случай. Удачи, Лера!

— Спасибо!

Поднимаю глаза — и по плечам тут же спускается волна мурашек. Нехороших. Ко мне направляется незнакомец из лифта. Решительно так направляется и смотрит исподлобья. Суровое лицо, чёрный пиджак в руке, уверенная походка. Что-то пробормотав, проходит мимо коротышки-охранника, и тот внимательно оглядывает коридор. Вокруг — никого, и мне это очень не нравится.

Незнакомец подходит вплотную и, безжалостно вцепившись в моё плечо, приказывает:

— Веди меня в подсобку!

Что??

Толкая дверь спиной, медсестра пятится из палаты, вывозя в коридор капельницу, и мне становится легче дышать. Мы в больнице. Здесь медицинский персонал и больные, кругом полно народа. Я не одна, мне помогут. Меня защитят. У этой дикой ситуации есть свидетели — тот же охранник, медсестра. Главный врач станет меня искать.

— Какую ещё подсобку?? Зачем?

Хочу закричать, но почему-то шепчу.

Бросив на нас пустой взгляд, медсестра скрылась в процедурной. Знакомый анестезиолог прошёл мимо и знающе подмигнул. Со стороны похоже, что мы с незнакомцем обнимаемся посреди отделения у входа в операционный блок. Нарушение больничных правил по всем статьям, а он подмигивает. Мир сошёл с ума.

— Веди меня в подсобное помещение, которое редко используют. Надо поговорить, — требует незнакомец, чеканя каждое слово.

— А здесь нельзя поговорить? — я пытаюсь отстраниться, но мужчина суёт мне под нос пиджак, из внутреннего кармана которого торчит рукоять пистолета.

А вот и причина моего утреннего паралича в лифте: передо мной — самый настоящий бандит, причём вооружённый. Опасный мужик, который угрожает мне пистолетом и тащит в подсобку. То, что я чувствовала в лифте, было животным страхом и ничем другим. Совсем. И этот страх вернулся и превратился в глыбу льда в желудке.

— Аххх… — Второй раз за это утро я не чувствую ног и начинаю оседать на пол.

Незнакомец трясёт меня за плечи и повторяет приказ: — В подсобку!

Гнев искажает суровые черты лица, и я пытаюсь сосредоточиться, чтобы не усугублять и так кошмарную ситуацию.

Заметив мои потуги, мужчина наклоняется ближе и фиксирует мой взгляд.

— Клянусь, Лера, я тебя не обижу, — говорит он, для пущей выразительности тряхнув пистолетом. Своеобразная клятва на оружии. — Мне срочно надо с тобой поговорить.

Пару часов назад этот мужчина пообещал, что я в безопасности.

Эти слова плохо сочетаются с направленным на меня пистолетом и с железной хваткой на моём плече. А также с тем, что он успел узнать моё имя.

— Зачем тебе подсобка? Какая подсобка?

Он осматривается и толкает меня в направлении выхода. Коротышка-охранник упорно не замечает происходящее, с интересом рассматривая свои бахилы.

— Должно быть помещение, где хранятся всякие запасные трубки.

— Какие на фиг запасные трубки? С какой стати ты ко мне привязался?

Обхватив за талию, незнакомец сжал меня с такой силой, что из лёгких вылетел весь воздух.

— Где вы храните запасное оборудование? Дренажи всякие, аппараты, лекарства.

Лекарства!! Так вот оно что, он пытается достать наркотики. Козёл. Полный кретин.

— Ты идиот! Наркотики хранятся под замком в операционной, там сейчас человек сто.

— Какие ещё наркотики? — Незнакомец прислонил меня к одной из дверей и, удерживая локтем, чтобы не рыпалась, посмотрел сквозь стекло. — Что здесь хранится? Оборудование?

— Да, — нехотя ответила я, выворачиваясь из его хватки.

— Открывай!

— Я не знаю код!

Обёрнутый пиджаком пистолет встряхнул мою память. Враньё не поможет, рядом ещё одна комната, вообще не запертая, туда относят грязное бельё. Лучше в аппаратную. Всё равно мне не сбежать, так уж лучше быстрее: поговорим и разойдёмся. И так понятно, что он меня не на свидание приглашать собирается. Либо всё-таки наркотики, либо что-то, связанное с операцией. Сейчас и узнаем.

Захлопнув за нами дверь, бандюга схватил с полки несколько упаковок и подтолкнул меня вперёд.

— Тебе капельницу поставить? — усмехнулась я. Испугана до колик, но всё ещё не верю, что такая фигня происходит со мной посреди бела дня в больнице. Похитили прямо у сестринского поста и запихнули в подсобку. Хоть бы кто пожаловался главному, типа Леонова с мужиком в аппаратной скрылась. Пришли бы отругать, а заодно спасли бы.

— Отойди за стеллаж! — скомандовал незнакомец.

— Какого чёрта? Ты можешь объяснить, что тебе надо?

— Мне надо, чтобы ты немного отдохнула.

— Охренел?

Подтолкнув вперёд, он прижал меня к стене, и тогда я не на шутку испугалась. Всё серьёзно. Это не игра.

— За что? Что тебе надо? Ты сказал, что хочешь поговорить! — с усилием заморгала, чтобы не плакать. Не станет же он меня насиловать в больничной подсобке? Я набрала воздуха, чтобы позвать на помощь, но мужик надавил на горло, и я подавилась криком.

— Лера, я не хочу делать тебе больно. Пожалуйста, послушайся меня, будь умницей. Я вынужден это сделать для твоего же блага. Так надо! Поверь!

Вроде как мягкие, добрые слова, но в этом мужчине нет ничего мягкого — только острые углы непримиримой силы и вседозволенности.

Разорвав пакеты, он связал мои руки и ноги пластиковыми дренажными трубками. Я бы закричала, но блестящее дуло пистолета оказалось действенной гарантией моего молчания. На помощь прибегут медсёстры, а я не хочу их подставлять. Кто знает, что этот маньяк сделает со свидетелями.

— Ты… ты… — Я с трудом выдавливала слова. Гортань сопротивлялась правде. — Ты меня похищаешь?

— Нет, я тебя не похищаю. Просто на время убираю лишних людей.

Убирает?? На время??

— Я не лишняя! У меня операция через несколько минут!

— Молчи, Лера, если не хочешь нарваться на крупные неприятности.

— Я могу сама уйти! Честное слово! Только скажи, куда и почему!

Он на секунду отстранился и смерил меня задумчивым взглядом. Неужели действительно отпустит? Я притворюсь, что ушла, нацеплю маску и хирургическую шапочку, чтобы меня не узнали, и вернусь обратно. Бегом.

— Сама уйдёшь?

Заминка — вот, что сыграло против меня. Крохотная заминка, секунда, не более. Трепет ресниц в подготовке к обману.

— Уйду.

Незнакомец не поверил. Покачав головой, принял решение не в мою пользу.

— Извини, но мне придётся использовать кляп.

Оторвав и скомкав рукав своей рубашки, он с лёгкостью преодолел моё сопротивление, запихнул самодельный кляп в рот и завязал сверху полоской ткани, с силой затянув на затылке.

— Лера, послушай меня. — Натянув пиджак на растерзанную рубашку, он оглянулся на дверь. — Ты в безопасности. Никто тебя больше не тронет, только лежи спокойно и не дёргайся. Тебя скоро выпустят. Я бы и сам проследил, но я очень спешу. Поняла?

Нет. Я ничего не поняла.

Дождавшись тишины в коридоре, незнакомец ушёл, оставив меня связанной на полу тёмной комнаты. С кляпом во рту. Проследил, чтобы я села поудобней и оперлась о стену, и снова посоветовал вести себя благоразумно.

Застоявшийся воздух заполнил лёгкие.

Кто меня выпустит? Когда? Сюда заходят раза три в день, а то и реже. К моменту, когда меня найдут, я успею сойти с ума.

Из коридора доносились шаги, разговоры, смех. Я выла, дёргалась, пытаясь привлечь внимание, но всё попусту. Заставила себя успокоиться и сосредоточиться на кляпе. Копила слюну по капле, жевала жёсткий хлопок, чувствуя на языке крахмал. Тёрлась затылком о стену, стараясь сдвинуть узел.

Мне удалось. Казалось, прошла вечность, но я смогла сдвинуть повязку, которая удерживала кляп.

Что делать дальше? Кричать нельзя, никак, охрана небось останется до конца операции. А то, что мой мучитель — охранник, ясно, как белый день. Силы в нём немеряно, вооружён и опасен. Утром он ехал на десятый этаж, потому что там расположены ВИП-палаты(2). Вот и осматривал заранее, зная, что больного отправят к нам на операцию. А теперь он «убирает» подозрительных людей. Хорошо хоть не отстреливает. С чего он решил, что я — подозрительная? Вот же, гад.

За дверью — шаги, тяжёлые, громкие. Несколько человек, почти в ногу. Молчи, Лерка, не глупи. Это охрана.

Подожду пару минут, а потом снова постараюсь привлечь внимание проходящих. Без крика, чтобы охрана не услышала.

Снова шаги — полегче, побыстрее. И смех, женский.

— Эй! Зайдите в подсобку! — Чувствую себя полной дурой. Понять бы, кто это, но по смеху узнать трудно.

Из-за двери доносится опасливое: «Чего?»

— Я — Валерия Леонова, врач! Зайдите, пожалуйста, мне нужна помощь! — Называю код двери.

Мне несказанно повезло. Если бы зашёл кто-то из знакомых, разборки заняли бы невесть сколько. Полиция, показания, поиски вооружённого незнакомца. Но в подсобку заглянула испуганная молодая девчушка. Санитарка. Помогла привезти больного из палаты и теперь шла обратно на свой этаж. Увидев связанную меня, она приготовилась заорать во всё горло, даже воздуха набрала побольше, но я быстро с ней справилась. Наговорила всякого, типа это — месть старого дружка, умоляла не проболтаться, а то дескать меня уволят. Воззвала к жалости. Девушка смотрела на меня и покорно кивала.

— Уволят? — округлила глаза.

— Да. Обязательно.

Перспектива моего увольнения впечатлила её намного сильнее, чем вид связанной жертвы в подсобке, поэтому девушка сбегала на пост и, вернувшись с ножницами, принялась разрезать трубки. При этом клятвенно заверяя меня, что никому не расскажет о том, что я провела дружка в больницу. Небось решила, что мы в аппаратной… лучше не будем об этом.

Одним словом — повезло.

Разберёмся с вопросом, почему я не позвала на помощь. Почему не позвонила в полицию, не вызвала охрану.

Говорят, что самые быстрые решения — самые правильные. В этом случае судить не мне, время покажет, но думала я только об одном. Больной. Я — хирург, мне надо в операционную. Срочно. Остальное второстепенно. Если вызову больничную охрану, начнутся вопросы и разборки. Не знаю, кто такой Седов, но, судя по всему, не последний человек в городе. Чьё слово поимеет больше веса — моё или его драгоценного охранника? Не знаю, и в этом проблема. Вдруг он обвинит меня, оклеветает… всякое случается. Не хочу стать статистикой. Даже если незнакомца найдут, что я предъявлю в качестве доказательств? Ничего — против его мести.

Заглянула в соседние комнаты — никого. Даже в грязном белье покопалась. Значит, «изолировали» только меня, самую подозрительную. Выглянула за угол — всё спокойно, одинокий охранник скучает у дверей операционного блока.

Досталось только мне, и я разберусь с этим позже. Как закончится операция, устрою Седовым такой разнос… Такой разнос!..

А сейчас меня волнует только одно.

Надев маску и шапочку, я проскользнула мимо охранника в операционный блок и, игнорируя удивлённые «где ты была?», забежала в раздевалку. Натянула хирургический костюм, позаимствовала чью-то обувь и рванула в операционную.

Мне снова повезло, несказанно. Слишком занятый подготовкой к операции и общением с пациентом и его роднёй, Ярослав Игоревич почти не заметил моего отсутствия.

— Хватит копаться! — рявкнул он, отступая от раковины и проходя в операционную. Рядом с ним — первый ассистент, нас трое на одного больного.

Под маской не видно моего истерзанного кляпом рта и красной полосы на щеках. Других следов стычки с охранником нет, страх рассеялся, и я спокойна, как никогда. С маньяком разберусь потом, по-крупному. Пожалуюсь больному, что один из его ребят принял меня за подозрительную личность, скрутил и запер в аппаратной.

Размяла затекшие руки и забыла о происшедшем. Не верите? Попытайтесь. Забыла — и всё. Как отрезало. Маньяков много, а у меня больной на столе.

Привычный метроном сердцебиений, всхлипывание приборов, стерильное полотно под руками. Под ним — Станислав Седов, доверивший нам свою судьбу. Молодой мужик, у которого, в отличие от меня, сегодня — очень неудачный день.

Ещё ни капли крови, только яркий свет и запах человеческой надежды. Я — второй ассистент, но очень надеюсь, что Ярослав Игоревич позволит мне сделать как можно больше. Руки приятно зудят от предвкушения, от грядущего танца, заученного, как молитва.

— Григ! — приказывает Ярослав Игоревич. Он всегда начинает с музыки Грига, потом, когда немного устаёт, заряжается Бетховеном. Завершает под Моцарта, на подъёме.

Мы приступаем. Заканчиваются слова и начинается танец, грациозный, величественный и спасительный.

Однажды я войду в мою операционную и попрошу сестру включить джаз. Только джаз. Самый эмоциональный из музыкальных жанров. Говорят, хирурги — чёрствые люди, но это неправда. Мы учимся скрывать чувства, долго к этому привыкаем. Скажу вам по секрету: то, что происходит сейчас под нашими руками — чистая, незамутнённая любовь.

Я уже сказала, я — хирург. Не женщина, не дочь, не будущая жена и мать. У меня есть только одно амплуа. Только одно счастье.

----------

1 — Усэйн Болт — знаменитый ямайский легкоатлет.

2 — ВИП — от англ. VIP — очень важная персона.

 

Глава 2

Василий Седов, отец больного, не находил себе места. В буквальном смысле. Вскакивал, снова садился, слепо смотрел по сторонам, хватал себя за волосы. Грязно ругался, не извиняясь. То и дело смотрел на сына, отказываясь верить в реальность происходящего.

В реанимации Станислава Седова поместили в отдельную палату, куда впустили его отца и — к моему изумлению — двух охранников. Перефразируя Оруэлла (3), скажу: все люди равны, но некоторые более равны, чем другие.

Операция закончилась, и больной пришёл в себя, чтобы услышать страшное слово — «осложнения».

— Откуда взялась эта сосудистая аномалия?! — кричал Седов-старший. Бескомпромиссный мужчина, привыкший к власти и полному контролю — вот, каким мне показался отец пациента. В данный момент его распирал гнев, ослепляющий, доводящий до красной пелены перед глазами. Такие, как он, не переносят ощущения собственного бессилия.

— Откуда!? — настаивал на ответе Седов-старший. — Что за хрень? Разбил машину — ладно, не в первый раз. Сотрясение мозга — и это объяснимо. Но чтобы такое совпадение? Чтобы сосудистая аномалия начала кровоточить после травмы? Откуда она взялась?

— Трудно сказать. Скорее всего, она присутствовала с рождения, но не вызывала никаких симптомов до момента аварии. К сожалению, вашего сына привезли достаточно поздно, ткани уже отекли. Мы постарались сделать всё возможное, но не смогли предотвратить осложнения, — в который раз объяснил Ярослав Игоревич.

— Прекратите повторять одно и то же!! — кричал Седов-старший, не в силах смириться с участью парализованного сына. — Если Стаса привезли слишком поздно, зачем вы вообще взялись оперировать?

— Без операции последствия были бы намного более тяжёлыми.

— Я вам не верю! НЕ ВЕРЮ! — тряся кулаками, Седов-старший подскочил к главному врачу. — С какой стати я должен вам верить? Надо было сразу отправить сына в Германию.

Ярослав Игоревич оставался спокойным и приветливым. Он стоял впереди, мы с первым ассистентом — чуть сзади. Треугольник вины. Мы старались, действительно старались. Сделали всё возможное, но увы. Нарушенное кровообращение восстановить не удалось. Если Станислав и сможет ходить, то с трудом и после длительной реабилитации.

Мы всё сделали правильно. Ярослав Игоревич — гений. Видели бы вы, как он старался. Как мы старались. Но вина — дело колкое. Ударяет в сердце, как игла, от неё не избавишься. А вдруг я что-то упустила? Да-да, лично я. Неважно, ассистент ты или ответственный хирург, каждая операция — это личное.

Ещё не полностью отойдя от наркоза, Станислав вяло усмехнулся и махнул рукой.

— Прекрати, отец, а то давление подскочит. Случилось — так случилось, я справлюсь. Ярослав Игоревич говорит, что паралич будет неполным, и что после реабилитации я смогу снова научиться ходить. Могло быть и хуже — руки-то работают нормально.

Седов-старший удивлённо посмотрел на сына, не понимая, как его плоть и кровь может быть такой всепрощающей, даже если причиной его беды стала сама судьба.

Больной повернулся ко мне и подмигнул:

— Я с моим симпатичным хирургом ещё на свидание схожу. Вприпрыжку! Вот увидишь!

— Только если вприпрыжку! — Я позволила себе крошечную улыбку. Станиславу Седову нельзя не улыбнуться. Он очень хорош собой, даже в реанимации. Бледный, с запавшими глазами, растрёпанными светлыми волосами и красными пятнами на щеках от пластыря — и при этом харизматичный до неприличия. Авария, операция, а теперь такая новость — а он улыбается и сохраняет оптимизм.

Любуясь им, я не заметила, что Василий Седов сосредоточил хмурый взгляд на мне.

— Кто она такая? — спросил Ярослава Игоревича, не желая обращаться ко мне напрямую. — Вот это кто? — грубо ткнул пальцем в моём направлении. — Я не видел её до операции! Вы приходили без неё.

Меня распирало от желания рассказать об уважительной причине моего отсутствия, но разговор в реанимации — не время жаловаться на маньяка.

Главный обернулся, словно не узнал меня по голосу.

— Валерия Леонова — хирург, она мне ассистировала. Я бы хотел обсудить с вами реабилитацию…

— Что именно она делала? Какую часть операции?

— Послушайте, это не имеет значения.

— Для меня — имеет.

Страх, пережитый при нападении незнакомца, не сравним с ледяным ужасом, сковавшим тело, когда из-под кустистых бровей на меня посмотрели пронзительные глаза Василия Седова.

— Валерия Михайловна — наш лучший ординатор, она…

— Она ординатор?? — прогремел Седов-старший.

— Отец, прекрати сейчас же! — потребовал сын усталым голосом. — Отстань от хирургов, их было трое! Они сделали всё возможное, а теперь я хочу поговорить о реабилитации.

Он снова подмигнул мне, но в этот раз я не улыбнулась. Слишком осязаемой была угроза, исходящая от его отца.

— Подожди, сын. Я хочу знать, какую часть операции делала эта женщина.

— Валерия Михайловна — не женщина, а хирург! — возмутился главный, но меня уже было не остановить. Я двинулась на амбразуру, как заведённая. Мне нечего стыдиться, и я не собираюсь прятаться за спиной начальства. Глядя в змеиные глаза Седова-старшего, ответила ровным, вежливым голосом:

— Я ассистировала. Отвечала за дренаж, делала разрез…

— Вы трогали его сосуды?

— Василий Борисович! Вы не вправе допрашивать мою ассистентку! Я отвечаю за данную операцию и заверяю вас, что мы сделали всё возможное… — Ярослав Игоревич попытался урезонить Седова-старшего, но тот дёрнул плечом, стряхивая слова главного.

— Прекрати! Сию! Минуту! — потребовал больной, гневно глядя на отца. Этот крик утомил его, и он закашлялся и на секунду прикрыл глаза. Остальные умолкли, позволяя больному закончить. — Если тебе нужны виноватые — вини себя. Вы с матерью родили меня с аномалией, поэтому всё так и случилось. Остальное — судьба. Сделай милость, отвяжись от хирургов. Они сделали всё возможное.

Седов-старший не посчитал нужным прислушаться к словам сына. Он был слишком занят тем, что разглядывал меня. Пристально. Выжидающе. Он ждал ответа на заданный ранее вопрос: трогала ли я сосуды его сына. «Трогала»! Слово-то какое выбрал. Словно я их пальцем тыкала.

— Да, я ассистировала на протяжении всей операции. — Говорю спокойно, немного вызывающе. Я всё сделала правильно, он не вправе меня винить. Никто не виноват. К тому времени, когда началась операция, кровообращение уже было не восстановить. Кровотечение мы остановили, с аномалией справились, но нарушение кровотока обратить не удалось.

Станислав прав. Остальное — судьба.

Однако правда заключается в том, что себя ты винишь в первую очередь. Что бы ни случилось.

Сомнения, как вирусы, вторгаются в твои мысли и остаются навсегда.

Не имеет значения, виноват ты или нет. Неудачи оседают в памяти, и я помню каждую из них, наизусть, до секунды, в красках. Все случаи, когда «что-то пошло не так».

— Василий Борисович, позвольте объяснить ещё раз, — терпеливо сказал главный врач и снова повторил отчёт об операции.

Седов-старший моргнул, разрывая наши сомкнутые взгляды, и отступил назад. Посмотрел на свои ноги, на лакированные ботинки в больничных бахилах. Вмиг постарел, сгорбился, словно реализация наконец осела на его плечи.

— Стас — мой наследник, — сказал весомо, словно это признание несло в себе силу изменить ситуацию. — К сожалению, он — мой единственный ребёнок.

Интересная формулировка. Были бы у Василия Седова другие дети, он бы не волновался о судьбе Стаса.

— Ваш сын — молодой, энергичный мужчина, так что будем надеяться на лучшее. Реабилитация ему поможет, — ровным тоном продолжил Ярослав Игоревич.

— Вы не понимаете. Я должен передать сыну управление бизнесом, поэтому сейчас самое неподходящее время для всего этого. — Нетерпеливый жест обозначил случившуюся со Стасом беду, как досадную неприятность, помешавшую отцу вершить грандиозные рабочие планы.

Сам больной насмешливо наблюдал за родителем, бездушие которого явно не стало для Стаса сюрпризом.

— А как насчёт… — Василий Седов поморщился, недовольно запыхтел и, зыркнув на меня, повернулся к главному. — Как насчёт мужской сферы? — спросил неохотно, сквозь сжатые зубы. Не хотел затрагивать эту тему при мне. — У Стаса должны быть дети. Несколько мальчиков, чем больше, тем лучше. Через год, не позже.

Слышали бы вы категоричность его тона!

Несколько мальчиков. Через год. Он серьёзно? Представляю, как Стасу выбирают жену, по каким критериям. Словно речь идёт о древней королевской династии. Генри VIII, английский король, истребляющий своих жён в надежде найти ту единственную, которая родит ему сына.

Хотя нет, не сына. Нескольких мальчиков, причём одновременно и не позже, чем через год. Здесь понадобится несколько жён. Конвейерный процесс.

Станислав сжал зубы и отвернулся.

К счастью, Ярослав Игоревич сохранил невозмутимость.

— Восстановление мужских функций зависит от тех же факторов, что и движение ног. Как быстро пройдёт отёк, как быстро восстановится кровообращение. Следующий месяц — самый критический для реабилитации. Мы приставим к вашему сыну самых лучших…

— Я отправлю сына в Германию.

— Если вам так удобнее. Но не советую перевозить его в ближайшие дни.

Я почувствовала вздох Василия Седова на моих плечах, как свинцовую тяжесть. Словно он переложил на меня часть своего горя.

— Когда я смогу его забрать?

— Давайте вернёмся к этому вопросу через пару дней.

Седов-старший вздохнул и потёр лицо ладонью.

— Где «Ад»? — обратился к охраннику.

— Вы ж его отпустили, у него брат… срочное дело, помните?

— Ах да, — поморщившись, Василий Седов снова повернулся к нам. — Значит, будем готовиться к реабилитации.

— Да, — согласно кивнул Ярослав Игоревич, ощутимо радуясь окончанию сложного разговора.

Направился было к выходу, но в тот момент Седов-старший подошёл ко мне.

— А вы как думаете, Ва-ле-ри-я? — Он сосредоточенно изучал моё лицо, словно выискивая изъян, за который можно зацепить претензию. — Какой прогноз вы дадите моему сыну?

Пока Станислав отходил от наркоза, я прочитала в интернете о его семье. О Василии Седове ходят самые разнообразные слухи. Достаточно сказать, что в общественных местах его имя произносят шёпотом, а об остальном судите сами. Его официальный бизнес — сеть ювелирных магазинов, но ходят слухи, что он торгует оружием. Скажу одно: у Василия Седова — совершенно удивительные глаза. Змеиные. Взгляд кобры. Вроде я — взрослая, уверенная в себе женщина, но стою, парализованная его взглядом, даже рот приоткрыла. И молчу. Второй раз за сегодняшний день я распадаюсь на части от мужского взгляда. Чистый, неразбавленный страх.

— Валерия Михайловна, вы расслышали вопрос? — нахмурился главный.

Моргаю, пытаясь сосредоточиться, но взгляд ювелирного магната, как нити марионетки. Не захочет — не отпустит. Щурится, собирая морщинки веером, и высвобождает меня почти со щелчком.

— Слишком рано об этом судить. Через пару дней мы сможем определить точнее, — отвечаю. Мой хриплый голос царапает гортань. Что же у него за власть такая, даже моя кожа ощущается, как лёд.

— А что говорит ваша интуиция, Валерия Михайловна? — спокойный, даже уважительный вопрос.

— Как сказал Ярослав Игоревич…

— Нет, Валерия Михайловна, я спрашиваю в вашей интуиции. Не стесняйтесь! — настаивает Седов-отец в форме вежливой угрозы. Незаслуженной.

Моя интуиция требовала, нет, настаивала, чтобы я сменила внешность и покинула страну, чтобы никогда больше не встречаться с Седовым. От его змеиного взгляда отказывали мозги, и необъяснимая паника заползала внутрь.

Один день, двое мужчин — и такая реакция. Может, гормоны шалят?

— Я верю в то, что молодой организм способен на многое. Ваш сын — неординарный человек, я слышала о его достижениях в спорте и бизнесе, поэтому знаю, что он не отступится и приложит все силы к выздоровлению.

Не уверена, что загородные гонки на дорогих машинах можно считать спортом, но вот такой прогноз я дала Станиславу Седову, начитавшись о нём в интернете.

Я говорила нарочито бодро, и Василий Седов это заметил. Чуть заметная нота фальши отразилась на его лице гримасой боли.

— Хорошая у вас интуиция, добрая. — Седов-старший отвернулся к окну, постукивая костяшками по подоконнику. У него на удивление узкая спина и худые плечи. Интересно, как он ведёт себя в нормальной обстановке?

Обернувшись, он окинул меня очередным тяжёлым взглядом.

— Мне бы такую интуицию.

— Я устал! — объявил Станислав Седов, положив конец нашей беседе.

Договорившись о ежедневной врачебной конференции, хирургическая тройка покинула палату.

— Неприятный человек, — заявил Ярослав Игоревич, когда мы вернулись в его кабинет.

— Так у него и репутация неприятная, — согласился первый ассистент.

Посидели, обсудили операцию.

— Валерия Михайловна, зря ты с Василием Седовым разговорилась, больше не попадайся ему на глаза. О нём всякое болтают, типа он мстит без разбору и славится жестокостью. А ещё вроде как женоненавистник. Одна из его жён пропала без вести, а пятая по счёту только что сбежала. Кто знает, правда это или нет, но держись от него подальше. А остальное не бери в голову. Забудь — и не переигрывай случившееся. Мы сделали всё возможное, чтобы помочь больному. Ладно, господа хирурги, идите, отдыхайте, а то уже за полночь.

Кивнув, я направилась к двери. Пропустила первого ассистента вперёд, прикрыла за ним дверь и повернулась к главному врачу. Повинуясь зову интуиции, присмотрелась к усталому лицу главного, ища на нём отражение чувств. Не нашла.

Сказала:

— Я никогда ещё не видела такой ювелирной работы. Ярослав Игоревич, вы не просто сделали всё возможное, вы и невозможное добавили. Каким бы ни был исход, Станислав — ваш должник.

На долю секунды лицо главного смягчилось, приоткрывая слабость: тот самый вирус сомнений, что живёт во всех нас. Потом он фыркнул и махнул рукой, выгоняя меня в коридор.

— Ладно уж, Леонова, захвалишь.

* * *

Я навещала Станислава дважды в день, в присутствии охраны, конечно. Ярослав Игоревич не возражал, но до врачебной конференции и до встреч с родственниками не допускал.

— Незачем болтаться у Василия Седова перед глазами. Хочешь стать его шестой женой или снова с ним поцапаться? Нет — так держись подальше. Скоро больного отправят в Германию на реабилитацию, а пока не маячь перед глазами его отца. Не напоминай о себе.

— Он несправедлив…

— Лера! Я тебя умоляю!!! Не говори глупостей. Какая может быть справедливость, когда речь идёт о его больном ребёнке?? Пять лет Станиславу или тридцать семь — не имеет значения. Сын — это навсегда, и такие люди, как Седов-старший, порой переживают особенно сильно. Он привык всё контролировать, а тут такая ситуация.

Я и сама знаю, но всё равно обидно. Станислав — отличный мужик. Повеса, любитель дорогих игрушек и женщин, он искренне наслаждается своей репутацией и не скрывает грехов. Такие, как он, живут на всю катушку и никого не обманывают. Стас мне понравился именно из-за подкупающей честности, а также из-за стального характера, который он унаследовал от отца. Непробиваемая решимость — вот, что отличало Седовых. Такие никогда не сдадутся. Уверена, что Станислав встанет на ноги, причём очень скоро.

Мы похожи: оба ни на секунду не отпускаем свою мечту.

Когда я навещала Стаса, мы болтали о жизни, он травил анекдоты про своих друзей и при этом старательно двигал пальцами ног. Ни на секунду не останавливался. Выкладывался по полной, 24 часа в сутки. Такие люди добиваются невозможного.

Навещая Стаса, я каждый раз разглядывала охранников на случай, если мой обидчик вернётся. Порывалась спросить о нём, но передумала. Во-первых, не знала его имени, да и описать толком не могла. Мужик в костюме с короткой стрижкой и суровым выражением лица — вот и весь словесный портрет. Во-вторых, не хотела напоминать обидчику о своём существовании: вдруг он надумает мстить? А в-третьих, если пожаловаться Стасу, он — стопроцентно — вовлёк бы в это дело отца, а видеться с Седовым-старшим мне уж очень не хотелось.

Проявив неведомую ранее (и весьма неразумную) душевную щедрость, я занесла случившееся перед операцией в категорию недоразумений: зарвавшийся охранник решил на время «убрать» молодого врача, чтобы Станислава лечили только убелённые сединами эксперты. Или я просто показалась ему подозрительной, мало ли что бывает. Знал бы Ярослав Игоревич, какую историю я утаила, уволил бы на месте, уж точно. Но сам бы тоже ничего не смог сделать. Нажаловаться Седову? Напомнить ему о существовании подозрительного ординатора? Поссориться с самой влиятельной семьёй в городе? Нет.

Короче говоря, я заставила себя забыть о случившемся. Мало ли вокруг неуравновешенных людей, повёрнутых на своей полной безнаказанности.

А потом Станислава отправили в Германию, я даже не успела попрощаться. Так и не сказала ему, что восхищаюсь его характером и невероятным оптимизмом. Я желала ему добра и удачи, но предчувствовала, что мы никогда больше не встретимся. А жаль. Его борьба и решимость вызвали во мне искреннее восхищение, и хотелось бы стать свидетельницей его победы. Полной.

Однажды я прочитаю о нём в новостях и узнаю, что он выиграл в этой борьбе. Увижу по телевизору, как он идёт к гоночному автомобилю в сопровождении пары красоток. Я в этом не сомневаюсь, как и в том, что судьба больше не столкнёт нас лицом к лицу. Слишком неровной была наша первая встреча: я держала в руках скальпель, а он — надежду.

По крайней мере, так я думала, стоя в пустой палате, ещё не убранной, со скомканными простынями и засохшими остатками завтрака на подносе.

Кто бы знал, какой подарок приготовила для меня судьба.

* * *

Меня похитили через две недели после операции, когда я уже и думать забыла о странных событиях и о семье Седовых.

Рассказывать о том, что случилось, не хочется. Совсем. Отстранюсь от воспоминаний, запру эмоции и задам один вопрос, который не даёт мне покоя: почему, почему, почему я не догадалась о наказании, которое приготовил для меня Седов-старший?

Наверное, потому что я его не заслужила?

Всё равно, почему же я не догадалась?

Остальное не имеет значения. Только этот вопрос мучает меня и будет мучить всегда.

В тот момент, когда похититель усадил меня за стол и попросил написать несколько слов на листе бумаги, почему меня не пронзила молния осознания? Почему я не додумалась схитрить и спасти мою безумно любимую мечту?

Похищение было прозаичным донельзя.

— Не могли бы вы помочь моей матери выйти из машины? — попросил мужчина, показывая на тёмный внедорожник. — Мне одному не справиться.

Даже не оглянувшись по сторонам, я поспешила на помощь. Не успела оттолкнуть чужие руки, и меня затащили на заднее сидение. Трое мужчин в масках против испуганной меня. На вечерней улице свидетелей не было.

Я билась. Отчаянно. Кричала. Кусалась.

Охрипла от крика в первые же пять минут. Мужчины удерживали меня без особых усилий. Подождали, пока я успокоюсь, потом аккуратно пристегнули ремень безопасности и завязали глаза.

Не ответили на вопросы, вообще не разговаривали, хотя в остальном вели себя вежливо и спокойно.

Интеллигентное похищение.

Привезли на заброшенный склад, затащили в комнату с низкой кушеткой, деревянным столом и крохотным обогревателем.

— Будешь орать и драться — самой хуже будет.

Это — первые слова, сказанные похитителями с момента, когда меня затащили в машину.

Потом меня усадили за стол.

— Напиши несколько слов!

Я содрогнулась и невольно вскрикнула. Отчаяние забилось в горле пойманной птицей.

Похитители сделают так, чтобы моя смерть была похожа на самоубийство. Заставят меня написать предсмертную записку», — решила я и допустила страшную ошибку — взяла в руку карандаш.

— Каких слов? — всхлипнула, заикаясь от дрожи.

— Любых. «Мама мыла раму».

«Мама мыла раму», — послушно написала я, еле удерживая карандаш.

— Правша, да?

— Да, — ответила, не думая, слишком волнуясь о смерти, чтобы думать о жизни. — Что вы собираетесь со мной делать??

— Пойдём!

Меня привели в соседнюю комнату, при виде которой я завизжала так громко, что оглушила саму себя. Операционная. Наспех смонтированная обстановка, операционный стол больше похож на каталку без колёс. Тем не менее здесь планировали провести операцию. Всё было готово, и к комнате даже прилагался хирург. В халате, маске и шапочке.

Похитителям никак не удавалось взвалить меня на стол. Я извивалась, билась, орала. Врезала одному из мужчин ногой в живот, и он на время выбыл из дела.

Только когда врач ввёл мне успокоительное, мужчины смогли привязать меня к столу. Сквозь лекарственный дурман я отстранённо наблюдала, как врач — да и врач ли он? — тщательно готовил моё правое запястье к операции.

Не стал меня усыплять, садист. То ли повинуясь приказу Седова, то ли по собственной инициативе он издевался над обездвиженной жертвой, пребывающей в полусознательном состоянии.

Мне казалось, что я вот-вот смогу сдвинуть руку, спасти её. Потом мне казалось, что я двигаюсь, но рука лежала на месте. Потом я парила над столом, но ни разу, ни на секунду не отвела взгляда от операционного поля, на котором умело орудовали затянутые в перчатки руки моего мучителя.

Он сделал местную анестезию и достал скальпель.

Знаете, что страшнее всего? Он оказался хирургом. Опытным. Как он мог пойти на такое? Надеюсь, ему тоже угрожали. Очень надеюсь на это, потому что добровольно согласиться на роль палача могло только чудовище.

Он не мстил, а оперировал. Аккуратно, умело, тщательно.

— Девица должна жить! — напомнил кто-то.

— Долго и счастливо, — хихикнул другой голос.

Маски. Целый ряд масок. Незнакомый голос хирурга. Слова, которых я не понимаю.

Этот человек резал мою мечту, я видела её нежное розовое нутро на операционном столе. Промокая марлевыми салфетками её красные слёзы, мучитель оставался неумолим.

Я не чувствовала боли, только отстранённость и пустоту.

Ещё я слышала звуки, их я запомню навсегда. Всё, что делали с моей рукой, я слышала изнутри. Мерзавец калечил меня, и каждое прикосновение скальпеля гремело во мне набатом.

С каждым перерезанным сухожилием лопалась моя жизнь.

Василий Седов.

Беспринципный мужчина с на удивление тощими плечами только что убил меня. Беспричинно.

Он пришёл навестить меня через два дня после операции. Мы словно поменялись ролями, теперь хирургом был он. Вырезал мою душу и рассёк мою жизнь, а теперь пришёл объявить дальнейший прогноз.

Всё это время меня держали на снотворном, чтобы я не раздражала охрану. Аккуратно проверяли рану и ухаживали за мной, как за почётной гостьей. Еда из ресторана — не чета больничной — три раза в день. Я размазывала её по полу, швыряла в охранников, пару раз даже попала. Всего пару раз, на таблетках особо не покидаешься. Перед глазами всё плывёт, и трудно удерживать цель.

Седов-старший пододвинул стул и сел передо мной. Я лежала на кушетке на скомканных простынях, нечёсаная, потерянная и онемевшая. Пристальным змеиным взглядом Седов высосал из меня остатки жизни.

— Ты больше не притронешься ни к одному пациенту, — заявил он.

Крупная муха с зеленоватым отливом ползла по одеялу. Я пошевелила коленом, спугивая её. Охранник переступил с ноги на ногу и скучающе уставился в потолок. Кто становится охранником такого человека, как Седов? Неужели у них совсем нет совести?

— Валерия, ты слышала, что я сказал?

Интересно, сколько сейчас времени? Какой сегодня день? Как только Седов уйдёт, я спрошу охранника. С ненормальным папашей я разговаривать не стану.

— Хорошо, продолжай притворяться, Валерия. Позволь объяснить тебе, что происходит. С тобой случилась пренеприятная история. Ты парализовала моего сына и не смогла справиться с чувством вины. Два дня назад ты попыталась покончить с собой, порезав запястье, но опомнилась и сдалась в частную психиатрическую лечебницу. Порезала так глубоко, что пересекла сухожилия. Слишком большой стресс на работе, всякое случается. По твоей просьбе психиатр сообщил об этом Ярославу Игоревичу, и теперь ты на больничном. К сожалению, ты отказываешься принимать посетителей. Бедняжка. Даже хирургов не пустила и отказалась от операции.

Я никогда ещё не была на больничном. Странное ощущение, прежде не испытанное. Да и зачем мне больничный, если я никогда уже не стану хирургом. Нет. Не думать, не думать, не думать.

— Тебя отпустят через пару дней, и мы будем с тобой квиты. Не сомневаюсь, что ты побежишь в больницу, тебя прооперируют, но увы… будет слишком поздно. Ты и сама знаешь, что хирургом уже не станешь. Сухожилия сгибателей заживают долго, особенно после такой задержки, да и нервы повреждены. Если бы тебя смогли прооперировать раньше, исход был бы другим. Какая ирония, ведь Стас тоже пострадал из-за задержки… К счастью, тебе ещё и тридцати нет. Вспомни, что ты сказала моему сыну. «Молодой организм способен на многое. Я знаю, что Стас не отступится и приложит все силы к выздоровлению». Это — твои слова, Валерия. Чувствуешь иронию?

Слова Седова-отца звучали издалека, разносясь в тумане моего сознания неприятным эхом.

Стараясь отгородиться, спрятаться от них, я вернулась в прошлое. В тот момент, когда похититель усадил меня за стол и приказал написать несколько слов.

Я переигрывала свои действия снова и снова.

Я должна была догадаться, что они собираются со мной сделать, и взять карандаш в левую руку. В ЛЕВУЮ РУКУ.

Написать «мама мыла раму» левой рукой, ведь я умею. Не блеск, но терпимо. Хирурги должны хорошо владеть обеими руками, у нас такая работа.

— Левша? — спросил бы похититель.

— Да. — Я бы уверенно кивнула в ответ, тем самым спасая мою мечту.

Предатель-хирург искалечил бы мою левую руку, оставляя правую нетронутой.

Если бы, если бы я догадалась притвориться левшой. Сбежала бы в другую страну, поменяла имя… После длительной реабилитации я бы смогла хоть что-то… Если бы.

— Для меня важно, чтобы ты поняла, почему я так с тобой поступил.

Василий Седов придвинулся, неприятно скрипнув стулом, и вцепился в мой подбородок. Ледяными пальцами, пахнущими кожей и деньгами. Заставил меня повернуть лицо, чтобы встретиться с ним взглядом. В его глазах — чёрная пустота, и из неё можно черпать безумие. Ложками.

— Мой мальчик искалечен, понимаешь? — Василий старательно выговаривал каждое слово, впечатывая в меня их значение. — Мой единственный наследник. Надежда империи, которую я строил годами. Это — крах. Это — конец света. Я не собираюсь с этим мириться, конец света меня не устраивает. Понимаешь, Валерия? Поэтому, когда такая наглая вертихвостка, как ты, смеет говорить, что молодой организм способен на многое, и рассуждать о характере Стаса, мне это не нравится. Меня это расстраивает. Понимаешь, Валерия? Ты меня очень расстроила, а теперь справедливость восстановлена.

Василий Седов безумен, но мне от этого не легче.

Мстительный, беспощадный, несправедливый мужчина, он жаждал отомстить за аварию сына, за свою беспомощность, и выбрал меня невинной жертвой. Отомстил судьбе в моём лице. Интересно, знает ли об этом Станислав? Хотелось бы верить, что нет.

— Дам тебе полезный совет, Валерия, — не пытайся идти против меня. Доказать ты ничего не сможешь, но обеспечишь себе ещё одну встречу с моими ребятами. Левая рука у тебя в порядке, так что ты сможешь чистить зубы, одеваться, причёсываться. Если не хочешь потерять вторую руку — смирись с историей, которую я для тебя придумал. Стресс, большая ответственность на работе — вот ты и сорвалась, порезала себя. Всякое случается. Прими наказание и не рыпайся. Начнёшь вовлекать полицию, требовать расследования — потеряешь левую руку, а то и что поважнее. А ещё мы присмотримся к остальным хирургам в твоей бригаде. Всё ясно?

Я и сама не дура, всё понимаю. Но меня очень раздражает муха с зелёным отливом. Кружит вокруг меня, словно я — падаль. Хотя…

Я и есть падаль.

— Кстати, Станислав уже встал на ноги, — сказал Седов, оборачиваясь в дверях. — Здорово, правда?

-------

3 — Джордж Оруэлл — английский писатель. Приводится изменённая цитата из книги «Скотный двор» — «Все животные равны, но некоторые более равны, чем другие».

 

Глава 3

Ты снимаешь вечернее платье,

Стоя лицом к стене,

И я вижу свежие шрамы

На гладкой как бархат спине.

Мне хочется плакать от боли

Или забыться во сне.

Где твои крылья, которые

Так нравились мне.

Где твои крылья,

Которые нравились мне.

Где твои крылья,

Которые нравились мне.

(«Крылья» В. Бутусов — И. Кормильцев)

Меня захлестнуло горе. Раздавило. Распластало. Василий Седов отобрал мою мечту. Всё, чем я жила. Высосал из меня жизнь, оставив только бесполезную шелуху.

Как привыкают к горю? Не знаю, потому что оно слоновой тяжестью лежало на моей груди, не давая дышать. К такому не привыкнешь. Погребённая заживо, я не верила, что смогу справиться с необратимой и полной потерей себя.

Можно долго рассказывать о слезах и страданиях, но я не любитель злоупотреблять драмой. Суммирую в трёх словах — меня не стало. Меня — такой, какой я была, какой хотела быть — не стало. И уже не будет никогда.

Не щадя себя, признаюсь, что я слабая. Все эти годы гордилась своими решимостью и бесстрашием, а перед лицом трагедии — сдалась. Сдулась, как шарик, забытый в конце детского праздника. Во время похищения я боролась, пиналась, кусалась. Даже плевалась. А уж ненавидящие речи, с которыми я выступала, запомнятся надолго, и не только мне. Вернувшись домой, я сошла на нет. Вышла из игры и замуровала двери, ведущие обратно.

Меня продержали на складе несколько дней, чтобы я уже никогда не смогла восстановиться до прежнего уровня. С каждым днём шансы на полное выздоровление падали. Как и предсказал Седов, как только меня отпустили, я побежала в больницу, надеясь на магическое исцеление. Операция заняла несколько часов. И вот — зашиты сухожилия, восстановлены нервы. А что делать с моей душой? Той самой, которая знает — на сто процентов — что я никогда уже не буду хирургом? Никогда уже не буду собой.

В полицию я не пошла. Нет смысла. Кто я — и кто Седов. Он сделает именно так, как обещал, — искалечит мою вторую руку, и никто не сможет меня защитить. Кроме этого он… нет, не буду оправдываться. Молчать — моё право.

Правду узнали двое — хирург, к которому я обратилась за помощью, и Ярослав Игоревич.

Хирургу хватило одного взгляда на повреждения, чтобы понять правду.

— Тебя порезали, — категорически сказал он, разглядывая мою руку. — Сосуды вообще не тронули, их интересовали сухожилия. Значит так, Лера: сначала расскажешь технические детали. Кто резал, когда, в каких условиях и с какой целью. Утаишь хоть малейшую деталь — откажусь оперировать. Я сделаю всё возможное, но ты и сама понимаешь: прошло слишком много времени для полного восстановления. После операции займёмся остальными вопросами — полиция и всё такое. Устраивает?

Я медленно кивнула и отвернулась.

Других вариантов не имелось, поэтому я рассказала ему правду. Отрешённо и тихо, пряча эмоции за медицинским жаргоном.

— Я постараюсь, Лера, — пообещал хирург. Голосом, охрипшим от пронзительной искренности сказанных слов.

Меня повезли в операционную.

По пути к нам подбежал Ярослав Игоревич. Он не видел меня со дня похищения и знал только версию истории, которую придумали люди Седова.

— Ты что, Леонова?? На кой ты такое сотворила?? — заорал он, толкнув каталку к стене и отсылая медсестёр и санитарок подальше. Когда мы остались одни, он склонился к моему лицу и глубоко задышал, сдерживая волнение. — Тебя ждало блестящее будущее, а ты… Лера!! Скажи, почему ты не пришла ко мне, не поговорила?? Зачем себя изрезала? Мне звонил психиатр, рассказал, что ты сделала… почему ты не обратилась за помощью?!

Он плакал. Он — Ярослав Игоревич, великий хирург, тиран, язва, сложный человек — мать твою — плакал, глядя на мою руку. Не говоря ни слова, я позволила ему осмотреть рану. Не ощущая боли, обрисовала пальцем разрезы, позволила ему проследить анатомические детали.

Конечно же, он обо всём догадался и без моих объяснений.

Он выругался, я — нет.

Сплюнул ложь, скормленную ему Седовым, и со всей дури тряхнул каталку.

Он орал про справедливость, и наказание, и полицию, и много чего другого. Требовал немедленных действий, но я отстояла своё право принимать решения, даже если они неправильные. Запретила ему обращаться в полицию. Обрисовала ситуацию, не вдаваясь в детали, и попросила поговорить с хирургом, который готовился к моей операции.

Ярослав Игоревич ругался. Уж поверьте, он ругался. Орал так, что из операционных выглядывали удивлённые медсёстры. Но в итоге он оказался бессилен против моего отрешённого взгляда и категоричного «нет». Я попросила, чтобы меня оставили в покое. Не допрашивали, не расследовали, а просто отпустили быть. Думать. Решать, что делать дальше.

Ярослав Игоревич мне помог. Ругался, бесновался, но сделал, как я просила. Поговорил с психиатрами, чтобы они не особо меня осаждали, подтвердил мою вменяемость и безопасность. Разобрался с моим хирургом. Уж не знаю, что Ярослав Игоревич ему сказал, да и не хочу знать. Проверяя меня после операции, тот смотрел исподлобья и недовольно качал головой, пытаясь воззвать к моему здравомыслию.

— Я обязан заявить в полицию…

— Заявляйте! — слишком резко прервала я, прикрыв глаза. — Скажу им, что не выдержала напряжения на работе и сама себя покалечила. Вот и вся история. Вы ничего не докажете.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, Лера.

Нет. Я не знаю, что делаю. Я вообще ничего не знаю, потому что меня ослепила дикая боль. Моя жизнь взорвалась, оставляя меня посреди никому не нужных обломков.

Пусть думают, что хотят. Знакомые, сотрудники, пусть кто угодно придумывает любые истории. Всё, что угодно.

Мало ли, сорвалась. Всякое бывает, как сказал Седов.

Больше никто не узнает правды.

И начались мрачные дни, словно в моей душе выключили свет. Когда меня навещали, становилось только хуже. Буду справедливой: коллеги старались мне помочь, но не знали, как. Даже Пашка. Особенно он. Не мог на меня смотреть, прятал взгляд в букетах никому не нужных цветов, увядших ещё до того, как они попали в мою безрадостную квартиру. Смотрел мимо меня со страдальческой миной на лице и молчал.

Другие знакомые тоже маялись.

О работе говорить не хотели. Силились вспомнить телевизионные программы, международные новости. Обсуждали мою квартиру, съёмную, крохотную, в которой не хватало воздуха для тяжких вздохов посетителей. Вскользь упоминали семьи, детей, питомцев. Больше говорить не о чем.

Самое неприятное — когда знакомые пытаются тебя развеселить. Почему бы не оставить меня в покое? Зачем заваливаться ко мне по одному, неловко топтаться в дверях с цветами и угощениями и твердить, глядя в сторону:

— Ты это… того… не раскисай… с любым может случиться…

Неужели? Прямо-таки с любым?

Они думали, что я порезала руку из-за стресса на работе, потом опомнилась и явилась в больницу. Знали бы они правду.

«С любым может случиться…»

Или ещё хуже: — Ты была одной из лучших. Кто знает, может, ещё вернёшься… — и неловкий взгляд в сторону, чтобы не смотреть в мои пустые глаза.

Я несправедлива. Коллеги старались, честно, изо всех сил. Дружно желали мне добра, но от врачебных слов и нервного сочувствия становилось только хуже. Намного.

Они старались мне помочь — а я им мешала.

Они примеряли на себя моё горе и содрогались, и я ощущала эту дрожь всем телом.

Я хотела быть одной из них, весёлой и щедрой, и поддерживать заболевшую приятельницу. Я не хотела быть мной.

Иногда коллеги заваливаются в мою квартиру группами, с пиццей, десертом и выпивкой. Присутствие толпы становится залогом безопасности. Ведь если гостей несколько, они могут смотреть друг на друга, и тогда им намного легче улыбаться и притворяться, что всё хорошо. Что я выгляжу бодрее, чем вчера. Что у меня улучшился цвет лица.

В такие моменты мне не хватает места в собственной квартире.

Душно. Их весёлая компания душит. Я целыми днями лежу в кровати, и их тормошение нарушает мой покой.

Да, у меня депрессия. Да, такое случается после операции, а я перенесла целых две, если считать надругательство Василия Седова.

Самое страшное — то, что я потеряла силу воли. Если бы я была такой, как Станислав, я бы всё смогла, не сдалась, не сдулась. Но увы.

Я забросила реабилитацию, не делала упражнений. Носила мою бесполезную руку, как трофей. Как предвестник конца. Белый флаг моей жизни.

Гости шумели. Подливали шампанское, шутили, переходили из комнаты в кухню и обратно. Создавали надоедливый фон, призванный отвлечь меня от грусти.

Тихо приоткрыв входную дверь, я вышла на лестницу. Никто не заметил, им без меня легче. Я не поддаюсь веселью и тормошению. Как и большинство врачей, я невыносима в роли больной.

Спустилась на этаж ниже, чтобы знакомые не заметили меня, если откроют входную дверь. Замерла на последней ступеньке и прислонилась к стене в поисках опоры.

Он. Мужчина из лифта. Маньяк, связавший меня перед операцией.

Неужели это не конец?

Неужели Седову недостаточно совершенной мести?

Если так, то мне не скрыться от его бандитов. Найдут и снова отомстят, мне и остальным.

Лучше уж сразу.

Я спустилась на площадку и встала прямо перед мужчиной, встречая опасность лицом к лицу. Вернее, лицом к спине, потому что, глянув на меня, он отвернулся.

Сидит на низком подоконнике рядом с консервной банкой. Грязной, старой, уже не разглядеть, от чего. То ли консервированные помидоры, то ли фасоль. Сейчас в ней только пепел и окурки.

Мне не страшно, эмоции истощились до предела. Классические фазы горя — шок, отрицание, агрессия — уже закончились, и на меня снизошли депрессия и принятие случившегося.

— Что ты здесь делаешь? — потребовала я чужим голосом.

— Зашёл убедиться, что ты не наделала глупостей.

Не наделала глупостей. Интересный выбор слов.

Он так и не повернулся ко мне, смотрит в окно. Грязное, в дождевых подтёках и плевках пепла.

— Я не наделаю глупостей. Можешь передать Седову, что я никому не жаловалась.

— Я не об этом.

Он не имеет права мною интересоваться. Сочувствующий охранник? Волнуется о благополучии жертвы?

Хочу вцепиться ногтями в его лицо. Где он был всё это время? Я так и не видела его после инцидента в больнице.

— Какого чёрта ты запихнул меня в подсобку?

— Появилось плохое предчувствие.

— В лотерею не пробовал играть? У тебя интуиция на высоте.

Яркий мужчина. Не красавец, но черты лица крупные, интересные. А главное — внутренняя сила. Видна во всём — в повороте головы, в осанке, в развороте плеч. Уверенность и решимость. Мне бы занять у него хоть чуть-чуть, на время. Чтобы слезть с дивана по собственной воле.

Посмотрев вверх-вниз по лестнице, мужчина вздохнул.

— Седов был взвинчен до предела, а в таких ситуациях он невменяем, особенно с женщинами. Я увидел тебя около операционной, и меня как ударило — понял, что Седов к тебе прицепится. Что бы ни случилось, даже если всё пройдёт хорошо, он найдёт, в чём обвинить. Ему нужна жертва. Он не умеет справляться с горем. Пока не накажет кого-нибудь, не успокоится. А тут — такая авария, да с тяжёлыми последствиями. Обязательно выместит своё горе, иначе никак. А ты… светилась как маяк. Столько жизни и энергии, что прямо через край, даже прохожим достаётся. Для Седова это — как мишень на лбу. У него сложные отношения с женщинами. Четвёртая жена в суд подала, пятая сбежала, а остальные… много слухов ходит. Я подслушал твой разговор и узнал, что ты — хирург Стаса, вот и сделал первое, что пришло в голову. Ничего лучше не придумал. Сам на самолёт опаздывал по срочному делу. Не брать же тебя с собой, вот и запер. Велел охраннику выпустить тебя через час. К тому времени тебе бы уже нашли замену. Зря ты выбралась из подсобки.

— Мог бы сказать правду. Дескать, родственник больного — маньяк, не переносит женщин, особенно таких, как я. Даже если всё пройдёт хорошо, он меня покалечит, чтобы отомстить судьбе за аварию сына.

Впервые за эту встречу мужчина посмотрел прямо на меня.

— Ты бы поверила моему предчувствию и отказалась оперировать?

— Нет, конечно, — пришлось признать. — Как только я выбралась из подсобки, сразу рванула в операционную. Даже больничной охране не пожаловалась.

— Зря.

— Уже знаю, что зря.

Молчим. Я прислонилась к стене, он снова смотрит в окно. Покачивает ногой. Он уже не действует на меня, как при первой встрече в лифте. Не знаю, что это было. Наверное, придётся поверить в судьбу, ведь она пыталась меня предупредить, а я не послушалась.

— Ты работаешь на Седова?

Молчание. Я и так знаю, что работает. Признаёт, что Седов-старший — законченный маньяк, но его это не смущает.

— После операции Василий Седов искал человека по прозвищу «Ад», и охранник напомнил, что ему пришлось срочно уехать. Они говорили о тебе?

— Да.

— Охранник сказал, что у твоего брата проблемы.

Молчание.

— Почему тебя называют «Ад»?

— Андрей Денисов.

— Ага, АД. Забавно.

— Обхохочешься.

— Ладно, ты убедился, что я не наделала глупостей. Больше не приходи. Никогда.

Выпрямив спину, АД потёрся затылком о стену.

— У тебя вечеринка.

— Ага, обхохочешься.

— У тебя вечеринка, а ты на лестнице. Куришь?

— Нет. Вышла проветриться.

— Здесь воняет.

— Пусть воняет, мне здесь нравится.

АД удивился. Хоть что-то его цепляет, и на том спасибо.

— Тебе нравится эта вонь?

— Так пахнет чужое одиночество.

— Дело не в одиночестве, а в отсутствии балкона. Если тебе хочется одиночества, выгони своих друзей.

— Не могу. Мне положено их любить. Уходи, Андрей, и больше не возвращайся.

— Зови меня АД, чтобы между нами не было никакого недопонимания. Я — АД, Лера. Настоящий ад.

Паника лизнула лицо и сползла на шею. Лёгкая, проходящая. На большее не осталось сил.

— Я не представляю угрозы Седову. Я не обратилась в полицию и не собираюсь.

— Рука заживает? — ловит взглядом мои застывшие пальцы.

Завожу загипсованную руку за спину и отступаю к лестнице.

— Прощай, АД. Больше не приходи.

Он ушёл, а я сидела на подоконнике, глядя, как он запрыгивает в чёрный внедорожник. В потёртых джинсах и кожаной куртке он казался обычным мужиком, а не безликим охранником, не способным смирить своего психованного работодателя.

Друзья разошлись, унося с собой смех и лёгкое опьянение, а я легла спать. Я всегда любила сон, поэтому и проспала в тот знаменательный день. День моего конца.

* * *

Когда ты на больничном, не надо рано вставать. Не обязательно запрыгивать в душ в полусонном состоянии, есть на ходу, ругаться в общественном транспорте. О деньгах волноваться рано. Страховка и больничные льготы покрыли стоимость операции, а запасов хватит надолго. Я подрабатывала дежурствами и лекциями, копила на свою квартиру. Это было в прошлой жизни.

Можно проснуться в десять утра и включить телевизор. Ткнуться носом в пустой холодильник и пожевать сухую овсянку. Зайти в душ, простоять в нём полчаса, покачиваясь под музыку воды, и забыть кондиционер для волос. И шампунь. И полотенце. Вернуться на диван, оставляя за собой лужи. Даже если сегодня воскресенье, всё равно, абсолютная свобода приятна.

Можно позволить себе погрузиться в горе и нырять всё глубже и глубже. Наслаждаться саморазрушением.

А потом вскрикнуть от неожиданности, когда в полуденной тишине квартиры раздаётся одинокий звонок. Потом ещё один. Ещё. Телевизор всё громче, и звонки тоже. Этого не может быть, но трель врезается в мой слух сталью скальпеля. Хирургического.

Неужели не понятно, что я не собираюсь открывать?

Открыла. Куда денешься, если начали сносить дверь.

АД.

Какого дьявола… Я бы испугалась, но нет сил.

АД ввалился в квартиру, обошёл лужи, бросив на меня вопросительный взгляд. Пусть думает, что хочет, мне всё равно.

— Всемирный потоп? — усмехается и ныряет в холодильник. — Негусто тут у тебя. Друзья всё подъели?

Закрывает окно на кухне, стряхивает снежинки с подоконника в ладонь и смотрит, как они тают.

Так и стоим. Он — полностью одетый, у окна. Я — в мокром халате, в дверях.

— Лекарства принимаешь?

— Нет. — Отвечаю неохотно, но мне интересно, с какой стати он этим интересуется.

— Витамины?

— Нет.

— Противозачаточные?

— Какого чёрта…

— Отвечай! — рявкает. Холод обнимает шею, но это всего лишь слабый отголосок страха.

— Да, принимаю.

— Где они?

Не ждёт ответа. Сканирует взглядом кухню, находит таблетки в корзинке около чайника и кладёт в карман.

— Какого дьявола… АД! Положи на место!

— Ты едешь со мной.

— Нет! Нет-нет-нет! Оставь меня в покое!

Пячусь из кухни, словно готовлюсь к побегу. Босая, мокрая. Отчаявшаяся.

АД надвигается на меня, припечатывая каждым шагом. Останавливается — и я нервно сглатываю, не зная, чего ожидать.

— Высуши волосы! — командует. Отодвигает меня к стене и проходит в комнату, единственную в моём незамысловатом жилище. Квартира маленькая, но мне хватает. Моя жизнь — в больнице. Вернее, раньше моя жизнь была в больнице. Теперь я… теперь я не знаю, где… я вообще ничего не знаю.

Осмотрев комнату, АД выключает телевизор и поворачивается ко мне.

— Высуши волосы, я сказал.

— Отстань!

— Хочешь, чтобы я высушил?

— Пошёл ты!

Открывает шкаф, достаёт, что попало — юбки, брюки, футболки. Бросает на диван бесформенной кучей.

— Принеси чемодан или мешок для мусора! — командует.

Усаживаюсь на диван и смотрю в окно. Я ослабла, на овсянке долго не протянешь, да и на вечеринке не прикоснулась к еде. Драться с АДом я не собираюсь, да и не смогу. Спорить тоже. Остаётся одно — бездействие. Следовать его приказам я уж точно не собираюсь. Запахну промокший халат потуже и буду смотреть в окно.

АД возвращается из кухни с большими чёрными мешками для мусора и пихает в них моё добро. Выворачивает ящик с нижним бельём в один из мешков.

Интересное такое похищение. В этот раз меня берут вместе с вещами, а значит, надолго.

Причём похититель сам пакует мои вещи (кидает их в мешки для мусора) и требует, чтобы я высушила волосы.

Как говорится, похищение похищению рознь.

— Если сама не соберёшь шампуни и всякую бабью хрень, то будешь пахнуть моим гелем. Я цветочную дурь дома не держу, и расчёски у меня тоже нет.

Я не сдвинулась с места.

Собрав одежду, АД закрыл окно спальни. Окинул меня критическим взглядом, покопался в ближайшем мешке и бросил мне тренировочный костюм.

— Оденься!

Что сказать, чтобы он отстал? Я сама разложу вещи обратно, только пусть он уйдёт. А то либо разрыдаюсь, либо попытаюсь вцепиться ему в лицо. Ничем хорошим это не закончится.

— Без проблем, Лера. Тогда я сам тебя одену. — Дёргает за ворот мокрого халата, обнажая плечо, и я тут же отползаю в сторону, размахивая руками. Живенько так отползаю, на удивление быстро. Откуда только силы появились?

— Отстань! — кричу со слезами в голосе. — Я сама оденусь. А ты пока…

— Что я пока? — поинтересовался АД с намёком на ухмылку. Вот так бы ему и врезала… а потом как… ещё раз врезала… — и чтобы царапины по всему наглому лицу. Кровоточащие. У меня и ногти как раз отрасли.

— А ты пока поехал бы домой и не возвращался.

— Это не вариант. Ты поедешь со мной, Лера. Твоим мнением я буду интересоваться тогда, когда сама сможешь о себе позаботиться.

Ох, как я подпрыгнула на диване. Ох, как разозлилась. Однако вспышку гнева затопило осознание того, что в чём-то АД прав. Я действительно не забочусь о себе, совсем. Всё равно, это не даёт ему права вмешиваться…

— Одевайся, Лера, а я пока посмотрю, что у тебя в ванной. Делаю скидку на то, что ты вчера напилась на вечеринке, поэтому пакую тебя сам. Но больше не потерплю неподчинения. Поняла?

Да уж, напилась. Скажет тоже.

— Повезёшь меня к Седову, чтобы он искалечил левую руку?

АД не ответил, подхватил очередной пустой мешок и направился в ванную. Судя по звуковым эффектам, церемониться не стал. Смёл флаконы с полок и вытряхнул содержимое ящичков. Слов нет. Собрались в дорогу, короче.

Я переоделась с неслыханной скоростью. АД вернулся в комнату с моим пальто, шапкой и полотенцем.

— Не хочешь сушить волосы феном, вытри досуха.

Подобрав колени к груди, смотрю на него, не скрывая неприязни. Кого он из себя строит? Борца за справедливость? Седов искалечил меня, разрушил мою жизнь, а теперь АД притворяется защитником. Он! Работает! На! Седова!! Они все одинаковые.

Отползаю в сторону и выплёвываю ненавидящее:

— Пошёл вон!

— Именно это я и собираюсь сделать, но только вместе с тобой. Суши волосы.

Дёргает меня за плечо и тут же отступает, увидев гримасу боли на моём лице.

— Извини. Я с бабами не нянчусь, так что лучше не зли меня, Лера. Суши волосы.

Я уже приноровилась всё делать левой. Хирургам в этом смысле легче, обе руки всегда в работе. Но АДу незачем об этом знать. Назло ему вешаю полотенце на правую руку, прямо на гипсовую повязку. Еле удерживая, вазюкаю полотенцем по голове под тяжёлым взглядом АДа. Он дёргается, словно собирается помочь. Боюсь представить, как он сушит волосы. Небось скальп мне снимет. Случайно.

АД отступает, хмурясь.

— Шапку надень! — командует.

Смотрю на него сквозь тёмные полосы волос и натягиваю сверху вязаную шапку. Где он её раскопал? Бабушка связала лет сто назад. В другой жизни, когда я была хирургом. Подающим надежды.

АД смотрит на мою руку и кривит рот. Согнутые пальцы виднеются из-под края гипсовой повязки, и он разглядывает их, взбалтывая мою злобу. Пытаюсь убрать руку, но он удерживает силой и приказывает:

— Подвигай пальцами!

Отворачиваюсь, разглядываю высыхающие лужи в коридоре. Не собираюсь слушаться АДа, пусть прекратит пялиться на мою руку. Пальцы еле двигаются, спасибо его заботливому начальству.

— Когда ты в последний раз делала упражнения?

— Какие ещё упражнения? — придуриваюсь. Хочу, чтобы он ушёл и оставил меня в покое, но я слишком ослабела от голода и горя, чтобы оттолкнуть его и сбежать.

— Физиотерапия, массаж, лечебная гимнастика. Тебе назначили целый список процедур, а ты перестала ходить в клинику. Ты хоть что-нибудь делаешь?

— Ты слишком много знаешь. Прекрати лезть в мою жизнь.

Мне стыдно. В этот момент мне впервые становится стыдно из-за того, что я позволила себе распасться на части. Я восхищалась Станиславом Седовым и его энергичным оптимизмом, а сама сдалась без боя.

Мне стыдно смотреть на АДа. Он видел меня другой, пышущей жизнью и счастьем, а теперь… О, Господи, только не жалость. Всё, что угодно, только не яд снисходительного сочувствия. Пусть лучше искалечат левую руку.

— Я не хочу с тобой ехать, АД.

— У тебя нет выбора.

— Ты меня достал. Совсем. До предела.

— Это радует. Постарайся об этом не забывать. Будем поддерживать бодрящий уровень неприязни в наших отношениях.

— Без труда. Куда ты собираешься меня везти? Только не говори, что там будет Седов.

— Ко мне на дачу.

— За грибами?

Ветер швырнул в окно охапку рыхлого снега, и АД усмехнулся.

— Точно, за грибами.

— Ладно, подожди.

Неохотно соскабливаю себя с дивана и иду на кухню.

Беру с собой домашнюю аптечку и защитную плёнку для гипса. Останавливаюсь и неуверенно смотрю по сторонам. Что берут с собой во время похищения? Оружие? Ведь могу взять нож, выйти в коридор и приставить его к горлу АДа. Отомстить в его лице всем, кто разрушил мою жизнь — Седову, охране, хирургу-мучителю.

Оглянувшись, кладу руку на холодную рукоять ножа. Сжимаю. В левой руке не так удобно, но справлюсь. Могу ударить в спину. Ведь могу же, да?

Закрываю глаза, представляя свои действия. Захват, блеск лезвия, чёрный пластик в руке. Замах — и…

— У меня очень много дел, Лера. Очень. На то, чтобы попытаться меня убить, у тебя меньше минуты. Потом поедем на дачу.

— Я не…

Кидаю нож в раковину.

— Вот именно, что «не». Готова?

— Зачем ты меня похищаешь?

— Похищаю? — АД не сдержал смешок. — Хорошо, если тебе так легче, то я тебя похищаю. Меня давно не пытались убить, скучно живётся. А с тобой появится развлечение.

Хмурясь, АД смотрит, как я надеваю пальто. С трудом просовываю гипс в узкий рукав, удерживаю пальто на груди, не застёгиваясь. Он приоткрывает рот, показывая на пуговицы, потом бурчит что-то злое и выкидывает моё добро в мешках на лестницу. Флаконы звенят на бетонном полу лестничной площадки, запах старых духов ударяет в нос. Разбил. Теперь всё пропахнет, да и ладно. Мне плевать. Пусть бросит все мешки в мусоропровод.

Тогда я стану свободной. Совсем. Без единого якоря, без связей и обязанностей.

Свобода — это хорошо. Свобода мне нравится.

* * *

В такое место можно ехать только на внедорожнике. Километров двадцать заснеженного леса, посреди которого кроется целая резервация. По высоте заборов видно, что здесь живут не мирные бабули, а крутые парни, которые не приветствуют гостей. Мне здесь не место. Ой, как не место.

Я вообще не могла найти себе места. Ни во внедорожнике АДа, который слишком напоминал о прошлом похищении. Ни в магазине, в который АД затащил меня перед выездом из города. Супермаркет! Он заставил меня идти в супермаркет! Тащил за собой через всю парковку, бормоча что-то по поводу бесполезных баб.

Огни оживлённого магазина отозвались резью в глазах. АД завернул в буфет и встал в очередь, как примерный гражданин. Пусть не притворяется: такие, как он, не ждут, чтобы получить желаемое. Они берут, не заботясь о последствиях.

Подходит наша очередь — и АД вопросительно смотрит на меня. Продавщица тоже. Кажется, весь окружающий мир осуждает меня за насупленное молчание.

Как же я сразу не догадалась: АД собирается меня кормить.

Отступаю к лестнице и спускаюсь вниз. Ненавижу, когда меня кормят, когда относятся, как к ребёнку. Я всегда всё делаю сама.

Голова кружится, и я неловко хватаюсь левой рукой за расположенные справа перила. Нога соскальзывает со ступени, меня разворачивает и хорошенько прикладывает к металлу. Ох.

АД стоит на лестнице за моей спиной, не помогая и не комментируя падение, и впервые за этот день во мне зарождается благодарность. Если бы он отчитал меня, как ребёнка, я бы разрыдалась. Прямо на лестнице, не забегая в женский туалет. Поэтому хорошо, что он молчит.

АД проходит мимо, оставляя меня сидящей на ступенях. Выбирает самую большую тележку, «семейного» размера, и приказывает:

— Выбирай еду на неделю.

Мне! Мне приказал! Валерии Леоновой, которая испокон веков питалась только в больничной столовой, а дома питалась урывками и без особого шика.

— Ты же баба, — пояснил для особо тупых.

— Надо же, от тебя и это не укрылось.

И мы поехали по супермаркету. С тележкой он выглядел так же гармонично, как трёхлетка с заряженным АК-47 Калашникова. Суровый мужчина с тёмным, цепким взглядом, АД вызывал опаску. Классический «плохой парень».

Когда мы проехали турникет, он достал из кармана апельсиновый сок и бутерброд с колбасой и сыром. Протянул мне, нетерпеливо потряхивая рукой.

Взяла, съела. Выдавила из себя «спасибо».

Я не люблю кривляться и устраивать сцены, но каждый взгляд на АДа пробуждает в памяти жуткие ассоциации. Поэтому не могу не бунтовать, не могу притвориться, будто зашла в магазин с приятелем.

Итак, нам предстоит купить еду на неделю.

— Я не знаю, что ты ешь, — призналась я, разглядывая переполненные полки.

— Я ем всё. А ты?

— Я тоже.

Вот и познакомились.

Представляю выражение его лица, когда я предложу АДу сухую овсянку.

— АД, я не умею готовить.

— Научишься.

— Как только ты меня отпустишь, запишусь на курсы идеальных жён.

АД не реагирует на мой юмор и толкает тележку в отдел косметики.

— Кремом я не питаюсь, — острю, но послушно следую за ним.

АД что-то ищет на полках, ругается, обзывает меня беспомощной обузой. Перед моими глазами материализуется красная пелена гнева. Еле сдерживаюсь и отстаю на пару шагов, чтобы не подраться с ним в общественном месте. Шансов победить у меня нет, однако удар гипсом по голове запомнится надолго.

АД не виноват в моей трагедии, но какого чёрта он ко мне лезет? Для меня он навсегда связан с Седовым, и каждое напоминание о случившемся вызывает болезненный спазм в животе. Как пульсирующий нарыв.

АД бросает тюбики в тележку и идёт дальше. В отдел игрушек. ИГРУШЕК! Раздражённо сканирует полки, матерится, потом подхватывает упаковку теннисных мячей и смотрит на меня с немым вопросом.

— В теннис будем играть? — вопрошаю раздражённо. АД совсем свихнулся.

— Прекрати, Лера. Тебе эти мячи подойдут?

— Для чего?

Ругнувшись, он достаёт из внутреннего кармана стопку бумаг — копию моей медицинской карточки. Для людей Седова не существует никаких правил этики. Чудовищно. Мало того, что АД добыл конфиденциальные медицинские документы, так ещё и умудрился сделать это в выходной день.

— Сама разбирайся, что тебе нужно для упражнений. Написано: мячи разной формы… бусины, шарики… — зачитывает из карточки. — Выбирай.

Изумлённо качаю головой. АД точно записался в мои няньки.

— Ты ещё среди товаров для животных поищи!

Вздёрнув брови, АД вручил мне теннисные мячи и удалился, оставив меня посреди моря игрушек и спорттоваров.

Я прекрасно знаю, что мне нужно для упражнений. В первые дни после операции я даже купила всё, что надо, а потом выбросила за ненадобностью. Не вернулась в частную клинику, к врачам, которые грозились вплотную заняться моей реабилитацией.

Я перестала бороться. Осознав, что никогда уже не стану прежней, я не согласилась на меньшее и сдалась.

Нехотя кидаю теннисные мячи в тележку, потому что знаю: если не куплю — заставит. АД возвращается с целым набором игрушек для собак. Среди них — резиновые косточки! У мужика серьёзные проблемы с головой.

— Нужны мячи разного размера и формы, — невозмутимо объясняет он.

— Мелким шрифтом приписано: «Не забудьте собачьи косточки».

Не могу не усмехнуться, и при этом ощущаю себя очень странно. Впервые за эти недели растягиваю губы в подобии улыбки, пробуждая онемевшие мышцы.

Вздохнув, АД проводит рукой по коротко подстриженным волосам.

— Завтра съездим в медицинский магазин, найдём, который побольше. Сегодня я не могу, и так потерял уйму времени, разыскивая врача, который согласится скопировать твою карточку. Да и мало что открыто в воскресенье, а меня ждут на даче.

Мы идём дальше. Этакая образцовая семья, в тележке — игрушки для детей и животных. Перед нами — бесконечные полки с продуктами, и мы оба не знаем, с чего начать. АД поглядывает на меня в надежде, что я по-женски уверенно возглавлю поход за едой, но я отвечаю ему вызывающим взглядом. Отчасти из принципа, отчасти потому, что понятия не имею, как закупают еду на неделю, да ещё и на двоих. Особенно учитывая, что один из нас — незнакомый мне мужик.

Не дождавшись моих действий, АД недовольно хмыкнул и свернул в отдел мясных продуктов.

— Мясо ешь? — спросил хмуро.

— Да.

— Выбирай.

Мы толкаемся, тыкаем пальцами в упаковки, проверяем срок годности. Вернее, проверяю я, а АД смотрит на меня с немым вопросом «Зачем?». Как же я сразу не догадалась: настоящие мужчины не волнуются о сроках годности, они рвут сырое мясо голыми руками и едят, не заботясь о гарнире.

Потихоньку заполняем тележку с разных концов. У меня — своя кучка, у АДа — своя.

Я предпочитаю курицу, он — говядину. Я обожаю салаты, он косится на зелень с брезгливой миной. Я пью вино и ликёры, он — пиво и водку. Я — обезжиренное молоко, он — никакое. Я набиваю тележку сладким, он кривит лицо и набирает пакеты с чипсами и орехами.

Покупаем уйму еды, как будто живём на два дома.

Два самых не похожих в мире человека.

Я отодвигаю мои покупки, заталкиваю их в угол тележки, подальше от его. Моя курица не трогает его говядину. Великому Зигмунду Фрейду было бы что сказать по поводу нашей покупательской экспедиции.

Потом АД вздыхает и решительно направляется в отдел товаров для малышей.

— Думаешь, там остались ещё мячи? — смеюсь я. — Мне кажется, мы купили весь ассортимент.

Мне действительно смешно. Меня развлекло наше приключение. Оно предоставило полный, хотя и временный уход из моей такой непривлекательной реальности.

АД ругается себе под нос и кидает в тележку упаковку памперсов. Крутит в руке бутылочку и суёт мне под нос.

— Эта подойдёт для малыша?

Среди детских вещей он выглядит так забавно, что над моей головой рассеиваются тучи. Становится легче дышать, хотя и ненадолго.

— Ты что, похищаешь меня навсегда? Даже если так, еды нам хватит всего на неделю, а за это время мы не успеем заделать и родить ребёнка.

Смеюсь так искренне, что не узнаю себя. Не знаю себя такой, беззаботной пофигисткой.

АД, похоже, вообще меня не слушает, только трясёт бутылочкой перед моим носом, требуя ответа. Меня внезапно озаряет мысль, что у него может быть семья. Ребёнок.

По непонятной причине АД винит себя за поступок Седова, поэтому везёт меня к своей семье в надежде, что их забота поможет мне восстановиться.

Ну уж нет.

— Если на даче живёт твоя семья, я не поеду. Слышишь? Это — отвратная идея. В таком настроении мне лучше не общаться с детьми, да и от присутствия взрослых станет только хуже. Я должна переболеть случившимся. Всё пройдёт, поверь. Я обязательно восстановлюсь. Да, я позволила себе погрязнуть в печали, но это — моё право. Я обязательно выберусь. Не вези меня к своей семье, АД, будет только хуже.

— В моём доме нет детей. Детские вещи нужны для… это для соседей.

Он не говорит всей правды, но я принимаю его объяснение. АД толком не ответил ни на один вопрос. Даже не сказал, зачем везёт меня на дачу посреди зимы. А уж отпускать меня домой он точно не собирается. Но мне приходится ему доверять, другого выхода нет.

Беру бутылочку и читаю надпись на этикетке.

— Сколько ребёнку месяцев?

— Шесть.

— Возьмём вот эту. Одну?

Он пожимает плечами, и в этом жесте столько тоски, что моя догадка кажется солёной на вкус. Как слёзы.

— Это для ребёнка твоего брата, да? С твоим братом что-то случилось?

АД хмурится, кидает в тележку связку погремушек и спешит к кассе. Мои вопросы остаются без ответа.

Перекладывая купленное в пакеты, я замечаю, что АД купил массажный крем. Даже под прицелом пистолета я не позволю ему притронуться к больной руке.

АД платит. Отбирает мою сумочку и кладёт в один из пакетов.

— Когда вернёшься к себе домой, тогда и расплатишься, — усмехается. Недобрый у него смех. — А пока за тебя буду платить я. Больше этот вопрос не поднимай.

А потом мы приехали в место, которое я с первого взгляда окрестила бандитским посёлком. Один забор чего стоит — в полтора человеческих роста, кирпичный. А дом — вообще крепость, построенная, чтобы выдержать натиск армии викингов. Только что ров не выкопан вокруг забора, а так — полная военная готовность. Судя по нетронутому снегу, на этих так называемых дачах мало кто зимует, и это радует. Друзей я не ищу.

Ввалились в дом, пропахший зимней свежестью и смолой. Я тут же приземлилась на диван, с любопытством наблюдая за АДом. Разбирая покупки, он смотрел на меня с укором.

Хоть я и согласилась на это похищение, но помогать ему не собираюсь.

Пока АД возился с пакетами, я рассматривала кухню. Совмещённая с гостиной и столовой, современная, чистая, жалюзи на окнах. Скудный зимний свет заползает внутрь, выливаясь на деревянный пол. Из мебели — обеденный стол и диван, лаконичное убранство. Дом закоренелого холостяка.

Посреди гостиной — самая настоящая печка в лучших традициях русских сказок.

АД следил за моим взглядом.

— Дом отапливается, но я люблю открытый огонь.

Охотно верю: АД из тех мужчин, которые с удовольствием играют с огнём.

Будь на моём месте вежливый человек, похвалил бы дом или хотя бы печку, но в наших с АДом отношениях вежливость неуместна. Поэтому я просто пожимаю плечами.

Я не собираюсь хвалить его дом, да и вообще не напрашивалась в гости. Я поехала с ним, потому что он не оставил мне выбора.

Ладно, не буду врать, выбор у меня был. Я могла убежать к соседям, могла всерьёз воспротивиться и позвать на помощь. Могла заорать на весь супермаркет.

Я поехала с АДом добровольно, потому что мне негде жить. Моя прошлая жизнь вытолкнула меня на леденящий холод, а новая жизнь отказывается открывать двери.

Так что никто меня не похищал, не в этот раз. Наоборот, мне нужно именно такое Событие с большой буквы. Неожиданный поворот, смена обстоятельств. Без этой встряски, боюсь, я бы так и не слезла с дивана.

А теперь я на бандитской даче. В заснеженном пригороде. Наедине с мужчиной по прозвищу АД, который однажды, миллион событий назад, пригвоздил меня к полу одним осязаемым взглядом. Тогда, в лифте он сказал, что я в безопасности. А теперь… Почему он привёз меня в заснеженный посёлок? Чтобы спрятать от Седова?

У меня дачи нет и не было, мы с родителями жили небогато. Всего хватало, но без излишеств. Нам незачем было скрываться за кирпичными заборами в полтора роста высотой. В нашем городке не ожидалось нашествия викингов, да и маньяки типа Седова тоже не водились.

Разложив продукты, АД ушёл за дровами.

— Выбери себе комнату и распакуй вещи, — приказал, оглядываясь.

Забавно, когда тебе приказывают. Я бы накричала на него, но мне лень. Интересно наблюдать за ним, таким незнакомым и непонятным. Таким донельзя уверенным, что он сможет взять мою жизнь под контроль.

Возникает чувство, что моё общество ему в тягость. АД вздыхает после каждой фразы. Выдавливает слова с усилием, как зубную пасту в конце тюбика. Для меня его хмурая компания — тоже не подарок, но, как минимум, хочется разобраться, зачем он приволок меня на дачу. Если собирается закопать в лесу, то не раньше, чем через неделю, уж очень много купили еды.

Я не стала бунтовать, поднялась наверх и выбрала спальню. Их всего три, и сразу ясно, какая из них хозяйская. В ней кровать такого размера, что с неё можно запускать космические корабли. Похоже, АД сбегал с дачи в дикой спешке: простыни и подушки разбросаны по всей спальне, только что на лампе не висят.

Бесшумно прикрыв дверь, я выбрала спальню подальше от его. Бросила на пол мешки с одеждой — вот и устроилась. Распаковываться не собираюсь. Одной рукой складывать вещи — умаешься, да я и не планирую задерживаться на так называемой даче АДа. В АДу, короче.

— Эй! Ты дома?

Женский голос.

Ну вот, началось. Дачные девочки услышали о возвращении классического плохого парня и прибежали за ним охотиться. Сижу тихо, не шуршу мешками, вдруг обойдётся? Девицы залезут прямо к нему в постель и будут тихо лежать, ждать клиента.

Откуда во мне столько злобы?

— Эй! Адик! Ты наверху?

Адик!! С ума сойти можно.

— Я слышала, как ты шуршишь. Не заставляй меня подниматься наверх с ребёнком!

А вот и так называемый соседский ребёнок. Пришёл вместе с мамашей навестить «Адика».

Вздохнув, я вышла к лестнице и остановилась на верхней ступени. Снизу на меня смотрела миловидная женщина с ребёнком на руках. Упитанный, забавный, как раз подходит под шесть месяцев.

— Ой, это ты! — женщина поправила выбившиеся из-под шапки светлые волосы и стряхнула снег с сапог. — Ты — Лера, девушка, которая болеет, да?

Девушка, которая болеет. Ну и прозвище, похуже, чем АД.

— Да.

— Извини, что помешала. Я — Женя. А где АД?

— Вышел за дровами.

— Столько снега намело, что еле дошла. Он бутылочку купил?

— Да.

Нехотя спускаюсь вниз, стараясь не встречаться с женщиной взглядом. Я — девушка, которая болеет, мне всё дозволено. На таких, как я, не смотрят в упор.

— Будь добра, подержи Гришку, пока я сниму дублёнку.

Женя пытается всучить мне малыша, а я в ужасе отступаю. Не удержу одной левой. Не удержу! Нет!

— Нееет… — растягиваю слово, выстреливая истерическими нотками. Спотыкаюсь и плюхаюсь на диван, глядя в голубые детские глаза.

— Не приставай к Лере! — морозный окрик АДа из дверей. Даже ребёнок вздрагивает от гнева в его голосе.

— Я… Да я не знала… не сообразила… — пытается оправдаться Женя, как и я, оглушённая резким вторжением АДа и его криком.

— Всё в порядке, — неловко извиняюсь я. Мне стыдно перед Женей. Ведь я могла нормально сказать, что боюсь не удержать ребёнка одной рукой, а вместо этого меня переклинило. Аж на диван свалилась.

АД бросает на пол охапку дров, скидывает куртку и пытается согреть руки дыханием.

— У Леры болит рука, — говорит чуть мягче и виновато косится на испуганного ребёнка.

— Извини, Лера! — Женя отдаёт мальчика АДу и снимает дублёнку, открывая взгляду приятные округлости, сохранившиеся после родов. — Целый день наедине с Гришкой, аж мозги набекрень. Не соображаю, что говорю. Посижу с вами хоть часок, а то с ребёнком всё «сю-сю» да «хи-хи», и я скоро разучусь говорить по-человечески.

АД смотрит на меня, словно спрашивает разрешения. Он и вправду ненормальный. Дом — его, знакомая — его, я-то тут при чём? Как будто я заставлю их выгнать! С какой стати? Пусть они остаются, а вот я уйду. Мне не до общения.

— Приятно было познакомиться.

Выдавив улыбку, я поднимаюсь наверх.

Какого, спрашивается, чёрта он привёз меня на дачу? Прикопает где-нибудь под сосной, чтобы не мучилась?

За окном — занесённые снегом дома, заборы и глухой лес. Тоже мне, дачи. Мужики собираются на выходных, пьют пиво и меряются высотой забора, вот тебе и дача.

Что я здесь делаю?

Только если… а вдруг Седов действительно задумал очередную месть, и АД решил меня спрятать?

От этой мысли закружилась голова. Та «операция» на складе, её не забыть. Иногда ночью просыпаюсь на импровизированном операционном столе и вижу над собой карие глаза моего мучителя в прорезях маски. После этого уже не заснуть. Купаюсь в холодном поту и до боли прикусываю губу, чтобы не закричать.

Любое напоминание о прошлом отзывается во всём теле спазмом паники.

В комнате делать нечего, поэтому я забираюсь в постель. Закутываюсь с головой и стараюсь ни о чём не думать.

Снизу раздаются тихие голоса, звон посуды, детское хныканье. Батарея булькает теплом, и я постепенно отогреваюсь. Сон не приходит, но общаться с чужими людьми не хочется.

Что я делаю на даче незнакомого мужчины?

Торопливый стук — и АД появляется в дверях, не дожидаясь моего «Войдите». Осматривает комнату и, заметив мешки с одеждой, недовольно поджимает губы.

— Ты не распаковалась.

Молчу.

— Пойдём готовить еду.

Не двигаюсь.

— Лера, это не вопрос. Поднимайся! — АД сдёргивает одеяло и подаёт мне руку. — Быстро!

Поднимает меня с кровати и подталкивает к двери.

Наверное, мне хотелось, чтобы он за мной пришёл. Чтобы выдернул из постели и из заточения в себе и заставил бороться. Я не хочу быть слабой и нуждающейся, но я не знаю, как выпустить из себя боль. «Болепускание» вместо кровопускания. Не могу избавиться от отчаяния.

И больше всего я боюсь узнать, что останется после того, как боль уйдёт. Боюсь встречи с пустотой.

Мы толкаемся на кухне. Втроём. Малыш лежит на диване, окружённом баррикадой из стульев. Женя режет салат, АД пьёт пиво. Отличное разделение труда.

— Ты голодная? — спрашивает Женя. Говорит приветливо, но не улыбается. Она почти совсем не улыбается, даже когда разговаривает с сыном.

— Нет, спасибо, — отвечаю тихо.

Я не знаю, что делать на кухне, мне здесь не место. Медленно отступаю к холодильнику, прижимая больную руку к груди. Трусь лопатками о холодную поверхность и смотрю под ноги.

— Лера голодная, — говорит АД между глотков. — За весь день съела один бутерброд.

— Неправда, — возражаю из вредности.

— Что ты ела?

— Не твоё дело, АД.

Я веду себя, как ребёнок. Гриша — и то более уравновешенный.

Тут же смущённо смотрю на Женю, но она не обращает внимания на мою грубость.

— Поможешь мне, Лер? — Суёт мне в левую руку пачку куриных грудок. — Сполосни и положи на сковородку. Потушим в соусе со специями, а потом добавим рис. Подойдёт?

Голодное урчание в животе выдаёт меня с головой. Но никто не смеётся, даже не улыбается.

Только ребёнок гулит на диване, лёжа на животе распластанным лягушонком. Пытается ползти, хватается пальцами за пелёнку и пускает пузыри. Упорный, мне бы у него поучиться.

«Сполосни и положи на сковородку».

Кладу упаковку на разделочную доску, протыкаю пальцем плёнку и достаю куриную грудку. Тут же жалею, что не включила воду, потому что теперь рука грязная. Кладу грудку обратно, сдавливаю кран между предплечьем и гипсом и пытаюсь повернуть.

АД ставит пиво около раковины и прислоняется к моей спине. Медленно, слишком медленно, чтобы это было всего лишь попыткой помочь. Обхватывает левое предплечье и гипс на больной руке. Стоит, прижавшись, повторяя мою позу. В кухне слишком тесно, слишком жарко. Слишком много мужчины за моей спиной. Он просто помогает включить воду, но в моей голове этот момент прокручивается, как замедленный кадр, и я не могу вырваться из странного оцепенения. Как в лифте. Женя щебечет что-то по поводу пользы имбиря, не замечая странной сцены за её спиной. АД включает воду, проверяет температуру и моет мою здоровую руку.

В этот момент Женя оборачивается и вскрикивает, и я тут же заливаюсь краской. Пытаюсь вырваться, но только ближе прижимаюсь к АДу.

— Прости меня, Лера! — причитает Женя. — Не знаю, что у меня с головой. Тебе не справиться одной рукой, а я, дура, всучила тебе курицу.

— Ничего страшного, — отвечает АД в мои волосы. — Я помогу Лере, а ты займись рисом.

Женя продолжает извиняться, а я мечусь из стороны в сторону, вырываясь из рук АДа.

— Не дёргайся! — ругается он и выпускает меня на свободу. — Лучше налей на сковороду масла.

Я выбираю глубокую сковороду, наливаю масло и слежу за мужчиной, которого не знаю. Совершенно не знаю. Подпускаю слишком близко к себе, повинуясь инстинктам, которых раньше не замечала. Доверия между нами нет и быть не может. Но есть глубокое, ноющее чувство, толкающее меня к АДу. Его легко спутать с влечением, но дело не в сексе. Хотя… Нет, это другое. Инстинкт выживания. Уверенность, что АД знает путь к моему спасению и подскажет мне, как выжить. Как пройти через пустоту и пробудить в себе жизнь.

* * *

Мы обедаем молча, и только ребёнок разбавляет тишину. С чужими людьми легче, они меня не знают. Они понятия не имеют, какой я была, какой могла стать. Им не известны обещания моего прошлого и блеск талантливого будущего.

После обеда мы убираем со стола, все вместе. Потом Женя садится на диван, берёт ребёнка на руки и следит за АДом. Тот решительно указывает мне на стул.

— Сядь, Лера.

Я неохотно подчиняюсь, и теперь Женя следит за нами обоими, словно предвидя неизбежную схватку. АД небрежно кидает на стол списки упражнений и достаёт пакет с игрушками.

— Делай упражнения!

— Отстань от меня!

АД ловит меня у лестницы. За последние недели я отощала, и он с лёгкостью удерживает меня одной рукой.

— Давай не станем драться при Жене.

— Тогда отпусти меня.

— Нет.

Тащит меня обратно, насильно усаживает за стол и вываливает передо мной содержимое пакета. Женя удивлённо разглядывает предметы, особенно резиновую косточку.

АД тыкает пальцем в первое упражнение, и я недовольно кошусь на Женю.

— Обязательно это делать при свидетелях?

— Обязательно, потому что я тебе не доверяю. Завтра мне надо подъехать на работу, и Женя за тобой проследит.

— За мной не надо следить! — я пытаюсь улизнуть, но тяжёлая рука опускается на моё плечо. АД суёт мне в руки массажный крем и отходит в сторону.

— А собачья косточка зачем? — не выдерживает Женя, и я фыркаю.

— Это — вклад доктора АДа в лечебную гимнастику.

Не успела закончить фразу, как сжалась от стыда. АД пытается помочь, хотя и неумело, а я насмехаюсь.

— Не хочешь, чтобы я вмешивался, тогда действуй сама. Не сиди, не жалей себя, а действуй, — глухо выдал АД и отвернулся. Судя по напряжённым мышцам спины, мнимое спокойствие стоило ему огромных усилий.

Растираю искалеченные пальцы, осторожно массирую суставы. Слёзы переливаются через края век и капают на руки, смешиваясь с массажным кремом.

АД отходит к окну, а Женя не сводит с меня глаз. Даже ребёнок затих. Смотрит на мои игрушки широко распахнутыми глазами и жуёт нижнюю губу.

Пытаюсь сжать мячик. Противный писк, слабый, как я. Раз, два, три. Нет, «три» не получилось. Сжала чуть-чуть. Упущено много времени, ведь я фактически отказалась от правой руки.

Перебираю крохотные шарики, пытаюсь переложить из одного стакана в другой, чтобы тренировать ловкость. Стараюсь, но ничего не выходит. Пальцы не смыкаются, и я не могу подобрать шарик. Чуть сгибаю пальцы, придерживая гипс, — вот и всё, на что я способна (4).

Моё тело предало меня, подпустило врага, и я отказала ему в прощении. Забросила реабилитацию. А теперь мои пальцы застыли в неповиновении.

Слёзы кончились, от усилий на лбу выступил пот.

— Тебе больно? — АД подошёл ближе и заглянул мне в лицо. Отодвинул чёлку и провёл ладонью по вспотевшему лбу.

Поморщившись, я отстранилась.

АД смотрел на мою руку, на блестящие от массажного крема пальцы. От его сочувствия мне снова захотелось плакать. Как он может работать на Седова? Как??

— Если больно, остановись, Лера. Я записал тебя на приём к врачу — послезавтра в частной клинике при твоей больнице, где ты начала курс реабилитации. Если надо, можем съездить раньше. Только скажи, и я отменю встречи на работе.

Он записал меня на приём к врачу. К моему врачу. Невероятная наглость. Невероятная и немного трогательная наглость. От действий АДа, от его внимания в груди разливается тепло — гремучая смесь гнева и благодарности.

— Терпимо. До вторника доживу.

Я снова попыталась согнуть пальцы.

— Господи, я не могу на это смотреть. — Подхватив ребёнка, Женя направилась к выходу. АД поспешил следом, прикрывая за собой дверь.

— Продолжай, Лера! — приказал на выходе.

Когда АД вернулся, уже темнело. Рука ныла так, что хотелось выть. Не помогла ни грелка, ни таблетки. Как я могла до такого опуститься? Почему позволила себе сдаться?

Сидела на диване, нянчила руку и ждала. Его, АДа. Как собака — хозяина. Чужой дом наблюдал за моей неуверенностью, давил тишиной. Я переехала в жизнь АДа, и здесь царят незнакомые правила. А в моей жизни звучали только отголоски прошлого, которые я пыталась заглушить бездействием.

Вернувшись, АД зашёл в столовую и пригляделся ко мне. Оценивал, изучал, как рентгеновский снимок.

— Одевайся, Лера, выйдем на прогулку.

— Уже темнеет.

— Мы ненадолго. Одевайся.

Мы обошли вокруг бандитского посёлка, я насчитала почти сорок домов. Машин всего десяток, большинство владельцев дач живут в городе.

— Без меня по посёлку не ходить, — приказал АД. — Поняла?

— Да.

— Завтра мне надо на работу. Постараюсь вернуться пораньше, но у меня много дел.

— Да уж как-то справлялась без тебя всю жизнь. Думаю, что и завтра не окочурюсь, — говорю бодро, с усмешкой, а сама волнуюсь. Без АДа мне нечем заполнить пустоту моих мыслей. Справлюсь ли? Или снова опущу руки и утону в жалости к себе.

— Мне нравится твой настрой. Завтра займёшься делом, не позволяй себе сидеть и кукситься. Будешь делать упражнения три раза в день. Женя придёт в одиннадцать. Не отталкивай её, займитесь чем-нибудь хоть отдалённо полезным. Кто вас, женщин, знает, чем вы заполняете время. Почитаете журналы, приготовите еду, потреплетесь.

Я не вытерпела, вспыхнула факелом. Какого дьявола он меня провоцирует?

— Отдалённо полезным?? Я — хирург, АД. Ничем «отдалённо полезным» я не занимаюсь.

Мои слова прозвучали снисходительно, со злой усмешкой. Даже изобразила кавычки обеими руками. Ничто так не управляет телом, как гнев, аж больные пальцы задвигались.

Не хочу быть такой — скандальной, злой, неблагодарной. Никогда раньше не страдала вспышками гнева. У АДа — талант вытаскивать на поверхность мои самые неприглядные качества.

АД выглядел чрезвычайно довольным моей реакцией. Значит, действительно провоцирует.

— Ты больше не хи… — начал он, но опомнился. Моргнул, остановился, пнул ногой грязный комок снега на дороге.

Давай же, АД, не стесняйся, закончи предложение. «Ты больше не хирург». Ведь ты читал копию моей карточки.

— Сейчас ты не хирург, Лера.

Он никогда не узнает, как ранили меня его несказанные слова. Каким холодом обдали. «Ты больше не хирург». Некоторые вещи нельзя говорить равнодушно, даже если они — чистая правда.

АД жесток. Очень. Режет, как… Режет, как хирург.

Говорят, на правду не обижаются. Вот и я стою и не обижаюсь, совсем. До слёз не обижаюсь.

— Утром сделаешь упражнения при Жене, вечером — вместе со мной, а днём занимайся сама. Гриша спит после обеда, поэтому Женя вернётся к себе. Если заподозрю, что ты отлыниваешь, заставлю ходить к ней домой.

Остановившись у кирпичного забора, я покрутила пальцем у виска.

— Ты вообще хоть слышал о правах человека? Ты ненормальный, АД. Я не ребёнок, чтобы принуждать меня жить по расписанию и следить за каждым шагом.

— Докажи, что можешь сама о себе позаботиться, и тогда я тебя отпущу.

— Отпустишь??? Я добровольно с тобой поехала и могу вернуться в город в любую минуту.

— Вперёд! — АД махнул рукой в сторону заснеженного леса.

Снег скрипел зимней свежестью, промораживая подошвы. За городом намного холоднее и приятнее, чем дома.

Наверное, я не хочу уезжать. АД сделал мне больно, но он же и разбудил меня, вырвал из абсолютного пустого отчаяния.

— Мне следует тебя поблагодарить, АД. Ты по-своему обо мне заботишься. Понимаю, что ты просто подтираешь следы за Седовым, но всё равно спасибо.

— Не усложняй, Лера. Всё очень просто. Ты готовишь еду, общаешься с Женей и делаешь упражнения. Через день я вожу тебя в клинику на осмотр и реабилитацию. Как только я решу, что тебя можно отпустить, наши пути разойдутся. Насовсем. Никаких «спасибо», никакой дружбы семьями, никаких открыток на Новый год.

— Зачем это тебе?

— Считай это моей причудой.

Мы подошли к дому. Внедорожник припорошило свежим снегом, и только «дворники» выделялись на белом фоне удивлёнными полосами бровей.

— Не презирай меня, ладно?

Я удивилась своим словам больше, чем АД. Мне же наплевать, что он обо мне думает, так с чего вдруг забеспокоилась?

Стряхнув снег, АД скинул куртку и зажёг свет. У него действительно красивый дом. Внутри — сосновые балки, тепло, уютно. По внешнему виду и не догадаешься, как хорошо внутри. Может, когда-нибудь скажу АДу, что мне нравится его дача, но не сейчас.

— Я не знала, как справиться с кошмаром. Я потерялась, но ты не думай, я выкарабкаюсь. Обязательно что-нибудь придумаю.

— Не надо ничего придумывать, Лера. — Забрав моё пальто, АД стряхнул снежинки и повесил его у печки. — Вообще не думай, лучше занимайся делом. Утром готовь завтрак и ешь. Плотно. Потом можешь погулять по саду, но за ворота не выходи. В одиннадцать придёт Женя, тогда сделаешь упражнения. Потом приготовите обед. Когда Женя отнесёт Гришу домой, ты снова займёшься упражнениями. Как закончишь, сделаешь ужин, и к тому времени я вернусь. У тебя не останется времени думать. Не думай, Лера. Вообще.

Неплохой совет.

Даже отличный. Почему АД не появился раньше? Почему сразу не научил меня не думать?

Остановившись в дверях, я наблюдала, как АД подбрасывает дрова в печку. Чугунная кочерга в сильной руке, зола на джинсах. Хочется подойти и отряхнуть. Или сесть рядом и сказать…

Что? Спасибо?

Как выразить, что я чувствую? Весь день бунтовала, злилась, но ведь он добился своего. Разбудил меня. Уже сделал для меня очень многое, а я позволила ему, пошла на поводу, ощущая на языке смесь благодарности и негодования.

— Сегодняшний день стал для меня большой неожиданностью. В хорошем смысле.

АД резко обернулся, словно услышав в моих словах неожиданную угрозу.

— Не придумывай. Не анализируй.

Знать бы, как. Научиться бы жить, не думая.

После душа я расчесала волосы, впервые за этот день. Длиной чуть ниже плеч, они тут же закрутились благодарными каштановыми кудряшками. Синяки под глазами — жуть. В глазах — тоска. Красота неописуемая. С чего взрослый мужик со мной носится, не знаю. Очищает свою карму, небось, уж точно не из-за моей неписанной (читай — несуществующей) красоты.

У меня было двое мужчин. Первый — однокурсник. Отличный парень, умный, целеустремлённый. Мы сразу нашли общий язык и с самого начала знали срок годности наших отношений. Нас ждали разные больницы, разные города. Невероятной любви между нами не было, скорее, качественная дружба с довеском секса. Второй парень — один из местных хирургов, мы встречались в первый год ординатуры. Ничего серьёзного, но мы друг друга понимали, а это многого стоит. Когда ты проживаешь жизнь в больничных стенах, хочется сделать её похожей на настоящую. А потом он уехал в другой город заведовать кафедрой. Я искренне за него радовалась. Всякое случается. Прощаться мы не стали. Мы хирурги, понимаете?

А я больше не хирург, и я не узнаю своё отражение. Зеркало настаивает, что я стала другой. Тени под глазами и сухость губ — они не от дежурств и не от переживаний за больных. Карие глаза выцвели от боли. Бледная кожа кажется чужой. Намёк на веснушки на плечах удивляет, потому что в моей жизни нет солнца. Снова смотрю на лицо и замечаю морщины. Горькие — у рта, усталые — на лбу. Случившееся состарило меня, выбило из меня жизнь, ту самую, которая, по мнению АДа, ещё совсем недавно переливалась через край.

Что он видит, когда смотрит на меня?

Женщину или жертву?

У меня появилось время разглядывать себя в зеркало, и это плохо.

— Ты там заснула?! — ругается АД из-за двери. — Сколько можно мыться?

Выхожу и останавливаюсь в тёмном коридоре. За моей спиной — свет, клубы пара вырываются наружу, смягчая тьму. Мы с АДом — словно герои фантастического фильма, стоящие около космического корабля. Сюрреализм. АД спускается взглядом по моему телу, задерживаясь на самых невинных его частях. Обнажённых ключицах над плотно замотанным полотенцем. Бледной коже предплечья. Гладит взглядом запястье, и я поневоле поднимаю здоровую руку, приближая к его лицу. Больную руку прячу за спиной.

И в этот нереальный момент я тянусь к его губам, неожиданно для самой себя.

Хотя почему неожиданно? АД разбудил меня, и вот — я проснулась. Получите и распишитесь.

Если он поцелует меня, если я почувствую его ответ, значит, я реальна. Я кому-то нужна. Я существую и смогу однажды построить из себя что-то новое и цельное.

АД взял меня под свою опеку, по-другому и не скажешь.

Слабость тянется к силе.

Тьма моей души — к его свету.

А если учесть мою прошлую реакцию на близость АДа, то в моём порыве уж точно нет ничего неожиданного.

Провожу сомкнутыми губами по его подбородку, целую нижнюю губу, потом примеряюсь к верхней. Сухая кожа цепляется за его губы, тянет, и я прижимаюсь сильнее. Неуверенно подаюсь вперёд всем телом, предлагая себя. Его выдох щекочет кожу.

АД не отвечает на поцелуй. Наоборот, отодвигается и неодобрительно поджимает губы. С трудом сдерживается, чтобы не оттолкнуть меня. Ещё бы, я только что видела себя в зеркале. Привидения — и те дадут мне фору.

Всё равно, что выйти к АДу с плакатом: «Пожалуйста, переспи со мной из жалости». Молодец, Лера, дожила!

Вспоминаю нашу встречу в лифте, его пальцы, бегущие по голени. Ладонь, гладящую кожу через тонкий капрон. Его присутствие, его силу, которые смели меня с ног. Тогда я была другой — счастливой, цельной. Интересной. Достойной мужского внимания. По словам АДа, моя энергия переливалась через край. А теперь я — всего лишь шелуха.

АД отстраняется и прижимает пальцы к моим губам. Решительно, без грамма нежности. Создаёт между нами преграду.

— Я привёз тебя в мой дом не для того, чтобы с тобой спать.

Он говорит это категорически. Финально.

Меня захлёстывает обида, хотя и не понятно, почему. Минуту назад я вообще не думала об АДе. Смотрелась в зеркало и чувствовала себя уязвимой. Можно сказать, что он попался под руку, и я сдалась внезапному порыву в попытке почувствовать себя живой. Предложила себя, а он отказался.

Всё равно обидно. Между нами витает странное притяжение, имени которому не подобрать. Зачем он взял меня к себе? Что случилось в больничном лифте или сегодня на кухне? Неужели это — всего лишь моя фантазия, и АД просто подтирает следы за Седовым?

АДа винить трудно. Представляю, какие дамочки его окружают. Я для него как питомец, вызывающий жалость. Хромой котёнок, которого он приволок в дом и прячет от родителей. Только прячет он меня от Седова. И от самой себя.

Обижаться не за что. АД честен со мной, и это не может не радовать. Мужчинам отказывают постоянно, и это считается нормой. А если мужчина отказывает женщине — от прозвищ не отмоется. А ведь из нас двоих именно АДу предстояла самая активная часть работы. И если я не устраиваю его, как женщина… На правду не обижаются.

Улыбаюсь АДу со всей искренностью, на которую способна полуголая женщина, которой только что отказали. Пытаюсь восстановить подобие нейтралитета.

— Спокойной ночи, Андрей.

— Меня зовут АД, Лера. Не питай глупых иллюзий, я заработал это прозвище. У меня адский характер и адская жизнь. От того, что мы с тобой переспим, ничего не изменится.

Изменится.

Обязательно изменится.

Например, я получу объяснение тому, что между нами происходит. Зачем он забрал меня к себе, какая ему разница, жива я или нет.

Точно изменится.

Уже изменилось, когда мы встретились в лифте. Изменилось, когда он привёз меня на дачу. Когда взял на себя право управлять моей жизнью. Изменилось прямо сейчас, когда я коснулась его губ. Дело не в романтике, а в том, что его уверенность держит меня на плаву.

До сегодняшнего дня я не хотела плавать, я собиралась утонуть.

Но АД пытается меня вернуть. Он заставляет меня жить. Понемногу, от завтрака до обеда, разминать застывшие пальцы, массируя в них всё ещё теплящуюся жизнь. Разгонять тёмные мысли и просто смотреть на сегодняшний день. Никуда больше.

Это очень сильно, не каждый на такое решится.

Становясь врачом, ты с самого начала знаешь, что тебе дана лицензия спасать жизни. Нести ответственность настолько громоздкую, что ноют плечи. Помогать другим становится привычкой, потребностью, порой зависимостью. Ты знаешь, как это делать, тебя учат. Для этого имеются учебники и пособия.

АД забрал меня по наитию, назвал это причудой. Всего за один день смог выбить меня из колеи, ведущей к саморазрушению. Без учебников и лицензий он держит меня на плаву. Лечит меня по собственному рецепту. Порой грубому и совершенно нелогичному, но сегодня он сработал. Расшатал меня, разбудил, а это — начало. Многие старались, но метод АДа — единственное, что смогло сдвинуть меня с места.

А это значит, что он прав, — нам лучше не прикасаться друг к другу.

Я закрылась в спальне, но осталась у двери. Прислушивалась к звукам в коридоре, словно они могли выдать мне мысли АДа. Сейчас щёлкнет замок ванной, АД включит душ, и я засну под успокаивающий шум воды. Почему он так долго возится? Почему в коридоре так тихо?

Подкрадываюсь к двери и напрягаю слух. АД мог уйти в свою комнату, мог спуститься вниз, чтобы запить моё непристойное предложение пивом. Но в доме слишком тихо. Он уехал? Не могу справиться с любопытством и бесшумно приоткрываю дверь.

АД не сдвинулся с места. Его пальцы касаются губ — там, где совсем недавно прижимались мои. Гладят. Нахмурившись, он проводит языком по нижней губе, пробуя на вкус след моего поцелуя.

Заметив меня, АД отдёргивает руку и, выругавшись, захлопывает за собой дверь ванной.

В горле нарастает снежный ком, словно катится с горы. Не я одна озадачена нашим странным притяжением. АД тоже сбит с толку. Когда мы встретились в лифте, он вёл себя странно, как и я. Его попытка спасти меня от Седова — это вообще разрыв шаблона. А теперь… Мы оба пытаемся разобраться в этой тяге. В ней есть опасность, зацепка, от которой не отделаешься. В ней скрыто то, что однажды меня ранит. Сильно.

* * *

Когда я спустилась к завтраку, АД допивал кофе. Девять утра — а он всё ещё дома, вальяжно растянулся на диване, уставившись в газету. Щадящая у него работка, мне бы такую. Не спешит по утрам, собирается возить меня в клинику несколько раз в неделю, а при этом явно не бедствует.

— Я думала, ты уже уехал.

— Надеялась?

Да, я надеялась избежать неловкого утреннего взгляда.

«Помнишь, как вчера вечером ты отказался со мной спать? Так вот, я совсем не обиделась. Ну, совсем. Нисколько. Наоборот, я рада. Всю ночь прыгала от радости».

Я и на самом деле не обижаюсь, но вчерашняя сцена встряхнула нас, нарушив баланс. Что-то должно щёлкнуть, встать на место, чтобы мы смогли продолжить наше странное сосуществование. Нас надо вправить, как сустав.

— Ты позавтракал?

— Да.

Четыре фразы — неплохо для утренней беседы. Вполне достаточно. Пусть уедет поскорее, а я займусь делом. Не знаю, каким, но дело найдётся.

Достав из холодильника яйца, смотрю на них, как альпинисты смотрят на Эверест. Хочется яичницы. Разбить яйца одной левой, отделить скорлупу, взбить с молоком, солью и перцем…

Не справлюсь.

Выпью молока. Я ж не в поход иду, зачем мне столько калорий. Молоко и банан — самое то, отличный женский завтрак.

Кладу банан на разделочную доску, ножом отсекаю концы и подцепляю край кожуры. Ногтем вскапываю белую плоть.

АД смотрит на меня поверх газеты и молчит.

— Рабочий день давно начался, — бурчу, слизывая сладкий фрукт с пальцев. АД послушно откладывает газету и поднимается на ноги.

Поставив чашку в раковину, показывает на неё глазами.

— Вымой посуду.

— Сам вымой.

Покачав головой, АД кладёт руку на моё плечо.

— Ты на меня обиделась. — Он констатирует факт без доли смущения или сочувствия. Скорее, обвиняет.

— За что? — приседаю, высвобождаясь из его рук. Я не собираюсь мыть его чашку, и это не имеет ничего общего с обидой.

— За то, что я не стал с тобой спать.

— Нет, АД, я не обиделась. — Говорю честно, приложив ладонь к груди для пущего эффекта. Приложила бы и вторую, но она не разгибается. — Вчера был тяжёлый день, и я сорвалась. Я не люблю чувствовать себя слабой. Прости. Это никогда не повторится.

«Это не повторится», — сказала я Ярославу Игоревичу после опоздания. Я сдержала слово: я больше не опаздываю на работу, потому что я на неё не хожу.

Прищурившись, АД следил за тем, как воспоминания отражаются на моём лице живописной страдальческой гримасой. Неудивительно, что он принял её на свой счёт.

— Не переигрывай, Лера, ты не сделала ничего ужасного. Ты всего лишь предложила секс, а не продала мне в рабство своего первенца. Расслабься.

— Я расслаблена.

Во мне нет ничего расслабленного. Шкурке банана от меня досталось, надо же было на чём-то выместить раздражение. Оказалось, что можно разорвать её одной рукой. Левой. На мелкие кусочки. Может, для АДа предложение секса — ежедневное дело, а для меня — нет. Я знакомлюсь с мужчиной, изучаю его характер и привычки и только потом решаюсь на близость. У меня было всего двое мужчин, и я им ничего не предлагала. Между нами нарастали чувства, доверие, интерес… и потом… постепенно…

А, хрен с ним, с прошлым. Пусть отправляется к дьяволу вместе со всем остальным. Вычистить бы банан из-под ногтей, вот задача.

Локтем выдавила средство для мытья посуды на запачканную руку и приказала себе не думать. Вообще. Как посоветовал АД. Жить, ни о чём не задумываясь.

Прислонившись к холодильнику, АД наблюдал за моими попытками вымыть руку.

— Я не собираюсь с тобой спать, Лера, — сказал так жёстко, что от внезапного напряжения у меня заныли плечи. — Когда ты уберёшься из моего дома, я вернусь к нормальной жизни, — добавил он, пристально изучая моё лицо.

Такой чёрствости я не заслужила. АД взял меня под опеку по собственной инициативе, накупил игрушек, составил расписание — а теперь напоминает, что ждёт моего отъезда. Что я — обуза.

Он противоречит сам себе.

— Я готова убраться прямо сейчас! — сжимаю зубы так сильно, что ноют скулы. Перед глазами — красная пелена, поэтому гнев уже не сдержать.

— Ты уберёшься, когда я позволю тебе убраться, — его голос прорывается сквозь сжатые челюсти.

АД испытывает моё терпение. Зачем??

Не выключая воду, я рванула к лестнице. Мыло капало с пальцев, оставляя на полу блестящие кляксы.

— Сейчас же вызову такси и уеду от тебя.

— Удачи!

— Назови адрес!

— У этого места нет адреса.

— Не может быть! Здесь есть вода и электричество, это — нормальный посёлок.

— Удачи, Лера!

Хлопнув дверью спальни, я села на постель и выругалась. Ладно, признаюсь, мне немного обидно, что АД отказался со мной спать. Меня напрочь заморозило в лифте от одного его присутствия, а его вообще не торкает. Мог бы хоть притвориться из вежливости. Даже если он и чувствует нашу странную связь, она его явно не радует. Он доводит меня, провоцирует, причём нарочно. А я-то разогнала фантазию, наивная.

— Лера! — зовёт АД от входной двери. Не собираюсь отвечать. — Лера! Я знаю, что ты меня слышишь. Я поехал на работу. Когда закончится истерика, займись делами. Помоешь посуду, сделаешь себе нормальный завтрак. Хватит плющить бананы, поешь как следует. Не забудь упражнения. Если будет скучно, можешь погулять в саду. Прошу об одном — не вымещай свой нрав на Жене, дождись меня. На мне сможешь оторваться, но ужин всё равно приготовь.

Так бы и швырнула в него вазу, как в фильмах. Жаль, на его даче спартанское убранство, швырнуть нечего. Поедем в город, куплю вазу. На будущее. Интуиция подсказывает, что она мне пригодится.

АД уехал, а я спустилась вниз. Пнула стул, с презрением глянула на грязную посуду и принялась варить кофе.

Я не поддаюсь расписанию, у АДа не получится водить меня по жизни, как марионетку. Его дурацкие планы мне не помогут. Напридумывал всякого, устроил мне «АДотерапию».

Запутал меня напрочь. Заставил захотеть неведомого, сбил, вытолкнул из колеи. Утащил к себе на дачу и теперь крутится вокруг меня, непонятно почему, и путает мои мысли. А я и повелась, дура. Напоролась на настоящего АДа. Бессердечный охранник подтирает следы за Седовым и ждёт не дождётся, когда я сгину с глаз долой.

Грубый до невозможности. А я вчера расчувствовалась, переполнилась благодарностью. Вот и получила. Высокая доза АДа. Внутривенно.

Бунтую, злюсь, а уехать не могу. С АДом плохо, а без него было хуже. Вообще никак, пустота.

Назло ему не стала завтракать. Выругалась, глядя на посуду. Имею право, я — девушка, которая болеет.

Так и сидела на кухне, читая газету, пока не услышала скрип ворот. Осторожно ступая в оставленные АДом следы, Женя шла к дому, неся в руках закутанного ребёнка. Ведь упадёт же, блин. Снега навалом, а под ним — лёд.

Я поспешила на помощь и задохнулась от холода. Как по горлу ножом.

— Давай мне Гришу, порог скользкий.

Страшно держать ребёнка, но помочь надо.

Гриша вертелся, как юла, кряхтел, прижатый твёрдым гипсом. Одной рукой не удержать, он откормленный, да ещё и одет в триста слоёв, как луковица.

— Раздень его, а, Лер? Я в туалет.

Путь от Жениного дома — несколько минут, а ей в туалет надо. Дома не могла сходить? Пусть ребёнок подождёт, авось не изжарится.

Длинная молния на комбинезоне, а наверху — две пуговицы. Крохотные, тёмно-красные с белыми точками. Мухоморы из кошмаров.

После операции я носила спортивные брюки и свитера, да и сейчас в них. Никаких застёжек, хотя проблем с ними быть не должно. Хирурги отлично владеют левой рукой, без этого никак.

Вздыхаю, кошусь на туалет. Что она там, заснула, что ли?

— Привет, Гриша, меня зовут Лера. Сейчас мы тебя разденем.

Примеряюсь к пуговице правой рукой. Никакого захвата, пальцы еле двигаются.

Женя застывает в дверях и начинает громко извиняться.

— Я опять не подумала, прости меня, Лера. После беременности мозги вообще не включить, а тут ещё недосыпание.

— Всё в порядке, Женя. Это я так, попробовала правой рукой, на всякий случай. Я хорошо владею левой.

Без труда расстёгиваю пуговицу и берусь за молнию.

А вот снимать комбинезон одной рукой трудно. Гриша крутится на диване, смеётся, считая это игрой.

— Ты — хирург, да? — тихо спрашивает Женя, глядя, как я неловко катаю её ребёнка по дивану.

— Была.

Я ничем себя не выдала. Ни всхлипом, ни печалью в голосе. Ничем, кроме одинокой слезинки на скуле, но кто считает слезинки? Если отвернуться — никто.

— А теперь?

Вопрос на миллион долларов.

— А теперь я — Лера Леонова.

— Твоя семья знает?

— Нет.

— А друзья?

— У меня нет… Знают.

Мои друзья — это коллеги. Рабочая дружба не переживает такого падения, такого разрушения. Им сказали, что я сорвалась, навредила себе, а я не стала делиться правдой. Коллеги — это не то, что друзья. Мы держимся вместе, выживаем. На этом всё. Они пытались помочь, честно. В пределах возможного, конечно. Но мы вылеплены из одного хирургического теста и прочно сидим в одной колее. Чтобы вытолкнуть меня на поверхность, потребовался АД.

Звучит забавно, да? Для того, чтобы выжить, мне потребовался АД. Я живу «в аду». Странное прозвище.

— Хреново, — вздохнула Женя.

Суммировала всю мою историю одним словом. Молодец, Женя, писательницей будешь.

— И не говори, хреново. Кофе хочешь?

Женя кивнула и забрала у меня Гришу. Села к столу, и мы все вместе играли с игрушками. Рука ныла, но я честно закончила упражнения.

— Слушай, Лера, скажи честно: АД что, действительно купил тебе собачьи игрушки?

— Да, купил. Откуда им ещё взяться?

— Обалдеть.

— Да ладно, чего уж. Собачьи или детские, никакой разницы, всё равно они пока не подходят, я еле двигаю пальцами. Надо идти в специальный магазин. Я запустила руку, теперь вот болит, надо разрабатывать с нуля. Завтра поедем в клинику, там посмотрим. АД пытался мне помочь, вот и купил мячи. Хотел показать, что нельзя бездействовать, надо хоть что-то делать. Нельзя вариться в собственном соку.

— Ему удалось тебе помочь?

— Да, удалось. Я же здесь. Сижу вот, играю с мячиками.

— Знаешь, однажды я подарила АДу кактус.

Позвякивая погремушкой, Женя вздохнула. Ушла глубоко в мысли, и мне хотелось достать её оттуда, чтобы снять налёт горя с её от природы улыбчивого лица. Хотелось удержать её на плаву, как АД держит меня.

— Ещё кофе будешь? — Я включила кофеварку.

— Нет, мне хватит. Пора заняться обедом.

— Так что там с кактусом?

— Да ничего. Ты видела в доме кактус?

— Нет.

— Вот и я о чём. Я поставила его прямо здесь, посередине стола. С мая по октябрь АД живёт на даче. Сейчас-то он приезжает только из-за меня, а как потеплеет, переезжает сюда насовсем. Он завтракает за этим столом каждый день, поэтому я и поставила кактус там, где заметно. Так вот, сама видишь: нет кактуса, сдох. Вот ты мне скажи, что надо такое сделать, чтобы убить кактус? Только если утопить. А вот АД умудрился. К чему я… АД никогда ни о ком не заботится, он — одиночка.

— А ты?.. — я не успела сдержать вопрос и поспешно извинилась.

— Да ладно, резонный вопрос, — махнула рукой Женя. — Я болтаюсь у него на шее, как камень, да ещё Гришка тут. Припёрло, и у АДа не было выбора, так как мы — родня. Моего мужа сбило поездом два месяца назад, а они — братья. Муж служил в Мурманске, мы привыкли там за эти годы. После его смерти я совсем пропала, не знала, что с собой делать. Месяц провалялась в постели, даже не причёсывалась. Кроме АДа, родни нет, уж так получилось. А он прилетел, проторчал с нами невесть сколько. Всё устроил, оплатил. Продал квартиру, оформил документы, а потом забрал нас с собой. У нас уже давно здесь дача построена, даже машина есть. Мы готовились переехать поближе к АДу, семья-таки, брат. Вот и приехали. Всё так странно, я даже толком не распаковалась.

Кофеварка тихо насвистывала, и этот звук казался чудовищным вторжением в тихое горе маленькой семьи. Вырвав штепсель из розетки, я закрыла глаза. Если сосредоточиться, если задуматься, то я найду слова. Не врачебные, не вежливые, а настоящие, человеческие. Такие, которые удержат Женю на поверхности, не позволяя погрузиться в себя.

Я не знаю, что сказать. Я не умею грубо и прямо, как АД, или мягко и тонко, как Женя.

— Мне больно за тебя. За вас всех.

— Чего уж, — отмахнулась она. — У меня есть Гришка. Тебе хуже, чем мне. Я потеряла мужа, а ты — саму себя.

Откуда этой печальной женщине известна моя тайна?

— Если хочешь кофе, придётся звонить АДу, — усмехнулась Женя.

— Почему?

— Ты с испугу штепсель выдернула, а это сбивает программу. Надо ввести код, потом нажать на всякие кнопки. На днях Гришка дёрнул за провод, так АД потом минут десять меня учил. Всё равно не запомнила.

— Не хочу беспокоить АДа, сварю на плите.

— Это не кофеварка, а робот. АД любит всякие модерновые штучки.

Женя засмеялась. Без улыбки, но тем не менее это был смех. Ещё не настоящий, но уже жизнь, прорастающая сквозь горе.

— Значит, АД и о тебе заботится.

— Мы с Гришкой — семья, это для него святое. Он всегда о брате заботился. А вот об остальных он… — Женя замялась, пытаясь найти слова потактичнее, — не особо печётся. Как о том кактусе.

Снова смех. Резкий, прорвавшийся меж сомкнутых губ.

Похоже, АД изменился. Раньше он плевал на окружающих, а теперь собирает нуждающихся в нём женщин в дачном посёлке.

— Что будем готовить?

Мы вошли в приятный женский ритм. Постукивание ножей, кипящая вода в кастрюле, хныканье ребёнка. До этого дня я и не знала, что во мне существуют зачатки женского начала, что запах еды и детский лепет могут вызвать улыбку. Искреннюю.

— Дай-ка погляжу на тебя с ножом! — подмигивает Женя. — Режь! Покажи мне, как это делают профессионалы! Только потом не будем зашивать. — Смеясь, показывает на говядину, разложенную на доске. Замечаю, что она всё приготовила так, чтобы мне не возиться, не путаться одной рукой. Даже нож положила слева от доски. — Пациент готов! Приступайте, доктор Леонова!

Опасная шутка, Женя рискует. Я могла бы сломаться, но мне почему-то смешно. Поднимаю нож, подмигиваю Грише и режу мясо левой рукой. Резать-то нетрудно, а вот удерживать мясо непослушными пальцами правой — муторно.

— Ни фига себе! — Женя удивлённо качает головой. — Я в восьмом классе сломала правую руку, так маме пришлось меня одевать и мыть. Четыре недели мучилась. А ты словно левша. Везёт же!

Осознав сказанное, Женя ахнула и в ужасе посмотрела на меня.

— Вот я дура… — прошептала слёзно.

Мне везёт?

Двадцать секунд тишины, даже Гриша затих.

С этого момента наши отношения могут пойти под откос. Необратимо.

Или наоборот.

Выбор за мной.

Я выбираю «наоборот». Искренне, без усилий.

— Да уж, блин, не то слово. Повезло по полной программе! — улыбаюсь, и Женя выдыхает с облегчением. Страх отпускает её, она моет овощи и качает головой.

— Иногда я как ляпну — потом уксусом не ототрёшь!

Я принимаю эти слова за извинение и не требую большего.

— Знаешь, что смешно? В день, когда начался этот кошмар, я действительно думала, что мне повезло.

— Да ты что? — искренне удивлённая, Женя обернулась от раковины. — Кстати, АД не рассказал, что случилось с твоей рукой.

Ого.

А об этом я и не подумала.

Сказать правду? «Работодатель АДа изуродовал мою руку, чтобы отомстить судьбе за аварию сына».

Разве такое скажешь? Момент из серии: «Как разрушить отношения одной фразой». Через эту правду уже не переступишь. Удивительно, что мы с АДом не спотыкаемся о неё каждую минуту нашего знакомства.

— Я попала в аварию. Больно, страшно, но речь не об этом. Я опаздывала на работу и встретила АДа в лифте. Думала, что начальник прибьёт меня за опоздание, а он наоборот…

— Погоди, Лера. Расскажи, как вы познакомились с АДом.

Ещё одно «ого», из которого намного сложнее выпутаться.

— Честно говоря, мы не знакомы.

— Как это?

Женя аж воду выключила.

— Так это.

Женская болтовня больше не казалась интересной. Фактор новизны истощил себя, и мне захотелось подняться наверх и забраться в постель. Не вылезать из неё до утра.

— Но он же привёз тебя на дачу? Поселил у себя… здесь… — Женя в недоумении обвела рукой кухню. Это — дом АДа, человека, который не привык заботиться ни о ком, кроме семьи. На его даче не место чужому человеку. Запутавшись в несоответствиях, Женя заподозрила меня во лжи. — Этого не может быть, Лера. АД же вроде как заботится о тебе, вон как завопил, когда я попросила тебя подержать Гришку.

Именно что «вроде как заботится».

— АД стал свидетелем аварии и пожалел меня. Когда понял, что я не справляюсь одна, решил помочь.

— На него это не похоже, — уверенно заявила Женя. — Он и с роднёй всегда держался на расстоянии, даже с братом не откровенничал. Помогал, но не церемонился. Нас с Гришкой забрал по нужде, мне совсем худо было. Так мы ж семья, я знаю АДа уже много лет. А ты говоришь, что чужая. Чтобы АД незнакомку в дом приволок и заботился о ней — это чушь. Здесь что-то другое.

— Понятия не имею, что. Мы с ним почти не знакомы.

Настроение испортилось, особенно после слов, что АД «приволок» меня домой. Как собака — дохлого зайца в зубах.

После обеда Женя с Гришей собрались домой, и я проводила их до дверей.

— Слушай, Лера, а вы с АДом… ну… того…

Вот бы рассказать ей, что вчера вечером я предложила АДу «того», а он отказался.

— Нет, мы не «того». Я сказала правду: мы едва знакомы.

Становится трудно скрывать раздражение, скорее бы они ушли.

— Поосторожнее с ним, ладно, Лер? Думаю, он сам не знает, что делает.

Глядя, как они пробираются через сугробы, я гадала, о ком Женя печётся больше: обо мне или о своём девере. Потом оделась потеплее, нашла в кладовке лопату и отправилась разгребать снег. Нельзя Жене так ходить, а когда АД вернётся, уже стемнеет.

* * *

К вечеру я приняла все возможные таблетки и металась по постели от боли. Тоже мне, врач! Сделала упражнения, а потом ещё час махала лопатой. Разошлась, разгулялась, устроила себе реабилитацию, а теперь вгрызаюсь в подушку.

— Лера! — кричит АД на кухне. Только что вернулся и ищет меня по всему дому. Хлопает дверьми, ругается, а мне не ответить. Да и не хочу, чтобы он заходил, чтобы видел, как я плачу. — Лера! — он уже на лестнице. Замер в ожидании моего ответа, а у меня как раз горло перехватило. Так жалко себя стало, что аж разрыдалась.

Не получив ответа, АД потопал к входной двери. Куда он?

Вернулся минут через пять, значит, был у Жени. Взбежал по лестнице, ворвался в мою комнату без стука и разразился такой бранью, что ушам больно.

— Неужели трудно ответить, когда тебя зовут? Я решил, что ты сбежала, собирался в лесу искать. Лера?! Что с тобой? Что за хрень? Лера!!???

Ослепляет светом, смотрит на моё скрюченное тело на кровати, на заплаканное лицо и приправляет крики очередным разрядом брани.

— Ты снег сгребала, да? На даче нет нормальной лопаты, я зимой здесь почти не бываю. Совсем ненормальная? Я по дороге купил большую лопату, приехал — а ты тут субботник устроила. А теперь воешь. Совсем ума нет?

То, что АД не умеет заботиться о других, ясно, как белый день. Мои слёзы выносят ему мозг. Напрочь. Он дёргается, не знает, что сказать, что сделать, поглядывает на дверь. Порывается сбежать.

Пнув ножку кровати, садится рядом, сжимая кулаки.

— Уйди, АД!

— Нет.

— Уйди, сказала! Мне от твоей ругани только хуже.

— Лекарство принести?

— Уже приняла.

— Грелку? Воду? Бинты?

— НИЧЕГО НЕ НАДО! ПРОСТО УЙДИ!

— Не смей выгонять меня из моего собственного дома!

Оба осипли от крика. Сидим, огорошенные, на моей постели и смотрим на больную руку.

— Мне больно, — шепчу жалобно.

— Я… я не знаю… — Встаёт, отходит к окну, пинает батарею. — Скажи, что сделать, и я сделаю.

Мучается, бедняга. Привык к действиям, не выносит женских слёз.

— Я не знаю, что ещё сделать, — признаюсь тихо. Слёзы никак не остановить. Больно.

— Кто из нас врач!!??

— Я! Именно поэтому я не умею болеть!!

АД снова пинает батарею, барабанит пальцами по оконному стеклу.

— Всё, поднимайся, я везу тебя в больницу.

Сгребает меня в охапку, тащит к двери.

— Отпусти! Там ничего не сделают!

— В больнице дадут лекарства посильнее!

Пытаюсь вырваться, цепляюсь за дверь, но АД в разы сильнее.

— Грелка! — ору я. — Мне нужна грелка погорячее!

АД ставит меня на ноги и неохотно отпускает обратно в комнату. Следит, как я отступаю, придерживая руку, и щурится.

— Лера, я хочу отвезти тебя в больницу.

— Нет, мне уже лучше. Сделай мне грелку, пожалуйста. — Вру, конечно, мне не лучше, но очень не хочу ехать в больницу.

АД возвращается через несколько минут с грелкой, которую я привезла из дома. Розовой. Обнимаю её в надежде на целебное тепло. Рука болит от плеча до пальцев, из-за необычной нагрузки, и мне зябко от боли.

АД проверяет батарею и хмурится.

— Тебе холодно?

— Немного.

— Пойдём, я разожгу огонь.

Спускаемся вниз. АД придерживает меня и тащит за нами одеяло.

— Когда ты приняла таблетки?

— Я приняла несколько. Последний раз — минут двадцать назад.

— Когда подействуют?

— Минут через десять.

— Ещё раз тронешь лопату — …

Подбрасывая в руке полено, АД задумался о возможном наказании.

Ничего не придумал или решил не делиться своими планами, поэтому промолчал, разжигая огонь.

Обняв грелку, я устроилась на диване и закуталась в одеяло.

— Ужин в холодильнике.

Я оставила АДу щедрую порцию обеда. Знала ведь, что иначе будет ругаться. Тиран.

— Упражнения делала или сразу начала махать лопатой?

— Делала.

— Посуду сама мыла или Женю заставила?

— Женя сама вызвалась. Одной рукой трудно.

— Не болтай глупостей. Ты — хирург, наверняка умеешь и узлы левой рукой завязывать.

— Умею.

— Мой посуду сама, одной левой. Всё делай сама. Поняла? Делай, а не думай. Не позволяй себе раскисать и бояться, что не сможешь. Только в пределах разумного. Лопату не трогай, мебель не двигай. Займи себя простыми занятиями.

На обеденном столе я заметила пакет из магазина медицинской техники.

— Купил мне полный ветеринарный набор? — усмехнулась.

— Завтра насмотришься. Сейчас сиди и не двигайся.

АД разжёг огонь, потянулся и устало потёр шею.

— Как Женя?

— Нормально.

— Не цапались?

— С какой стати?

— Так вы ж женщины.

— Извини, забыла. Завтра обязательно поцапаемся, оправдаем репутацию.

АД согрел ужин. Вернее, остатки обеда, но ему-то откуда знать. Не сухая овсянка — уже праздник. Устроился рядом со мной на диване с тарелкой на коленях и покосился на мою руку.

— Болит?

— Да.

Боль сопротивлялась: то затихала, то пульсировала сердцем. Сгребая снег, я прижимала лопату плечом, поэтому боль отдавала и в локоть, и выше. От непривычки, от странной нагрузки.

— Где болит?

Небрежным жестом я показала на всю руку. Вздохнув, АД развернулся лицом ко мне и положил ладонь на моё плечо. Лучше любой грелки. Устроившись поудобней, я прикрыла глаза.

— Спасибо.

АД ел, балансируя тарелку на коленях. Свободную руку держал на моём плече. Казалось, боль уходила в его ладонь, как через громоотвод. Потом снова пыталась вернуться, но он вытягивал её, удерживал в себе, не пуская обратно.

Чуть заметно поглаживал плечо большим пальцем.

Как же мне хорошо. Тепло, спокойно. Здесь, рядом с ним. Не знаю, кто он и зачем со мной связался, но мне хорошо, а это многого стоит. За такое борются, о таком мечтают.

Мы никто друг другу, но я благодарна за несколько минут покоя.

Приятное тепло пронизывает насквозь, и меня распирает от дивного «хорошо».

Улыбаясь, я наклоняю голову к его руке и трусь о неё щекой. Прикосновение отзывается во мне лёгким головокружением.

О, блин!

Догадка обрушивается на меня ледяным дождём. Это из-за лекарств! Мне хорошо не с АДом, а с чёртовой дюжиной таблеток, которые я заглотила. Вот меня и развезло. Какая удача, что я вовремя сообразила, а то чуть мурлыкать не начала.

Собираюсь незаметно отодвинуться от его руки, но АД проводит большим пальцем по моей щеке. На секунду замираю, наслаждаюсь. То ли лаской, то ли лекарством, но в этот момент мне без разницы. Меня затопило дивное «хорошо».

Главное — не издавать неприличных звуков и не ластиться к нему, как кошка.

Ещё буквально пару секунд — и я отодвинусь. Ещё…

Всё.

Насладилась — и будет.

— Таблетки подействовали, так что можешь убрать руку и есть нормально.

Я отодвигаюсь, но АД не отпускает. Чувствую на плече сильную руку. Он удерживает меня, сдвигает ворот свитера, гладит шею. На удивление нежные пальцы путаются в моих волосах. АД наклоняет моё лицо и целует в удивлённо приоткрытые губы.

Легко, невинно. Пробный поцелуй.

Он снова путает мои мысли.

— Ешь, пока горячее, — прошу его осипшим голосом, сбиваясь от волнения.

Хочется сбежать от АДа, даже таблетки больше не расслабляют. Он отказал мне вчера, а сегодня передумал? Не нашёл никого симпатичнее, завертелся на работе и решил взять то, что дают. Раз уж я болтаюсь под рукой и щедро предлагаю себя, почему бы и нет. В темноте все кошки серы.

— Ешь, — прошу снова, но он подаётся ближе.

— Умей заткнуться, Лера.

Снова целует. Вкус пива, чуть солёные губы. Облизываю их, сама удивляюсь, почему. Таблетки действуют, наверное. На солёненькое потянуло.

Отклоняюсь в сторону, смотрю на его губы, потом снова облизываю кончиком языка. Словно рисую на его губах акварелью. Точно, таблетки действуют, иначе как объяснить странную тягу.

АД остановился, следит за моими действиями, потом отворачивается и делает глоток пива. Спокойный, расслабленный, словно для него такие отношения — обычное дело. Он мне отказывает, а я его облизываю.

— Вчера ты не собирался со мной спать, а сегодня пожалел бедняжку? — вырывается из глубины обиженного эго.

— Не иначе, как пожалел, — усмехается он и возвращается к еде. — Ужин нормальный, но готовила не ты.

— Что значит «не я»?

— Не ты. Слишком вкусно, а ты не умеешь готовить.

— Я помогала…

— Завтра пытайся готовить сама, а Женя пусть руководит, — перебил меня доморощенный тиран. — Если будешь занята на кухне, то не полезешь сгребать снег и не станешь думать о всякой ерунде. Сладкое будешь?

— Ты же не ешь сладкое?

— Не ем. Я тебя спрашиваю, будешь?

— А есть что-то новенькое?

АД поднимается с дивана и приносит мне картонную упаковку с куском шоколадного торта. Роскошь! Жадно сглатываю, и он смеётся и качает головой.

— Ты как ребёнок, словно нормальной жизни не знала.

А может, и не знала. Я жила мечтой, не замечая ничего другого, а это чревато. Когда мечту отбирают, остаётся пустота.

Зато сейчас эту пресловутую пустоту можно заполнить шоколадным тортом. Безумно вкусным, воздушным, с орешками и желе. И муссом. Божественно.

Наслаждаюсь сладким, но не могу оставить сказанное АДом без ответа.

— Я была счастлива. По-настоящему. Жила мечтой, а теперь у меня её отобрали.

Внезапно шоколад показался горьким, и я отодвинула торт в сторону.

— Найдёшь новую мечту. — Допив пиво, АД направился к холодильнику.

— Я не знаю, как ищут мечту. Она у меня просто была — и всё. Я не умею искать.

— Научишься. Скажем так: я тебя не отпущу, пока не найдёшь. Так что поторапливайся.

Не спрашивая, АД налил мне стакан молока. Как ребёнку.

— Женя сказала, что ты убил её кактус.

— Вы, женщины, как слоны, ничего не забываете. На кой мне кактус? Я его даже не заметил, а Женя обиделась.

Допив молоко, я прилегла на подушки.

— Завтра в городе я куплю тебе кактус.

— Только кактуса мне и не хватает, — пробурчал он сквозь улыбку и снова устроился рядом. — Тебя хоть поливать не надо.

— Вот мы и узнали, от чего умер кактус, — сонно хихикнула я. — Ты его утопил. И меня ты однажды утопишь. Как кактус.

— Сколько ж ты таблеток заглотила, кактус?

— Мно-о-го.

Я заснула на диване, лелея ноющую руку. АД сидел рядом, уткнувшись в компьютер, левая ладонь на моём плече.

* * *

— Будешь спать на диване — придётся рано вставать, — заявил АД, разбудив меня чавканьем кофеварки. Выплюнув в чашку крепкий напиток, та притихла под рукой хозяина. — Поднимайся, Лера, у нас на сегодня большие планы.

Звучит удручающе. Судя по всему, на работу АД не собирается.

— Непыльная у тебя должность — день на работе, день — отдых. Что ты делаешь для Седова? Ты охранник?

Глупо думать, что АД ответит на такой вопрос.

— Я охраняю его коллекцию марок. Поднимайся, Лера, пора делать завтрак.

— Твоя очередь, я вчера делала обед.

— А ты будешь сидеть на диване и задавать дурацкие вопросы? Нет уж. Отвари яйца, нарежь, заправь майонезом и сделай мне два бутерброда с чёрным хлебом.

— Рабовладелец!

— Если и рабовладелец, то неудачный. Рабыня из тебя никудышная, никакой пользы.

Я положила яйца в кипящую воду, даже время засекла, но отвлеклась на статью в газете. Такое случается всё чаще и чаще — пытаюсь сосредоточиться, но мысли уплывают неизвестно куда.

Когда очнулась, АД резал варёные яйца и перекладывал в глубокую тарелку.

— Уже сварились? — Тупо глядя на часы, я попыталась вспомнить, как давно закипела вода.

— Цыплята вылупились и пошли в школу. — Достав майонез, АД сделал три бутерброда и протянул один мне. — Ешь, горе-повар.

— Я не повар, я… Лера.

— Да уж. Не рабыня и не повар.

— Я никогда не стремилась быть женой. У меня был другой путь…

— Наслышан о твоём пути. Хватит себя жалеть, лучше ешь бутерброд да пошевеливайся.

После душа АД потребовал, чтобы я «нормально» оделась. Приготовившись услышать нелестные эпитеты в свой адрес, я скрестила руки на груди и отошла к стене. Пусть сам меня одевает, если стыдно везти в город, как есть.

— Я не собираюсь для тебя наряжаться!

— Наряжаться? — не понял он. Вывалил одежду на кровать и, критически её осмотрев, повернулся ко мне. — В это?

Ну вот, начались наезды на мой гардероб. АД — настоящий эксперт по чередованию кнута и пряника.

Держу себя в руках, стараюсь. Если взорвусь, он будет провоцировать сильнее.

— Моя одежда тебя не касается. Я не собираюсь прыгать перед тобой в юбке, из-под которой видны гланды.

— Гланды? — АД смеётся надо мной, а я ничего не могу с собой поделать. Злюсь. Как он умудряется с такой лёгкостью меня раздражать? Аж слова путаю.

— Не гланды, а… не имеет значения. Оставь мою одежду в покое.

Не оставил. Выбрал юбку до колена, рубашку и тёплый пиджак. Всё для того, чтобы я не ленилась — молнии, пуговицы, колготки.

— Не переставай быть собой из-за того, что случилось, — сказал серьёзно. Очень серьёзно, я аж задержала дыхание. Так тепло стало внутри, словно чаю глотнула. Слова АДа осели, нашли своё место. Я о них ещё вспомню.

— Поэтому надень своё обычное тряпьё, — продолжил он, убив трогательный момент.

Попробуйте одеться одной рукой. Муторно, особенно натягивать колготки. Дёргаюсь, как паяц в мультике, ругаюсь. Беспомощность раздражает. Капрон цепляется за обкусанные ногти. Каждое движение напоминает о случившемся.

— Не думай! — крикнул АД из коридора. — Я отсюда слышу, как скрипят твои мысли. Прекрати!

Наивная, я решила, что на этом мои мучения закончатся. Как бы не так.

Когда мы спустились вниз, АД поставил передо мной лак для ногтей. Ярко-красный. Где только нашёл?

— Я зайду к Жене, а ты пока накрась ногти. Каждый раз перед поездкой в город будешь делать то же самое.

— Знаешь, что…

Во мне разгоралась буря, поднималась чёрными, жгучими волнами. Главное, чтобы не разразилась слезами. Как же он жесток! Так нельзя. Не со мной, не так скоро.

Отвернулась от него, изо всех сил стараясь сдержать крик. Не смогла.

— Ты надо мной издеваешься! Мало того, что твои ребята меня искалечили, так ты теперь сам измываешься надо мной при каждой возможности! Псих! Бессердечный!

Взбежав по лестнице, я зацепилась гипсом за дверную раму и взвыла от боли. Упала на кровать и зарыдала. Слёзы пришли весенним ливнем, до хрипоты, до икоты. Их накопилось столько, что промочила одеяло. Кто бы знал, какие запасы имеются.

Ведь вчера вечером АД был совсем другим, почти человеком. Что случилось? Зачем он так жестоко меня провоцирует?

Проревелась на славу и, всхлипывая, присела на постели. Голова кружится, в висках пульсирует боль, глаза распухли до щёлок. Как день начнёшь, так и…

— Ты плакала после того, что случилось?

АД сидел на стуле у окна. Я и не заметила, как он вошёл.

— Да, плакала, но не так… не так мокро.

Трудно поверить, но одеяло промокло насквозь.

Я попыталась улыбнуться. Лицо онемело от рыданий, поэтому гримаса получилась кривой.

АД водил ребром ладони по подоконнику. Если он и осуждал меня за несдержанность, то не спешил читать нотации.

— Воды принести?

— Принеси.

АД высидел мою истерику и не сбежал. За такое надо орден давать.

Подав стакан, мой мучитель вернулся на место у окна.

— Зачем ты надо мной издеваешься? Это жестоко, АД.

— Я предупреждал тебя, что я жестокий.

— Вчера вечером ты был другим.

— Устал на работе, вот и дал слабину.

— Тогда почему не оставишь меня в покое? Отвези меня домой, я не твоя забота. Не стоит отрабатывать грехи Седова.

— Я не отрабатываю чужие грехи. Никогда.

— Отпусти меня, АД. Я вижу, что ты стараешься мне помочь, но у тебя ничего не выйдет. Вроде в начале что-то получилось, тебе удалось меня отвлечь, но теперь мы зашли в тупик. Мы слишком разные, и твои методы мне не подходят.

Постукивая пальцами по подоконнику, он смотрел в окно.

— Отпусти меня, — прошу.

— Нет.

— Почему?

Скрестив руки на груди, он закрыл глаза. Судя по напряжённой позе, пытался сдержать адский характер.

— Ты действительно хочешь уехать домой?

Домой.

Съёмная квартира. Холодное пристанище для одинокой женщины на три-четыре ночи в неделю. Остальное время я проводила в больнице.

— Я не особо стремлюсь вернуться домой, но это не значит, что я хочу остаться здесь.

— Ты поедешь к родителям?

— Нет.

Взвалить на них ношу моей несостоявшейся жизни? Ни за что.

— К друзьям? К любовнику?

Прищурившись, АД следил за моими размышлениями.

Представляю, как я без предупреждения завалюсь домой к одному из бывших. Хотя они даже не узнают о моём приезде. Небось оба на дежурстве.

— Не имеет значения, куда и к кому я поеду. Важно, что я уеду от тебя. С тобой слишком сложно. Ты встряхнул меня, привёл в чувство, и я очень за это благодарна. Дальше я справлюсь сама. С тобой всё равно не получится.

— Ты тоже не подарок.

— Тогда отпусти.

— Куда ты пойдёшь, Лера?

Он действительно хотел знать. Понять бы, зачем и с какой стати он ко мне привязался.

— Не знаю. Я что-нибудь придумаю.

Если бы АД был со мной помягче, если бы я могла с ним нормально поговорить… Но он слишком странный. Непоследовательный. Вроде заботится обо мне, а порой чёрствый, как камень. Жестокий.

Попробую ещё раз.

— Мне больно. — Нахмурившись, АД посмотрел на мою руку. — Нет, болит вот здесь. — Я приложила руку к груди. — И я не знаю, что с этим делать. Ты пытаешься сделать как лучше, толкаешь меня вперёд, но слишком сильно. У меня была жизнь, у меня был план. А теперь всё разрушено, и мне плохо. Я не могу двигаться так быстро. Ты задаёшь темп, от которого у меня едет крыша. Понимаешь?

Неразбавленная тишина между нами. Сплетённые мысли, сплошное непонимание. Нужен хоть какой-то посторонний звук — тиканье часов, шипение кофеварки. Без них мы слишком наедине.

— Я понимаю, Лера.

Хотелось бы в это верить, хотелось бы зацепиться за нашу связь и сделать её чем-то добрым. АД заботится — я отвечаю тем же. Мы улыбаемся, поддерживаем друг друга. Так бывает, когда люди приходят на помощь и искренне желают друг другу добра. Бескорыстно. Именно так он помогает Жене. У них всё получается намного проще, без трений и стычек. АД позволяет ей жить в её темпе, не навязывает свой. Не провоцирует.

Вздохнув, АД покачал головой.

— Придёт время, и я тебя отпущу. А пока умойся и иди красить ногти.

Что???

Это он называет пониманием?

АД отвёл меня в ванную и проследил, пока я умывалась. Потом сел рядом за кухонный стол и пододвинул лак для ногтей. Хоть бы к Жене ушёл, садист. Он не способен меня понять.

С правой рукой я справилась нормально, а вот с левой… Могла с таким же успехом окунуть кончики пальцев в лак.

Уже не плакала, стало всё равно. АД чёрствый. У него действительно адский характер. Хорошо, что он отказался со мной спать, я бы очень об этом пожалела.

АД внимательно осмотрел мои ногти, хмыкнул, но не позволил смыть лак.

— В следующий раз получится лучше, — пообещал уверенно.

Запихнул меня во внедорожник, и мы отправились в город. Пока заправлялись бензином, я смотрела на АДа сквозь тонированное стекло, безуспешно пытаясь прочитать его мысли. Думает о чём-то своём, меня вообще не замечает. Чёрствый кусок… того самого. Я ему покажу! Думает, я полная дура, и мною можно манипулировать. Бутерброд ему сделать, видишь ли. Ногти накрасить.

Человеческим языком попросила его сбавить темп, а он прёт, как революционер на баррикаду.

Уйду. Сбегу. Пока не знаю, куда, уж точно не домой, но сбегу. АД поймал меня в момент слабости и измывается. Давит изо всех сил и плюёт на мои чувства.

Мне не нужно жестокое излечение. Мне больно.

— Мне придётся заехать на работу, — сообщает он, вернувшись в салон.

— Нет! — паника сразу берёт за горло.

— В офис, Лера. У меня есть офис — здание, в котором работают обычные люди, с которыми ты не встречалась. Седова и его охраны там нет. Мы заедем всего на пару минут.

АД позвонил сотрудникам, но я не прислушивалась к разговору. На самом деле мне не интересно, кем он работает. Достаточно знать, что он связан с Седовым. Этот камень преткновения не обойдёшь, поэтому однажды наши дороги разойдутся. Если и не сегодня, то очень скоро. В мыслях не укладывается, как АД может работать на такого морального урода и при этом помогать мне. По-своему, неуклюже и жёстко, но всё-таки помогать. С АДом очень сложно, в его поведении нет ни чёрного, ни белого. Сплошные полутона.

Мы подъехали к невысокому зданию, и на крыльце мгновенно нарисовалась молодая девица на каблуках смехотворной высоты. Бренд «Сломанная лодыжка». В таких невозможно передвигаться. Держу пари, что она вышла в тапочках и переоделась на крыльце, чтобы красиво стоять. Роскошная девица, ухоженная, уж она пальцы в лак не окунает. Обхаживает АДа, наклоняется к нему. По росту чуть ли не выше его на этих модных ходулях. Смеётся, откидывает голову назад. Боюсь, шею свернёт, а мне потом оказывать первую помощь.

Я не ревную, куда мне до такой, но неприятно осознавать, как жалко я выгляжу. Без косметики, в старой вязаной шапке, да и на пальто я уже месяца два как пристально не смотрела. Такое ощущение, что я каталась в нём по полу в обнимку с котом. Уж чего не было, того не было, но шерсть откуда-то взялась.

Отряхиваться не стала, я не пытаюсь состязаться с его девицами. АД чётко дал понять, что не видит во мне женщину, так на фиг стараться.

На крыльцо вышла ещё одна девица, постарше, в нормальных туфлях. Лучше бы тоже на ходулях, было бы над чем посмеяться. С АДом произошла моментальная трансформация — оживился, принялся болтать, размахивать руками. Совсем другой человек. Улыбается, блин, причём так радостно, словно она ему квартальную премию вынесла. Или сына из роддома. Стоят совсем рядом, смотрят на планшет в её руке, оживлённо болтают.

А рядом со мной АД мрачный и вечно чем-то недовольный. Какого чёрта он ко мне пристал? Совесть замучила?

Надоело на них смотреть и злиться. Мне есть, о чём подумать, и я не собираюсь страдать всякой фигнёй. Я не такая, я адекватная. Однажды я была адекватной и намереваюсь снова такой стать.

Открыла дверь машины и выскользнула из салона, благо сумочка с собой. Пусть АД оставит мою одежду на память. Как он её назвал? Тряпьё? Похититель хренов. Он мне не указчик.

Пригнувшись, пробежала между машин и вышла на проспект. Остановлюсь в гостинице и решу, что делать дальше. АД не сможет меня найти, да он мне и не нужен. Я бы и без него справилась. Вот только поразрушалась бы ещё недельку-другую, а потом встала, поправила корону — и вперёд.

Запрыгнула в автобус, вышла через пару остановок, чтобы уж наверняка не нашёл. Зашла в кафе, чрезмерно довольная собой. Надо же, сбежала. Удалось. Всё оказалось намного проще, чем думала. АД так убедительно распинался, что не отпустит, и я поверила. Думала, только открою дверь — меня оглушит сирена, и отовсюду посыплются спецназовцы. А он даже не запер машину. Открыла дверь и ушла, не привлекая постороннего внимания.

Докажу АДу, что справлюсь и без него.

Научусь сохранять оптимизм, придумаю себе новую жизнь.

Не собираюсь мириться с его жёсткими приёмами и приказами. С его бредовым расписанием.

Он мне не нужен, я всё сделаю сама. Прямо сейчас начну.

Только вот не знаю, как.

Радостное настроение длилось минут десять. После этого я уткнулась в большой вопросительный знак моей жизни и потеряла запал. Перегорела слишком быстро, как дешёвая лампочка.

Всего два дня — а я подсела на АДа, как на наркотик. На его требования, на поддержку, порой странную, порой жестокую, но единственную, которая со мной сработала. Кто бы знал, почему. Подсела даже на его идиотское расписание, которому пока и не пробовала следовать. Мой посуду, делай упражнения, болтай с Женей, готовь, гуляй. Как робота программирует.

Без АДа меня засасывает обратно в страдания, и я боюсь стать жалкой. Противной самой себе. Сколько длится горе? Как долго прощаются с прошлым? Может, вернуться на диван и переждать острую фазу?

АД протянул мне руку помощи. Грубую и жёсткую, но искреннюю. Он добился со мной того, что я не смогла сделать сама.

С ним тяжело, но без него хуже. Намного.

— Ой, бедняжка, что же у тебя с рукой-то! — Поставив на стул увесистую сумку с покупками, старушка погладила меня по голове, зацепив узловатой рукой выбившиеся из-под шапки кудряшки. Сижу в тёплом кафе и даже не разделась. Так глубоко задумалась, что не помню, заказала еду или нет.

— Ой, девочка моя, нельзя так! — причитала старушка. Самое смешное, что говорила она о моей здоровой руке. Об утреннем маникюре. — У меня внучка в салоне работает, дом 23, прямо здесь, на проспекте. «Модерн» называется. Ты зайди, пусть отмоет твои ногти. Всё лучше, чем так ходить.

Осуждающе качая головой, старушка направилась к выходу. Есть больше не хотелось. Доказывать АДу свою правоту — тоже. Хотелось вернуться на диван в старую квартиру и зажевать мою печаль сухой овсянкой.

Так дело не пойдёт. Обратного пути нет. АДу стоило больших усилий содрать меня с дивана, и возвращаться нечестно.

Ровно в 12:59 я вошла в приёмную врача. Того самого, который разработал план реабилитации, и к которому я так и не вернулась до сегодняшнего дня. У окна приёмной стоял АД далеко не в лучшем расположении духа.

При моём появлении его лицо чуть расслабилось, чтобы тут же сложиться в гневную гримасу.

— Набегалась? — прошипел он, игнорируя других пациентов.

— Надо же, ты заметил.

— Заметил. Хорошо погуляла?

— Отлично.

— Будем надеяться, что ты успокоилась.

Пройдя мимо него, я села среди других ожидающих. Побродив по коридору, АД приземлился рядом.

— Я не сплю с сотрудницами.

В тишине приёмной его услышали даже дремавшие.

Моего ответа ждали с интересом, но я решила не тешить случайных свидетелей представлением. Промолчала.

АД решил, что я сбежала, приревновав его к сотрудницам. Обалдеть.

Нет смысла доказывать, что я не ревную, потому что это неправда. Очень ревную, но не АДа. Дело в здоровье его сотрудниц, в их красоте и совершенстве. В их работе, в полноценной жизни. Да, я ревную, очень, но АД тут ни при чём. Объяснять смысла нет, он не поймёт. Он вообще меня не понимает.

* * *

Меня позвали во врачебный кабинет. Поясню: не нас с АДом, а меня. Одну. Однако он поднялся следом.

Кладу руку на его плечо, чтобы он оставался на месте.

— Подожди в приёмной.

Я не люблю спорить, но должны же у меня быть хоть какие-то права. Если хочет, пусть ждёт, но к врачу я пойду одна.

АД тоже не любит спорить. Если считает, что он прав, то вообще меня не слушает. Скажу к слову: АД думает, что он всегда прав.

Как только я поворачиваюсь к двери, он встаёт следом и обнимает меня… Нет, «обнимает» тут не подходит. Цепляется за мою талию и ведёт к двери. Можно подумать, у меня ноги отказали.

Оттесняю его обратно.

— Подожди в приёмной, я пойду одна.

На нас смотрят с огромным интересом. Ещё бы — какая пара! Я подозреваю его в измене, а он отнекивается. Я закрываю дверь перед его носом, а он врывается следом. Фантазия может дорисовать множество пикантных сопутствующих деталей.

— Валерия Михайловна! — врач настороженно посмотрел на меня поверх очков. Ещё бы, я — известная личность. Раскромсала запястье и не явилась на лечебные процедуры. Он даже Ярославу Игоревичу звонил узнать, что со мной стряслось. Главный врач меня отчитал, выругался от души, но отстал. Ярослав Игоревич — человек сложный, поэтому уважает других сложных людей. Например, меня.

На случай, если вы не догадались: со мной всё сложно. Очень.

— А вы кто? — сурово спросил врач, оценивая моего мрачного спутника, который протиснулся в дверь после того, как я её закрыла. Плотно.

— Сопровождающий.

— Оставьте нас на минуточку, будьте любезны.

АД потоптался в дверях, покосился на аппаратуру в углу кабинета и сказал:

— Если будет больно, позови.

Так и сказал. На полном серьёзе.

У врача аж очки съехали на кончик носа, благо он крючковатый, так что имущество не пострадало.

— Больно? — беззвучно спросил одними губами, когда АД вышел. — Что вы наговорили про меня своему сопровождающему, Валерия Михайловна?

— Он видел, как я пыталась разрабатывать руку после… эээ… перерыва. Было больно.

— Как зовут вашего сопровождающего? — зачем-то спросил врач, поправляя очки.

— АД.

— Ад? С чертями, огнём и прочим?

— Да-с, именно так. Со всеми причиндалами.

— Но хоть хороший Ад? — врач слабо улыбнулся, глядя на мою страдальческую гримасу.

Ад хорошим не бывает.

— Очень хороший.

— Тогда пусть живёт. — Посмеиваясь, врач пролистал мою карточку.

Знаю его уже два года. Отправляла к нему больных на реабилитацию и всегда слышала только положительные отзывы. Отличный мужик, знает своё дело, умеет разговорить и поддержать. А вот меня не удержал, я сбежала, потому что меня смело ураганом, который не оставил за собой ничего, кроме пустоты.

Что сейчас каяться, лучше займусь делом.

Добрые глаза врача смотрят на меня поверх очков в роговой оправе. Слишком добрые, в этом-то всё и дело. Поэтому и сбежала. У вас когда-нибудь была острая аллергия на сочувствие?

— У меня к вам один вопрос, Валерия Михайловна: будем работать или нет? Если нет, то не тратьте время, ни своё, ни моё. А то мы с вами разработали целую программу, а вы пропали и, судя по всему, не делали никаких упражнений.

— Будем работать, даю вам честное хирургическое слово.

— Ну, только если честное хирургическое.

Было больно, но я не позвала АДа. Ещё чего. Только сейчас полностью осознала, насколько запустила руку, и как трудно мне придётся. Одно дело — крутить мячики и выпрямлять пальцы. Совсем другое — когда ты в руках профессионала.

— Покажите ещё раз, какие упражнения вы делаете. Поаккуратнее, Валерия Михайловна, не жмите так. Нежнее, это ж ваша рука, а не муляж. Не делайте себе больно!

— Я злюсь на себя, что упустила столько времени.

— Так на себя злитесь, а не на руку, она-то не виновата. По голове стучите, или пусть АД поможет.

Он и стучит. Непрерывно, как дятел.

Когда я вышла из кабинета, АД сразу заметил, что я плакала. А ведь я промокнула глаза и даже глянула в зеркало над раковиной. Но от него фиг, что скроешь. Если прицепится, то намертво. Наклонился ко мне, разглядывает покрасневшие глаза, потом смотрит на прижатую к груди руку и делает свои выводы. Главный из них — я ослушалась его приказа. Мне было больно, но я его не позвала. Оттолкнула помощь, предложенную мужчиной, который (по словам Жени) не умеет заботиться о других.

Мы молча дождались лифта и разошлись в противоположные углы, как незнакомцы.

Седьмой этаж. Шестой.

Ему хотелось меня обнять.

Он подавался вперёд, неловко поднимал руку, потом отступал. Обнять легче, чем подобрать нужные слова, но сложнее, чем промолчать. Объятия слишком легко принять за обещания, а это опасно. АД относится к типу мужчин, которые ничего не обещают, но при этом дают тебе больше, чем ты просила.

Мне хотелось, чтобы АД меня обнял. Мне нужны сила и уверенность мужчины, от которого я только что попыталась сбежать. Поэтому и вернулась, что без них — никак.

Украдкой брошенные взгляды высекают искры, словно нас с АДом замкнуло в электрической цепи. Трепыхаемся, сдаваясь странным импульсам. Вроде знаем себя, вроде не изменились, но незнакомое электричество уже гудит, пробуждает нервы.

Не факт, что эти импульсы приятны. И уж если верить инстинктам, ни к чему хорошему они не приведут. Самое странное — то, что я хочу большего. Даже если я совсем не знаю этого мужчину. Даже если его методы жестоки. Даже если потом будет больно.

Пятый этаж.

Пусть он меня обнимет. Пожалуйста. Ничего личного, только немного тепла. Тяжёлая рука на плече. Прижмусь щекой к его груди, извиняясь за побег, а он примет меня обратно.

Четвёртый этаж.

Лифт останавливается, между нами вклинивается пожилой мужчина с рецептом в руке.

АД меня не обнимет. Уже не обнимет.

Застёгиваю пальто левой рукой.

— Я больше не буду заставлять тебя красить ногти.

Старичок недоумённо оглядывается на нас, потом поправляет очки и присматривается к моим рукам. Да уж, там есть, на что посмотреть.

— Я пытался тебя спровоцировать. Думал, ты рассердишься и будешь стараться мне назло, — продолжил АД.

Его провокация сработала, но я не собираюсь в этом признаваться. Эффекта хватит надолго, и мне хотелось бы избежать его очередных выдумок.

Второй этаж. Аптека. Старичок выходит, на прощание бросив на нас любопытный взгляд.

Остался один этаж. Слишком поздно для объятий, слишком тесно для слов.

Двери открываются, и мы выходим в вестибюль.

АД не спрашивает, куда я направляюсь, вернусь ли к нему на дачу. Отстаёт на пару шагов и молчит. Мы проходим через турникет и останавливаемся на слепящем зимнем солнце.

Руки в карманах, АД щурится и смотрит на проезжающие машины. Если я сейчас уйду, он отпустит, больше не станет навязываться. Делаю шаг в сторону, чтобы проверить, и он не поворачивается. Следит за пыхтением автобуса и не пытается меня остановить.

Я бы ушла, но некуда.

Вру. Есть, куда. Весь мир рядом, и я уже тянусь к нему. Я уже хочу жить.

Я бы ушла, но не хочу.

Достаю конверт из кармана и протягиваю АДу.

— Вот новый список упражнений. Следи, чтобы я не отлынивала.

АД мне не нравится, нисколько. Его методы жестоки. Его слова отталкивают.

Но без него я не справлюсь. А если и справлюсь, то не хочу без него.

 

Глава 4

Я перестала бороться с АДом. Мне не нравились его методы, но альтернатив пока что не имелось. На следующее утро после возвращения из клиники я заставила себя подняться в восемь утра и приготовила завтрак. Омлет с сыром и овощами, сосиски и кофе.

АД разглядывал еду с подозрением, даже понюхал, но я не обиделась. Пожала плечами и сказала: — У нас сделка. Ты назвал свои условия, и я их приняла.

Сделкой наши отношения назвать сложно, потому что выгодны они только мне. Я получаю поддержку АДа и плачу за неё послушанием. АД обозначил свои условия: я всё делаю сама, готовлю, упражняюсь и веду себя так, будто с моей рукой почти ничего не случилось. Для него выгоды никакой, одни заботы. Трудно поверить, что он удерживает меня в своём доме ради наспех сделанного омлета.

Странная сделка, но я предпочитаю называть наши отношения именно так.

АД всё съел. Не похвалил, но и не съязвил, что уже приятно. Уехал на работу, не прощаясь, пока я принимала душ. После вчерашней попытки побега наши отношения казались неровными, шаткими, готовыми скатиться под откос от любой мелочи.

Позавтракав, я устроилась на диване и прочитала оставленный Женей женский журнал от корки до корки. Даже рекламу посмотрела и нашла много интересного. Целый мир, которым я раньше не интересовалась. Обвела кружочком рекламу сыворотки против морщин и тонального крема, который меняет цвет в зависимости от освещения. По крайней мере так обещала создавшая его фирма.

Женя появилась в одиннадцать утра, как по расписанию. Смотрела на меня настороженно, изучающе. Значит, АД наябедничал о моём побеге. Только пусть не лезет с откровениями, мне и без неё непросто.

Полезла. Сразу.

— Тебе здесь не нравится? — спросила с порога, поджав губы.

— Мне здесь непривычно.

Обозначив конец темы, я скопировала Гришино «гу-гу-гу» и принялась его тормошить. Женя разложила диван, забрала у меня ребёнка и упрямо продолжила допрос.

— А сам Андрей тебе нравится? — спросила она напрямую, впервые называя АДа по имени.

«Нравится». Будто мы снова в пятом классе.

Я присела к столу и взялась за упражнения.

— Нет, АД мне не нравится, но я без него не справлюсь.

Тщательно обдумав мой ответ, Женя призналась:

— Я тоже.

Две женщины, сидящие на шее у мужчины-одиночки, который не умеет заботиться о других.

Внезапное подозрение неприятно царапнуло грудь.

— Женя, если АД тебе нравится, ты только скажи. Я сегодня же исчезну и не буду вам мешать. Если ты хочешь остаться с ним наедине…

— С ума сошла? АД мне как брат. Наоборот, мне легче, когда ты рядом. Он непримиримый и упрямый, а рядом с тобой становится мягче.

Мягче??? Это называется «мягче»?

Я прожила честный день: от начала и до конца следовала правилам АДа. Под зорким наблюдением Жени приготовила обед. Избегала её прямого вопросительного взгляда. Несколько раз мыла посуду. Беседовала о мелочах, о тональном креме, морщинах и погоде.

Когда АД вернулся с работы, я перебирала рис, перекладывая из чашки в чашку. Из всех упражнений это — самое сложное. Невозможная задача. Только если зачерпнуть рукой, как ковшиком, да и то просыпается между пальцами.

Женя научила меня новому слову — томиться.

Она сказала: — Поставь ужин в духовку, пусть томится до прихода АДа.

Вот мы и томились, ужин — в духовке, а я — в доме.

АД зашёл на кухню, не раздеваясь, видимо, ожидал моей очередной выходки. Посмотрел на рис, на духовку — не поверил. Решил, что это декорации, а за ними кроется очередная истерика. Потом остановил взгляд на моём платье. С десятком пуговиц, застёгнутых до самого верха.

— Что случилось? — не поверил в моё смирение.

— Ничего особенного.

— Упражнения?

— Делала.

— Женя?

— Не цапались.

— Еда?

— В духовке. Посуду вымыла сама.

Не верит. Заглянул в духовку, понюхал.

Ещё я протёрла пыль по всём доме, кроме его спальни, вымыла зеркала разбавленным уксусом и почистила раковины, но АДу об этом знать необязательно. Если не растрачивать себя на печаль и сожаления, появляется на удивление много времени и сил. Слишком много.

АД посмотрел на меня исподлобья, пытаясь разгадать новую игру.

— У нас сделка, АД. Ты выдвинул свои требования, и я их выполнила. Вот и всё.

— Не помню, чтобы мы обсуждали условия сделки. Что ты потребуешь взамен?

Странный человек. Знает же, что без него я угасала. Неужели всерьёз считает, что я могу потребовать большего?

— Ты и так выполняешь свою часть сделки — следишь за мной и не позволяешь сдаться. Больше ничего не надо.

— Совсем? — слишком быстро спросил он.

Ну… Ещё мне безумно хочется знать, что я кому-то нужна, но я справлюсь с этой слабостью. Чувствовать себя нужной, полезной — это врачебный кокаин. Помучаюсь, но в конце концов отвыкну.

— Кроме сладкого, мне больше ничего не нужно.

— Привёз тебе кое-что. Не понравится — выброси.

АД улыбнулся, смущённый тем, что предугадал моё желание. Улыбка прорвалась наружу и тут же погасла, уступая место привычно мрачному выражению лица.

Вот и очередная странность АДа — он не умеет дарить подарки. Небрежно бросил на стол картонную коробочку, красивую, перевязанную широкой лентой, и отвернулся.

— Это не самый лучший торт, но если хочешь, попробуй. Я замотался на работе, и когда забежал в кофейню, ничего шоколадного уже не осталось.

АД ел ужин, а я — медовый торт. Вкуснейший. Похвалила, поблагодарила, но разве он поверит? После каждой похвалы только мрачнел.

Адский характер.

Что его гложет? То ли моя покорность, то ли упоминание о сделке, то ли свои заморочки лезут в голову. Кто его разберёт. Одно слово — ад.

Полутьма сгладила пейзаж за окном, заливая хрустящий снег густыми тенями.

— Зайди к Жене после ужина, — попросила я.

— Что-то случилось? — встрепенулся АД.

— Нет, но ей ты нужнее.

Глянул на меня так, словно послала его на вражескую территорию. Доев, ушёл, не прощаясь. Правда посуду вымыл сам, но «спасибо» за ужин не сказал. Если повезёт, Гриша ещё не спит и растормошит недовольного дядю своей улыбкой.

Я гуляла по двору, лепила снежки из рассыпчатого снега. Одной рукой трудно, получаются снежные огрызки, а не снежки, но всё равно забавно кидать их в кирпичную стену.

Вернулась домой и включила планшет, который не открывала со дня переезда к АДу. Почту читать не хочется, но пора сообщить бывшим коллегам, куда я пропала.

«Уехала к друзьям на дачу, надолго». Вот и все дела. Те, кто захотят обидеться, найдут причину, а остальные вздохнут с облегчением.

Новости читать не стала.

Я ждала АДа до десяти вечера, и только тогда до меня дошло, что он обиделся. Я фактически выгнала его к другой женщине, сказав, что ей он нужнее, чем мне. Что ж, пусть обижается, теперь его очередь. А я постараюсь сдерживать эмоции.

У нас сделка. Я строго следую режиму АДа, соблюдаю его правила и верю, что всё это не впустую. Однажды, помыв посуду и приготовив обед, я вдруг разгадаю своё новое будущее. Увижу его, как на ладони. В замёрзшем стекле, в рассыпанном рисе, на дне поварёшки. Где угодно, хоть в кофейной гуще. Увижу — и проникнусь восторгом и предвкушением.

На меньшее я не согласна.

Когда я вышла из ванной, АД сидел на корточках у стены.

Клубы пара в коридоре — и мы, замершие в полутьме. Словно кто-то нажал «повтор» прошлой сцены, только в этот раз я не планирую бросаться на АДа с поцелуями.

— Послушай меня, Лера. Когда ты уедешь, я вернусь к нормальной жизни. Тебе станет лучше, и мы больше не увидимся. Никогда. Наше знакомство ничего не изменит.

— Уговорил. Так и будет.

Как же неприятно. С чего он решил, что я привяжусь к нему так сильно, что стану надеяться на большее? Повисну жалкой обузой, буду умолять о продолжении знакомства. Не дождётся. Я благодарна АДу, но переживу, если он забудет обо мне и не узнает при случайной встрече.

Прохожу мимо него, но сильная рука останавливает и притягивает ближе. Всё ещё на корточках, он упирается лбом в моё бедро. Обнимает за колени, вдыхает, трётся щекой о махровое полотенце.

— Лера…

Все чувства ушли, осталось только осязание. Окольцованная его руками, я млела от зарождающегося во мне тепла. Томилась, как ужин в духовке. Вроде знаю себя, как облупленную, а дрожу, силясь справиться с жаждой моего тела.

Сильной жаждой. Очень.

— Лера! — выдыхает он в полотенце.

Сейчас он предложит секс, и я скажу «да». Для АДа ничего не изменится, а я уже меняюсь, отдаваясь его рукам. Черпая его силу, я вырастаю из обломков, оставшихся после недавнего кошмара, и становлюсь другой.

Я уйду из его дома новым человеком, а для АДа ничего не изменится.

Лёгкие прикосновения к голени, потом чуть выше, под полотенцем на бедре.

Что, если я просто скажу «да», не дожидаясь его вопроса? Иначе упаду рядом с ним на колени, выдав мою слабость, мою нужду в нём.

Его пальцы на лодыжке, как в лифте. Гладят, согревают кожу. Мурашки поднимаются вверх от его руки, и я рефлекторно свожу колени. АД проводит по ним кончиком пальца, и я бессвязно мычу в попытке одобрить его действия. Выражая согласие на близость, которую он не предлагал.

Его рука между бёдер, чуть выше колен, провоцирует. Подбирается выше и отступает. Распластав ладонь на стене, я с трудом удерживаюсь на ногах. Жду, предугадываю, куда двинутся его руки.

Прислушиваясь к голосу моего тела, я не дышу. Темень серебрится бликами, от нехватки кислорода кружится голова.

Чуть выше, выше…

Его пальцы замирают.

Нет! Не останавливайся!

— Не забудь, завтра нам к врачу, — спокойно говорит АД и отстраняется.

А я остаюсь на полусогнутых ногах, с трудом удерживая полотенце.

Хорошо разыграл сцену, ничего не скажешь. Я отправила АДа к Жене, сказав, что ей он нужнее, а он доказал, что я вру.

С трудом добралась до комнаты, сняла защитную плёнку с гипса и завалилась спать. О случившемся лучше не думать. Боюсь, мне никогда не удастся понять этого человека. Да и себя тоже.

* * *

— Мне надо заехать в офис минут на тридцать, — объявил АД по пути в город. Мы выехали очень рано, на случай пробок, но дороги оказались на удивление пустыми.

В прошлый раз, когда мы ездили в офис, я сбежала. Не хочу заново переживать тот день и видеть роскошных сотрудниц АДа. Здоровых, красивых женщин, полных жизни.

— Высади меня у метро, я доеду сама.

— Куда ты поедешь? Ещё слишком рано, нас ждут в клинике через час. Подождёшь в моём офисе, там и перекусим.

В клинике ждут не нас, а меня. Присутствие АДа необъяснимо, особенно если вспомнить о его связи с Седовым.

Вчера вечером, намочив ладони, я попыталась очистить пальто от непонятно откуда взявшейся кошачьей шерсти. Утром умудрилась даже ресницы подкрасить. Сегодня я выгляжу приличнее, чем в прошлый раз, но меряться с его напомаженными девицами нет никакого желания.

— Выпьешь кофе. У нас на работе отличная кофеварка.

Лучше погуляю по городу, это хорошо для общего тонуса. Куплю тональный крем, который меняет цвет, и рекламированную сыворотку против морщин. Говорят, она имеет волшебный эффект. Может, даже куплю помаду. Розовую? Нет, пожалуй, рискну и возьму ярко-красную. К каштановым волосам в самый раз…

— Рядом с офисом приличная пиццерия и ещё пара ресторанов. Ты суши любишь? — упорно продолжает АД.

Почти не слушаю его, думаю о своих планах. О помаде. Под хирургической маской помада не держится, но теперь я — свободный человек. Никаких масок. Поневоле вспомнились байки Ярослава Игоревича, рассказанные в день памятного обхода, о том, как я выйду замуж, чтобы сидеть дома, отращивать ногти и жить в своё удовольствие.

— Или закажем пиццу, — не сдаётся АД. — Я дам тебе планшет, чтобы не было скучно. Почитаешь новости. Всего полчаса, Лера, а потом поедем в клинику.

Здесь недалеко торговый центр, на метро минут десять. Найду там всё, что надо. Собираюсь объявить АДу о моих планах, как вдруг он с размаху хлопает ладонью по приборной доске и орёт:

— Лера!! Чтоб тебя!! Ты меня слушаешь?

Злой, как чёрт. Я аж подпрыгнула на сидении, и тут до меня дошло: АД боится, что я снова сбегу, поэтому всячески зазывает меня в офис. Ни за что не признается, но дело не в долге и не в жалости. Он просто-напросто не хочет меня отпускать.

Вот она, правда. Только на фиг я ему? С какой стороны ни посмотри, ущербная. Бессмысленная, как фантик. Только и есть, что воспоминания о потерянном прошлом, о бывшей конфете внутри.

— Не молчи, Лера!! Отвечай! Что происходит в твоей дурной голове?!

У него реально адский характер, не зря предупреждал.

— Хорошо, будь по-твоему! — кричу в ответ. — Вези меня в свой офис! Посижу в углу, раскрашу картинки, пусть твоя секретарша меня конфетами кормит. Скажешь, что в школе отменили продлёнку.

АДу не понравилось моё сравнение, поэтому по пути в офис я узнала много нового и интересного о моём, как оказалось, невыносимом характере.

А потом, зайдя в офис АДа, я узнала нечто забавное о нём самом: он хотел, чтобы я интересовалась его работой. Чтобы задавала вопросы, допытывалась и злилась, не получив ответов или услышав очередную шутку про коллекцию марок Седова.

АД за мной наблюдал. За тем, как я разглядывала таблички на кабинетах, как здоровалась с проходящими работниками, как сканировала взглядом доступные документы. Ждал вопросов. Мог бы рассказать о бизнесе, как нормальный человек, провести экскурсию, познакомить с коллегами, но он мрачно вышагивал рядом. А я не задавала вопросов. Назло.

Ощущения странные. Вроде стараюсь не думать о том, что АД работает на Седова, но при этом посматриваю по сторонам. Узнать страшно, но неведение хуже.

Компьютеры с несколькими экранами, распечатки на столах. Похоже на программирование, но я ничего в этом не понимаю. Вообще.

Секретарь АДа оказалась приятной женщиной средних лет, и мы быстро нашли общий язык.

— Андрей Сергеевич велел, чтобы я вас накормила, — сообщила она, выйдя из его кабинета. — Очень строго велел, — добавила, улыбаясь.

Я даже не сразу поняла, о ком речь. Секретарь заслужила особое доверие, раз уж ей дозволено называть АДа по имени.

— Я не смею перечить Андрею Сергеевичу, — улыбнулась в ответ.

Сделав заказ, мы отправились варить кофе, и я поинтересовалась родом их работы.

— Вы лучше Андрея Сергеевича спросите, — ответила секретарь с холодком в голосе, подозревая во мне коварную шпионку, но тут же смягчилась: — У них с друзьями совместный бизнес. Мне нравится здесь работать.

Конфиденциальность на высоте, что неудивительно, так как делом заправляет АД. С его любовью к строгим правилам и дисциплине сплетники здесь не задерживаются.

Потоптавшись на месте, секретарь продолжила:

— Коллектив здесь, в основном, мужской, — она хихикнула, показывая взглядом на ряд игровых автоматов и настольный футбол в комнате отдыха. Судя по самодельным грамотам в рамках, футбольные команды делились на три лиги — высшую, первую и вторую. Всё серьёзно.

— Видели бы вы, как мужчины бьются на этих автоматах! Хотя я и сама поигрываю в бинго и однорукого бандита, — смеясь, призналась секретарь и тут же подавилась кофе, глядя на мою руку.

Несколько дней назад такая глупость, как упоминание однорукого бандита, сбила бы меня с ног, но АД сделал меня сильнее. Я стала непроницаемой для словесной ерунды, для внезапного наплыва воспоминаний. Непонятно, как ему это удалось за такое короткое время.

Секретарь отнесла АДу кофе, и я заглянула в его кабинет. Огромный, овальный, заполненный людьми. Все стены покрыты видео экранами. Камеры — инфракрасные, обычные, наружные, офисные, домашние. Десятки пунктов наблюдения, если не больше. Несколько человек спорят друг с другом, указывая на изображения, а АД стоит у дверей и смотрит на меня. Испытующе.

Картина начинает проясняться: АД отвечает за видеонаблюдение. Он привёл меня в офис не потому, что боится со мной расстаться, а с целью очередной провокации: показать, что он делает для Седова. Чтобы я увидела камеры и осознала: АД обеспечивает безопасность мужчины, который разрушил мою мечту.

Лучше бы я поехала в торговый центр. Порой знание — это беда, а незнание — счастье.

АД разглядывает меня, замечает внезапную бледность и растерянность. В его взгляде — немой посыл: «Вот, Лера, смотри и не забывай: я отвечаю за безопасность гада, который порезал твою руку. Не питай иллюзий, я — АД».

АД невозможный, противоречивый и странный мужчина. Вчера вечером он обиделся, когда я отправила его к Жене, а сегодня делает всё возможное, чтобы меня оттолкнуть.

Я отвернулась, пряча эмоции. Не собираюсь говорить о его работе, я к этому не готова. АД предупредил, что у него адский характер и адская жизнь. Он скажет, что обеспечение безопасности — всего лишь бизнес, что его ребята ведут наблюдение, а остальное их не касается. Он будет в чём-то прав, но после этого разговора я не смогу оставаться у него дома. Я нуждаюсь в АДе, но при этом заставляю себя забыть об их связи с Седовым. Притворяюсь, что АД — всего лишь случайный знакомый, подарок судьбы в трудную минуту. Очень трудную.

Полагаю, что они и в больнице навешали скрытых камер, чтобы обезопасить семейку Седовых. Не хочу об этом думать. Одна фамилия промораживает насквозь.

Пытаюсь отвлечься, но не получается. Читать новости не хочется, есть тоже. Перед глазами — сцены, в которых я разговариваю со Стасом после операции, спорю с Седовым-старшим. Остались ли у АДа записи? Даже если остались, он ни за что не позволит мне погрузиться в агонию заново пережитого прошлого. Множество бессмысленных «если бы». Если бы я осталась в подсобке, если бы не пошла на встречу в Седовым, если бы не посмотрела в его змеиные глаза…

АД защищает тех, кто раскромсал мою жизнь.

Как я могу черпать силы из человека, который защищает интересы моего мучителя?

А вдруг он ведёт наблюдение на даче? Хотя почему «вдруг». Я видела камеры, только мне и в голову не пришло, что они могут быть включены из-за меня.

Сворачиваюсь калачиком на кожаном диване и с силой зажмуриваю глаза. Выталкиваю злые мысли, но они заползают обратно, цепляясь за края сознания и посылая по телу электрические разряды.

Позывы мести.

Я только-только набираюсь сил, но уже не могу не лелеять мечту отомстить Седову. Жестоко отомстить.

АД подходит ближе и опускается в соседнее кресло. Я не открываю глаз, потому что в них он сможет прочитать слишком многое. Например, то, что я ненавижу его за связь с Седовым, но при этом нуждаюсь в нём всей душой. Такой Гордиев узел (5) не разорвёшь одной левой.

— Скоро привезут еду, — тихо говорит он.

— Да.

— Лера, открой глаза. Не притворяйся, что ты не знала, кто я и на кого работаю.

Нехотя подчиняюсь и смотрю на АДа, стараясь сохранять спокойствие, но его работу обсуждать не собираюсь. Я ещё слишком слаба. Неустойчива. Сначала выползу на свет, а уж потом поговорим о демонах АДа. Начистоту.

— На твоей даче — камеры наблюдения. Я их видела.

— Только снаружи и на первом этаже.

— Ты за мной следишь.

— Нет! — АД нахмурился. — Это для безопасности.

— Ты следишь за мной? — спрашиваю, хотя знаю ответ.

— Нет! — выдохнув, он покачал головой. — Проверяю пару раз в день, включаю всего на несколько секунд.

Следит.

— Чтобы убедиться, что я не сбежала?

— Чтобы убедиться, что ты в порядке.

— Я не в порядке.

Почему мне на помощь не пришёл кто-то другой? Любимый мужчина, подходящий мне по темпераменту и взглядам на жизнь. Или подруга, знающая все мои секреты. Почему не нашлось другого человека, который смог найти ко мне подход? Почему всё так сложно?

Плохие люди не должны совершать хорошие поступки, это усложняет чёрно-белый мир. Они должны оставаться плохими и подвергаться заслуженному наказанию.

АД кладёт ладонь на моё плечо. Невесомое, чуть заметное движение большого пальца, тёплая тяжесть мужской руки.

— Я такой, какой есть, помни об этом. — Предупредив, АД смягчается. — Мы со всем разберёмся, Лера. Тебе станет лучше, поверь.

Пока я путаюсь в его словах, АД наклоняется ближе.

Он собирается меня поцеловать?? Сейчас? После того, как в очередной раз напомнил мне о невозможности нашей связи?

Сжимая пальцы на моём плече, АД борется с собой. Чуть подаётся вперёд и снова отстраняется. Потом, раздражённо выдохнув, целует меня в лоб. Секретарь зарывается в бумаги, подглядывая за нами из-за компьютерного монитора.

— Знаю, что тебе со мной непросто, что я слишком сильно давлю. Не сдавайся, Лера, но при этом не питай иллюзий. Не забывай правды.

— Ты тычешь правдой мне в лицо, АД. Ты слишком прямой, слишком жёсткий.

— Иногда, чтобы вылечить, приходится резать, — АД слабо улыбается. — Полагаю, ты с этим согласишься. Я тоже режу, по-своему. Иногда слишком. Дай мне шанс, Лера. Не беги.

В день, когда я переехала к АДу, я отдала ему все мои шансы, но признавать это не хочется.

— Я не хочу убегать, но с тобой сложно.

— У некоторых проблем могут быть только сложные решения.

— Но не настолько же сложные. Ты работаешь на… — Я осеклась.

— Да, работаю, и тебе стоит об этом помнить. Всё сложно, но бывает и сложнее. Не беги. Я стараюсь, Лера. Стараюсь не давить слишком сильно, стараюсь быть мягче. А с остальным мы справимся. Время всё разложит на свои места.

Этим утром АД не заставил меня красить ногти. Для него это — уступка, для меня — облегчение. Этим утром всё было терпимо, а сейчас я снова сломалась. Мне трудно разглядеть будущее. Перед глазами стоят экраны в кабинете АДа — окно в мир Василия Седова.

Путь к мести.

АД ждёт моего ответа, а я не могу найти слова. Из слов складываются обещания, а я не люблю обманывать.

Поэтому я следую инстинкту — наклоняю голову и трусь щекой о его руку, лежащую на моём плече. Крохотное «спасибо» без дальнейших обещаний.

АДу этого достаточно.

Вернувшись в обычное мрачное расположение духа, он замораживает взглядом секретаршу и уходит в кабинет.

* * *

АД снова пролез во врачебный кабинет. И не подумал спрашивать разрешения: протиснулся вслед за мной, удерживая за локоть. В прошлый раз я вышла отсюда в слезах, и в этот раз мой непрошенный защитник сел рядом, глядя на ухмыляющегося врача с вызовом. АД, не мигая, следил за осмотром, за каждым моим движением. Внимательно слушал советы врача, только что не записывал.

По пути домой я попросила АДа остановиться около торгового центра. Вернулась через несколько минут с забавным цветущим кактусом. АД покачал головой, но комментировать не стал, даже когда Женя разразилась счастливым смехом и передвинула мой подарок в центр обеденного стола.

Как я ни старалась отвлечься, мысли упорно возвращались к экранам в кабинете АДа. Он знает, что происходит в доме Седова. Он видит каждую дверь, каждую комнату. Все слабости, уязвимые места и секреты ненавистного мне человека.

А что, если я…

Месть. Сладкое слово. Шипящее, как газировка, как змеиный взгляд Седова. Какую месть я посчитаю справедливой? Смерть? Нет, я не способна причинить физический вред. Что ещё? Не знаю.

Месть.

Можно придумать десятки вариантов мести, помечтать, позволить праведному гневу пронестись по телу будоражащей дрожью.

Во время вечерней прогулки я не выдержала.

— Для чего тебе столько экранов? Вы ведёте наблюдение за объектами? Например, за домом Седова?

Я постаралась, чтобы мои вопросы прозвучали непринуждённо. Праздно. АД хотел, чтобы я проявила интерес к его работе, так вот, пожалуйста. Будем считать это невинным женским любопытством.

Но АДа не проведёшь. Его реакция застала меня врасплох.

— Даже не начинай! — закричал он. Схватив меня в охапку, тряхнул со всей дури. — Я запрещаю тебе думать о глупостях! Слышишь меня? Обещай, что прекратишь! Никакой мести!

— Я просто спросила, — смотрю в сторону, потому что правда отражается в моих глазах.

АД удерживает мой затылок, заставляет посмотреть ему в глаза.

— Не смей об этом думать! — кричит с такой яростью, что на лбу выступают вены.

Вырвавшись из его рук, я побежала к дому, благо взяла свой ключ. Запыхавшись, захлопнула за собой дверь и скрылась на кухне. Я бы и рада не думать о мести, но это невозможно. Она идёт рука об руку с пробуждением, с реабилитацией. Месть — это главный признак того, что я возвращаюсь к жизни.

АД ворвался на кухню, не сняв обувь и куртку, и надвинулся на меня.

— Давай, Лера! Скажи, как тебя отвлечь, и я это сделаю. Хочешь играть в игры? Давай, хоть в настольные, хоть в снежки. Хочешь — поедем в город, будем гулять всю ночь. Пить, танцевать. Хочешь — читай книгу вслух, а я буду слушать. Всю ночь читай. Хоть энциклопедию, мне пофиг. Скажи, как тебя отвлечь, и я это сделаю, только забудь о мести. Ты поняла меня?

Поймал меня в углу между раковиной и холодильником, ударил кулаком в стену и замер в ожидании моего ответа.

Враньё не прокатит. Не сейчас. Не с ним.

— Я не могу не думать о мести, а когда увидела камеры наблюдения…

— Прекрати! — взвился он. — Не будь дурой! Что ты придумала? Решила проползти между камерами, как Джеймс-мать его-Бонд и пробраться в резиденцию Седова? И что дальше?

— Не знаю.

— Лера! — Холодными ладонями обнял мою шею, словно собирался задушить. — Экраны в моём кабинете — демонстрационные! Они поставлены для клиентов, чтобы показать возможности фирмы. Такие люди, как Седов, живут в крепостях. Повсюду развешены камеры наблюдения, а экраны спрятаны в настоящих бункерах, а не в общественном офисе. За ними следит целая толпа охраны! Тебя даже на территорию не пропустят, а если Седов услышит твоё имя…

АД закрыл глаза и прижался вспотевшим лбом к моему. Снег на воротнике его куртки холодил кожу.

Наше дыхание смешивалось, близость будоражила, будила.

АД кричит и беснуется, потому что боится за меня. От этой мысли становится тепло. Даже жажда мести отступает, хотя и неохотно. Мужчина с адским характером боится моего безрассудства.

— Не смей! — выдыхает он. Эти слова, влажные, тёплые, оседают на коже. Проникают глубже.

Руки АДа гладят шею, спускаются на грудь. Большими пальцами он надавливает на ключицы, словно пытаясь сгладить шероховатость.

— Не смей, — повторяет совсем тихо, прямо в губы, и я уже не помню, что именно он запрещает. Пусть, я согласна. Я не посмею, только пусть продолжает водить руками по моей коже. Так странно, словно не ласкает, а запоминает её рисунок. Каждую выпуклость ключицы. Впадинку над грудиной. Ласкает её кончиком пальца, и моё горло смыкается от подавленного стона.

Крохотное движение — и я касаюсь губами его щеки. АД выдыхает, гладит теплом мой висок.

Моя душа замерла на цыпочках, тянется к нему, трепещет в ожидании чуда.

Сомкнуть губы недостаточно. Нужно большее, намного большее. От тяги ломит глаза.

Не хочу думать о мести. Забуду о том, что АД помогает Седову, что у него скверный характер.

Не верю в его равнодушие. Он только что доказал обратное. Наглядно.

— Отвлеки меня, — прошу.

Под ногами — куртка АДа, наспех скинутая на пол. Затылком к стене, тело к телу, притягиваю его ближе. Больная рука на его плече, левая обнимает за шею. Тяну, царапаю. АД отвечает смятыми губами, руками — везде, всей силой прижимает, окружает.

Это не поцелуй, это — мятеж.

Мятеж против близости, которую мы пытались отвергнуть. Против несовместимости, с которой не поспоришь. Против людей, которые между нами, вокруг, везде. Которые поджидают в нашем будущем с бьющей правдой наперевес.

У такого мятежа не бывает прелюдий. В него бросаются всем телом, как с обрыва. Слишком многое может случиться, пока ты взываешь к разуму. Пока привыкаешь к чужим рукам. Пока пытаешься понять мотивы неразгаданного тобой мужчины. За время прелюдии можно передумать. Или ужаснуться. Или попытаться снять колготки, дёргаясь, как паяц, и вспомнить о прошлом.

Поэтому мы падаем в мятежную близость, избегая прелюдий.

АД подсаживает меня на стол, толкает — и я ложусь на спину, удерживая его ногами. Наклоняется надо мной, снова целует, сам справляется с моей одеждой. Входит — резко, откинув голову назад. Чтобы я не видела его лица?

Во мне разливается спокойствие. Пьяное, дивное. Сильное, как наркоз.

Это случилось.

АД вошёл в меня. С этого момента всё будет по-другому.

Говорят, секс всё усложняет, но наши отношения и так сложнее некуда. Если толкнуть их за предел, всё должно упроститься. Парадокс, но я верю, что так и будет.

Секс всё упростит.

Вроде как сцена из эротического фильма, но лежать на столе не шибко удобно. Ударяюсь лопатками, затылком, потому что АД не сдерживается.

Вытягиваю руку за голову, пытаясь нащупать стену. Если тряхнёт чуть сильнее, я заработаю сотрясение мозга.

Это я так, комментирую. На самом деле мне дивно хорошо. Контроль сброшен.

АД наклоняется, приподнимает меня, чтобы не билась о стол. Всё-то он замечает.

Мне тесно, мы слишком близко. Внутри зачинается импульс, который скрутит меня не на шутку, распустит, как тысячу пружин. Который разобьёт меня о поверхность стола, о гранитную непроницаемость АДа.

Сильная ладонь удерживает затылок, с каждым рывком сжимаясь сильнее. Я согнута, поэтому каждое проникновение ощущается очень остро.

Я даю ему знать, как мне хорошо. Для звуков, которые я издаю, ещё не придумали названия. Моё нутро, моя чёрная похоть взывает к АДу сдавленными стонами.

Лицо АДа блестит от пота. На губах — хрип, в глазах — ярость желания, но при этом он не отпускает контроль: свободной рукой удерживает мой правый локоть, чтобы не ударить больную руку. Отстраняет её от нас, сплетённых в животный клубок на столе.

Нет, так не пойдёт. Это — мятеж, и я хочу зачерпнуть его до самого дна.

Высвобождаюсь из хватки АДа, двигаюсь навстречу и заставляю его забыть осторожность. Хватаю за шею и тяну к себе, требуя большего.

АД срывается, дёргает меня ещё ближе, держит почти на весу. Откуда в нём столько силы?

Мужчина, которого я почти не знаю, трётся щекой о мою руку, судорожно сжатую на его влажной шее. Пульс удовольствия отзывается во всём теле.

Пусть я его не знаю.

Пусть он — незнакомец.

Некоторых людей нам узнать не суждено, и это к лучшему.

Ни боли, ни мести.

Только лицо АДа надо мной, его тело, задающее ритм страсти, и опрокинутый взгляд моего удовольствия.

Придя в себя, АД сразу смотрит на больную руку. Мне это неприятно. В этот момент я хочу быть просто женщиной, и меня мутит от напоминания о прошлом. Свешиваю руку со стола, но АД ловит её и, глядя мне в глаза, подносит к своим губам. Не целует. Проводит губами по кончикам пальцев и дует на них, словно вдыхает жизнь.

Ту нежность, которую не может или не хочет выразить словами, дарит губами. Аккуратно прижимает пальцы к своей щеке, распрямляет их один за другим и снова начинает двигаться во мне.

Он принимает меня, больную и сломленную, потерявшую себя. Он хочет меня даже такой и даёт понять, что это так.

Мою благодарность не выразить. Никак. Никогда. Она рождается внутри белоснежным сиянием и взрывается, меняя меня навсегда. Это невыразимое чувство впечатывается в мой генетический код.

Сдаваясь рукам АДа, я прикрываю затопленные слезами глаза.

Я так и знала, что секс всё упростит. Решит нерешаемое.

— Отвлеклась? — ухмыляется АД, отдышавшись.

— Спасибо.

Поверить не могу, что я только что поблагодарила за секс, но обратно слова не заберёшь.

— За что?

— Приятно чувствовать, что я кому-то нужна.

Трансформация была моментальной.

АД шагнул назад, отстраняясь от случившегося. Брошенный на меня колючий взгляд принадлежал мужчине, которого я почти не знаю. Мужчине, который сбегает от остроты чувств, пропитавших сухое тепло его дома.

Лёжа на обеденном столе, раздетая, с затёкшей спиной, я чувствовала себя неловко.

— Нужна? — повторил он вопросительно. — За этим не ко мне.

Не поправляя одежду, вышел из кухни и потопал наверх.

Однако.

Что я сказала про секс, который всё упростит? Я ошибалась.

Недолго же продлился этот, как сказала бы Женя, эксперимент.

-------------------------

5 — Гордиев узел — в переносном смысле, запутанные обстоятельства. Александр Макендонский разрубил сложный узел правителя Фригии, Гордия, что посчитали признаком его силы.

 

Глава 5

Я бы хотела сказать, что для меня ничего не изменилось. АД меня отвлёк, причём очень успешно, и всю оставшуюся часть вечера я думала не о мести, а о демонах, мучающих этого мужчину. Не уверена, что смогу с ними справиться, они древнее и беспощаднее моих.

Мы с АДом — занимательная пара. Я благодарю за секс, а он сбегает, толком не отойдя от оргазма.

Несколько часов назад он обещал, что мы со всем справимся. Мы. С тех пор «мы» успешно создали новые проблемы. Подтверждено опытным путём: секс всё усложняет.

Я не стану осуждать АДа, да и обижаться тоже. Он и так дал мне слишком многое, включая то, что давать не собирался. Он меня отвлёк.

Я бы хотела сказать, что для меня ничего не изменилось, но это не так. Пусть АД верит, что я ему не нужна, но за его бескомпромиссным равнодушием прячется нужда сильнее моей. Какая? Что он ищет?

Я хочу ему помочь. Бескорыстно, ибо он уже дал мне очень многое. Большего я не потребую.

Пусть я не нужна АДу, но постараюсь помочь ему найти искомое. Это — самое малое, что я могу для него сделать. Сделать — а потом уйти, навсегда. Потому что между нами стоит Седов, и эту стену не пробьёшь никакой, даже самой нежной близостью. Хочется пробить… очень хочется, но возможность лёгкого, необременительного счастья была упущена в больничном лифте.

Я буду играть по правилам АДа. Проявлю несвойственное мне терпение и дождусь момента, когда его демоны проявят себя в полной мере.

АД спустился к завтраку сонный, угрюмый и уставился на меня в ожидании истерики. Как же без истерики? Ведь он оставил меня раздетой на кухонном столе и сбежал, заявив, что я ему не нужна. У такой выходки не может не быть последствий.

Однако в нашей ситуации всё по-другому.

— Доброе утро, АД. Запеканка в духовке, кофе горячий.

Я ждала его больше часа, чтобы сказать именно эти слова. Тоном идеальной, почти Степфордской (6) жены.

Пусть выискивает следы обиды на моём призывно-радостном лице. Не найдёт.

Сидя на диване, я листала женский журнал. Подсела на них, как и на всё остальное в моей новой жизни. Читаю статью про интерпретацию мужских взглядов — целых десять страниц с иллюстрациями. Что означает, если мужчина смотрит на тебя сверху вниз. Или если поглядывает исподтишка, прищурившись. У каждой мелочи — своё глубокое значение. Захватывает! Не понимаю, как я умудрилась потерять девственность без этих знаний.

Вокруг — целый мир, вращающийся вокруг мужчин. Словно редкие диковинные животные, они подвергаются изучению и постоянному обсуждению.

АД наклонился ко мне, прочитал заголовок и закатил глаза, выражая гамму отрицательных чувств.

— Та-ак, — протянула я. — Посмотрим, что пишет кладезь женских секретов о твоём взгляде. «Если мужчина смотрит на вас сверху вниз, значит, он недоволен, не впечатлён вашим поведением, и вам стоит приготовиться к критике». Ууу… попали в точку!

Подмигнула ему и рассмеялась.

Фыркнув, АД направился на кухню.

— Не трать время на всякую дурь, Лера. Если мужчина смотрит на тебя сверху вниз, это значит, что ты сидишь на диване.

— Да ладно, чего там. Критикуй на здоровье, только сначала попробуй запеканку.

Я билась с творожной запеканкой с семи утра. Именно билась, причём одной рукой. Но результат получился достойный, хотя и не с первого раза. Будем надеяться, что АД не станет копаться в мусорном баке, где похоронены предыдущие версии чуда кулинарного искусства.

— Женя принесла? — вопросил мой недоверчивый надсмотрщик, глядя в духовку.

— Попробуй — вот и узнаешь. Если не отравишься — значит, Женя. Отравишься — значит, моя стряпня.

Говорю легко, весело и продолжаю читать статью. Дочитала всего до пятой страницы, но уже запуталась в видах мужских взглядов. Их оказалось слишком много. Выписку сделать, что ли? Носить с собой в кошельке и доставать в случае надобности.

— Какие планы на сегодня? — осторожно проверил АД, пытаясь привлечь моё внимание. Не верит, что я не обиделась, что не собираюсь закатывать истерику. Надеется на очередной бунт с моей стороны, чтобы доказать мою предсказуемость, свою адскую натуру и нашу несовместимость.

«Как ты посмел сбежать после секса! Даже не помог мне слезть со стола! Весь вечер пересчитывала синяки на спине, а ты даже не пожелал спокойной ночи… Негодяй! Ты меня использовал!..»

Не знаю, что ещё кричат в такой ситуации, но не собираюсь оправдывать его ожидания.

АД не дождётся очередного бунта. Мне это не нужно и не интересно.

— Нам с Женей придётся съездить за продуктами, — говорю обыденным тоном.

— Нет. На лесной дороге слишком много снега, и на Жениной машине вы точно застрянете. Я приеду пораньше и отвезу вас.

— Договорились.

АД собрался, но не ушёл. Походил в прихожей, смёл снег с крыльца. Постоял, глядя на небо. Потом вернулся в дом и налил себе третью чашку кофе, исподтишка наблюдая за мной.

Ушёл бы, а то надоело притворяться. Хочу расслабиться, посидеть у стола, вспоминая вчерашнее. Помусолить оборванные романтические мысли. Побаловаться, короче. Не весь же день готовить, читать журнал и упражняться.

— Кроме магазина, есть ещё планы? — АД чует неладное, но не может разгадать мой замысел, поэтому продолжает разговор. Злится на себя за то, что не может просто взять — и уйти. Злится на меня за то, что я не бьюсь в истерике, что не пытаюсь его удержать, не ругаю за вчерашнее.

На самом деле ему не хочется уходить. Ему, блин, не хочется меня оставлять, а мне не хочется оставаться одной. Но он ни за что не сознается, а если я намекну, то снова сорвётся.

— В полдень меня ждут на чаепитии у королевы, — отвечаю на полном серьёзе. — В два часа дня — аудиенция у австрийского посла. В пять…

— Я вернусь к шести вечера, — раздражённо выдаёт АД, вылетая на крыльцо.

— Если меня не будет дома, позвони во дворец! Допроси фрейлин! — кричу вслед.

* * *

Женя пришла раньше времени. Еле живая, сонная, бледная. Передав мне ребёнка, обессиленно плюхнулась на диван.

— Всё. Тайм аут. Считай, что я сдохла. Гришка вообще не спит. Зууууууубы. Ненавижу это слово.

Женя заплакала. Столько горя в её жизни, а она заплакала от недосыпа. Уж если прорвало, то не справишься.

— Плюнь на меня, это гормоны. — Рыдает.

— Не гормоны, а усталость, — разбавляю сочувствие улыбкой и присаживаюсь рядом.

На Гришиных щеках румянец. Красные пятна, как предупреждение о том, что режутся зубы. Слюни до пояса и пальцы во рту.

— Давай-ка отправим маму спать, а мы с тобой поиграем, — предлагаю я малышу.

— Не-а, я не засну. — Сонная от тепла кухни, Женя устало моргнула.

— Заснёшь, но не здесь. Иди наверх, в свободную спальню, а мы с Гришей справимся.

Оглядываясь на нас, Женя поплелась наверх, и мы остались одни.

— Так-с, Григорий, приступим. Тебе — холодную марлечку пожевать, а мне — упражнения поделать. Садись ко мне на колени, будем работать. Ты чеши дёсны, а я буду мучить пальцы.

Гриша следил за мной с осуждением во взгляде. Отбирал мячи, бросал на пол. Недовольно хрюкал. Тоже мне, начинающий мужчина, вводит свои правила. Потом я принялась готовить. Получалось медленно и с трудом, потому что ребёнок требовал постоянного внимания.

Как молодые мамы успевают со всем справиться? Ведь малыш всё время рядом. Положишь на диван, забаррикадируешь стульями, а всё равно не отвлечься.

Услышав жалобное хныканье, выключила газ и вернулась к дивану. Гриша трёт дёсны и морщится. Смешно, по-детски, всем лицом.

— Ладно, мой хороший. Мама сказала, что мы можем взять немного геля, чтобы тебе стало легче.

Беру карапуза на руки, и он доверчиво льнёт ко мне, путаясь пальцами в кудряшках.

— Открывай рот, мой невесёлый товарищ.

Массирую распухшие дёсны гелем. Гриша морщится, кряхтит, потом доверчиво кладёт голову на моё плечо и затихает.

А я стою столбом, захваченная врасплох странными ощущениями. Вокруг — слёзный туман. Вот он — человек, которому я нужна. Человечек, маленький и печальный. Хоть на полчаса нужна, и то приятно.

Меня аж повело от силы внезапных чувств.

— Ты в порядке? — заспанная Женя стоит в дверях и разглядывает трогательную сцену.

— Ага.

— Чего тогда плачешь?

— От приятных ощущений. Гриша хороший, доверчивый. Рядом с ним мне тепло.

— Тепло? — искренне не понимает Женя.

— Тепло, приятно.

— Так может, он описался, и памперс протёк? — она подходит ближе и проверяет мою одежду. — Вроде нет.

— Не протёк. Просто приятное чувство, когда Гриша меня обнимает.

— Ааа! — отмахивается Женя. — Ты меня прям напугала своими слезами. Это обычное дело, в тебе просыпается материнский инстинкт. Я тоже раньше думала — ни-ни, до тридцати никаких детей. А потом у подруги родилась девочка — и капец моим планам. Так что не зарекайся.

Материнский инстинкт. Как удивительно вовремя! Возьмём на заметку: Гришу не трогать, он пробуждает во мне инстинкты.

Передаю ребёнка Жене и внимательно разглядываю свитер в надежде, что Гриша всё-таки описался.

Женя смеётся, качая головой.

— Вляпались вы с Андреем. Сами ещё не просекли, насколько вляпались.

Знала бы она правду.

* * *

Вечером АДа ожидал приготовленный мною ужин. Ничего экзотичного, так как продуктов осталось мало, но от работы я не отлынивала. Добросовестно, хотя и криво настругала картошку, потушила свинину и сделала ненавистный АДу салат.

Думаете, поблагодарил?

Нет, конечно, да я и не ждала его трепетного «спасибо». Сделка — вот и всё, что нас связывает.

— Поем, когда вернёмся из магазина, — буркнул АД. — Иди в машину. Подъедем за Женей, чтобы им по улице не тащиться.

Опять недоволен, его гложет моя покорность. Хочет, чтобы я буянила, как в начале знакомства, чтобы мы ругались. Ему так легче.

У Жени болела голова.

Я, конечно, не экстрасенс, но ничего у неё не болело, кроме хитрости. Однако сцену она разыграла классную. Лежит на диване с мокрым полотенцем на лбу и стонет. А любопытные глаза так и стреляют с меня на АДа и обратно.

Зачем, спрашивается, устроила представление? Могла просто сослаться на усталость и заказать нам покупки. Или поехать вместе с нами, развеяться после бесконечного сидения дома. Так нет же, приспичило оставить нас одних. Наивная сводница.

— Две ночи не сплю из-за Гришиных зубов, вот и началась мигрень. Я составила список нужных продуктов, купите, пожалуйста. Уж извините, но у меня нет сил с вами ехать, — еле слышно простонала великая актриса Женя.

Заметив мой обвиняющий взгляд, она быстро прикрыла глаза.

— Будьте умничками, возьмите Гришку с собой, — добавила, прикрывая улыбку ладонью.

Коварный и бессмысленный замысел: мы с АДом и маленький ребёнок. От такого соседства наши отношения только ухудшатся.

Мы оба дёрнулись, причём синхронно.

— Нет… Как мы… Мы не можем…

— Мне поспать надо, хоть часок! — простонала Женя. — Утром Лера посидела с Гришей, и я вздремнула, но совсем чуть-чуть. Мало. Снова целую ночь не спать, так хоть сейчас немного отдохну. Приведу себя в человеческий вид.

АД тут же уставился на меня, причём очень выразительно. Осуждающе. Типа я согласилась помочь с Гришей, и из-за этого нам теперь такая напасть.

— Если хотите, можете забрать Гришу на всю ночь, — хихикнула Женя. — К себе, — добавила таинственно.

Жирный намёк, разбившийся о стену нашей с АДом паники. Дружной.

— Где автомобильное кресло? — немедленно спросил АД, пресекая разговор на опасную тему.

Жене сразу полегчало. Сунув мне сумку с детскими причиндалами, она подмигнула. Подмигнула!! Ох, я завтра ей устрою…

Гриша вертелся в моих руках, как громадная гусеница. Пыхтел под слоями одежды, выгибался, не желая усаживаться на место. Ругаясь, хотя и приличными словами, АД закрепил ремни вокруг детского кресла и сел за руль. А я куда?

Открыла переднюю дверь, но АД покачал головой и взглядом показал, чтобы я села с Гришей. Я и сама знаю, что придётся, но злюсь из принципа. Раз я женщина, значит, должна знать, что делать с ребёнком. Одно дело поиграть с ним дома. Совсем другое — отправиться в поход. Мы ещё не отъехали, а он уже хнычет, сплёвывая своё недовольство на оранжевую материю комбинезона. А я… я — хирург, да ещё и не детский. Само собой, педиатрию проходила. Могу выписать ему антибиотик, проверить уши, пропальпировать живот, но не думаю, что это развеселит ребёнка в дороге.

Хлопаю дверью машины и сажусь рядом с Гришей. На его лбу — бисерины пота, он кряхтит и выгибается в кресле.

— Ему жарко, — объявляю АДу. Мы смотрим друг на друга и молчим. Мысль о том, что придётся расстегнуть ремни, снять комбинезон и усадить Гришу обратно, пугает нас обоих. Синхронно качаем головами — нет, это слишком большое испытание.

— Поеду побыстрее и открою окно! — заявляет гениальный доктор АД и трогается с места.

— Не тупи, АД, нельзя устраивать сквозняк. Гриша простудится.

Снимаю с ребёнка капюшон и шапку и мысленно прикидываю, как буду развлекать его по пути в город. Однако Гриша всё решает за меня. Одно слово — мужчина. Цепкими пальцами ловит горсть моих кудряшек и тащит в рот. Посасывает, чмокает с нескрываемым удовольствием.

Как ни стараюсь, не выпутаться. Только если резать.

Наклоняюсь ближе и ловлю удивлённый взгляд АДа в зеркале. Нечего так на меня пялиться. Если есть идеи получше, пусть не стесняется. Боюсь отстраниться, вдруг Гриша снова заплачет. Сижу, согнувшись, предоставляя ребёнку полный доступ к моим волосам, и проклинаю Женю и её глупые идеи. Хорошо хоть волосы чистые.

Прикрываю глаза и устало выдыхаю. Моя жизнь превратилась в странный сон на грани бреда.

АД высаживает нас у входа в супермаркет, закрепляет детское кресло в тележке и отправляется на парковку со словами: «Я быстро».

На его месте я бы сбежала. Да и он небось сбежит. Засядет в баре на весь вечер, чтобы запить это путешествие. В пятницу вечером только в бар и идти.

— Поехали, Гриша. Будем надеяться, что дядя АД нас не бросит, — заявляю жизнерадостно.

Дядя АД!

Как я допустила такое сумасшествие в моей чётко продуманной жизни?

Если прошлая поездка в супермаркет показалась мне странной, то эта была полным беспределом. Возникло подозрение, что люди ходят в магазины, чтобы пообщаться. Как только видят молодых мам с детьми, кидаются на них с расспросами и советами. Чем младше ребёнок, чем труднее избавиться от советчиков. А уж если рядом идёт заботливый мужчина…

Насчёт заботливого не знаю, а вот ошарашенный — это да.

— Как замечательно, что вы ходите в магазин всей семьёй! — похвалила сердобольная старушка.

После минуты неловкого молчания АД буркнул: — Мы стараемся, — и толкнул тележку изо всех сил, чуть не опрокинув Гришу.

Ребёнка щекотали, дразнили и тыкали. С добрыми намерениями, конечно, но тем не менее.

Меня спрашивали про прикорм, советовали смеси, каши и рассказывали про скидки.

Скучающих покупателей привлекало беспомощное выражение наших лиц.

Когда пятая по счёту женщина похвалила мою фигуру, отлично сохранившуюся после родов, я поневоле возгордилась.

— Это не твой ребёнок, — напомнил АД с тихим смехом, и я натянула пальто, чтобы не привлекать внимание.

Гриша расплакался в самый неподходящий момент — когда мы платили за продукты. Я взяла его на руки, пока АД перекладывал еду в пакеты. Усталый и сонный, мальчик тёрся пуговкой носа о мою щёку, вызывая невольную улыбку.

Заплатив, АД толкнул тележку к выходу.

— Чему ты улыбаешься? — удивился он.

— Гриша забавный. Искренний, как и все дети. Рядом с ним я чувствую себя нужной.

— Это временно, — ответил АД, покосившись на ребёнка. — Дети вырастают и плюют на тех, кто их вырастил. Наша самая большая ошибка в том, что мы исходно думаем, что кому-то нужны.

Он сказал это посреди тёмной парковки, покрытой грязной коркой вчерашнего снега. Обрушил на меня горькие слова, невольно обнажая нечто личное, давно и надёжно спрятанное.

Он пожалеет об этом откровении, очень пожалеет.

АД действительно пожалел о сказанном, причём сразу. Попытался размазать значение этих слов и перевести разговор в пустую философию.

— Никто никому не нужен, — сказал он с напускным равнодушием, закрепляя кресло в машине.

— Я бы так не сказала.

— А я бы сказал.

Коварный замысел Жени не сработал. Не знаю, на что она надеялась, но ничего, кроме неудобства, мы с АДом не испытали. Уж точно никакого сближения. Она и сама об этом догадалась, когда мы вернулись обратно. С грустью проследила, как мы разгружаем пакеты и желаем ей спокойной ночи. Покачала головой, прижимая сонного Гришу к груди.

Вернувшись домой, мы молча разложили продукты и разошлись по своим комнатам. АД взял с собой ужин, я — список упражнений. На кухне оставаться не хотелось. В доме АДа больше не было нейтральной зоны, сплошное минное поле.

Я надеялась, что АД придёт ко мне ночью. Бывает же, что проблемы решаются в ночи, когда нет ни желания, ни сил разговаривать. Когда близость растворяет нерешаемое, стирает неуверенность и страх. Моя дверь не заперта, мы в доме вдвоём. Обязательно ли доказывать, что никто никому не нужен?

Давай же, АД, признай, что ты солгал, что я тебе нужна. Не на словах, а на деле. Зайди, не стучась, присядь на кровать и снова поцелуй мои пальцы. Этого достаточно. Я не потребую извинений и обещаний. Откину одеяло и успокою твоих демонов. Не потребую большего.

АД ходил по своей спальне. В пустом доме каждый шум, как признание. Вышел в коридор, постоял. Зашёл обратно. Сквозь тонкие стены до меня доносились ругательства. Грубые. Так и заснула под непонятные шорохи и звуки недовольного мужского голоса. Спала, обнимая надежду, что пробью броню АДа и помогу ему так, как он пытается помочь мне. О большем и не прошу.

* * *

Несмотря на мучительный вечер, к утру решимости не убавилось. Буду играть по правилам АДа, пока наружу не вылезут все его комплексы. Процесс уже пошёл, вчерашнее откровение приоткрыло завесу над его персональным адом, а значит, я на верном пути. Поэтому старательно выбрала одежду: пуговицы, молнии, колготки — всё, как АД прописал. Позавтракав, поднялась наверх и зашла в ванную, чтобы почистить зубы. АД, заспанный и хмурый, остановился в дверях, глядя на меня исподлобья. А ведь можно просто поздороваться, завести приятную беседу, и тогда скрутившая нас спираль расслабится. Отпустит хоть на минуту.

Ладно, пусть смотрит, мне не жалко.

Выдавливаю зубную пасту, закручиваю тюбик одной рукой. Наловчилась. Когда снимут гипс, так и буду пользоваться одной левой, забывая о том, что я — правша.

АД молчит. В пижамных брюках и футболке, помятый, домашний. Язык не поворачивается назвать такого АДом. Скорее, Андрюша.

Наблюдает, как я чищу зубы. Я неловко дёргаю рукой, и тюбик зубной пасты соскальзывает с раковины. АД реагирует с такой скоростью, что его движения кажутся смазанными. Подкидывает тюбик ногой, ловит и кладёт на полку. Под рукавом футболки перекатываются сильные мышцы.

— Не слабо. Только не говори, что у тебя супер-способности. Не похоже, что ты целый день сидишь у компьютерного экрана, — усмехаюсь я, и воображение услужливо подкидывает череду неприятных образов. Я знаю, что АД отвечает за видео наблюдение. Только ли? Что ещё он делает для Седова? Ловкий, сильный, опасный мужчина, не раскрывший ни одного своего секрета. Незнакомец.

АД не любитель разговаривать по утрам, да я и не жду, что он ответит, как нормальный собеседник. Выключив воду, достаю расчёску. Смотрю в зеркало, но моё отражение кажется размытым, потому что всё внимание переключено на АДа. Прислушиваюсь к его дыханию, тянусь к его теплу. Пытаюсь разгадать, о чём он думает.

Он подходит ближе, берёт из здоровой руки расчёску и перекладывает её в правую, больную.

Держу уже нормально, но сил мало. Расчёска выскальзывает и падает на пол.

АД встаёт за моей спиной, вплотную, обнимает больные пальцы своими. Именно обнимает. Поглаживает, потом осторожно смыкает наши пальцы вокруг расчёски.

Мы медленно расчёсываем мои волосы в две руки.

Прикрыв глаза, АД проводит губами по моему затылку. От его дыхания шевелятся волосы, кожа становится чувствительной, и я прикрываю глаза. Из-под ресниц вижу, как он водит кончиком пальца по кудряшкам, дёргает за них и улыбается. Наклонившись, проводит губами по тугой спирали.

Очевиднее некуда: я ему не нужна. Совсем. Доказательств уйма.

Никогда ещё не видела, чтобы человек так яростно боролся с собой. Проигрывает — и тут же снова бросается возводить защиту.

Когда АД отступает к двери, я чуть не падаю. В теле дивная, томная слабость, от которой хочется забраться обратно в постель, причём не одной. АД тихо смеётся себе под нос и включает душ, а я поспешно бегу вниз.

Плюхаюсь на диван, закрываю глаза и заново переживаю нашу близость. Это глубже секса, намного честнее и нежнее.

Что он сказал вчера вечером? Никто никому не нужен? Тьфу. Ничего, я подожду, среди всего прочего АД научил меня терпению.

Что у нас сегодня на повестке дня? Ах да, очередная поездка к врачу. Сегодня суббота, но приём частный, а лечебная гимнастика у меня через день. Всё по расписанию, потому что весь мир живёт в соответствии с приказами АДа. Включая меня.

Раз я приняла решение, так тому и быть: я во всём буду следовать правилам АДа. Пусть моя покорность бросает вызов его демонам.

Достаю лак для ногтей и сажусь к столу. Аккуратно крашу ногти и дую на кончики пальцев, прислушиваясь к шуму наверху.

АД спускается вниз и застаёт меня с ярко красным маникюром. Прогресс налицо — левая рука выглядит почти прилично, хотя бы без клякс. АД не подаёт вида, что заметил. Туго ему живётся, бедняге, без моих истерик. Подсобить, что ли? Покричать для разнообразия? Тогда он сможет со мной поругаться и наглядно доказать, насколько сильно мы друг другу не нужны.

Но я всё равно не поверю.

Дело в том, что АД мне нужен. Очень. Хотя бы на время, пока я прихожу в себя, а дальше… В том, что судьба нас разведёт, я не сомневаюсь, но думать об этом не стану. Мне и сегодняшних проблем хватает.

Пусть борется со своими демонами. АДу хочется, чтобы в нём нуждались, я вижу это в каждом его поступке. Но при этом сам он ни за что не признается, что я тоже ему нужна. Он томится без моих истерик. Если я бунтую и злюсь, тогда и ему легче разозлиться, доказывая, как сильно я ему не нужна. Как основательно мы не подходим друг другу.

Без проблем. Пусть всё будет по его раскладу. Я согласна притвориться, что верю его философии. Никто никому не нужен. Раз ему так легче, пусть тешится.

Но правду не затопчешь. АД мне нужен — и всё. Он жёсткий, опасный, он работает на Седова, но всё это ушло за кадр в тот момент, когда я начала черпать из него силу.

Я выполню его дурацкие приказы и нарушу мои собственные правила. Потому что так бывает — когда человек тебе нужен, сильно, до ноющей тяги в груди, ты меняешься. Вписываешься в него, принимаешь его заскоки и требования. Вырываешь его душу из плена у демонов.

Как говорит мама, ты зовёшь его тараканов к себе в гости.

А он делает то же самое в ответ.

На взаимность я не надеюсь. Но я буду не я, если до того момента, когда мы расстанемся, не помогу АДу найти то, что он ищет. Исчерпать его нужду.

* * *

В этот раз мы едем прямо к врачу. Тот доволен моим прогрессом — объём движений вполне приличный, да и силы прибавилось. Разобравшись со мной, врач хвалит АДа за поддержку. Тот недовольно возражает, спорит, не хочет благодарности. АДу легче, когда его выгоняют. Тогда он вторгается обратно и меняет мою жизнь. А когда хвалят, он мучается, не знает, что с собой делать. Поднявшись, задвигает стул и встаёт у двери. Вот-вот сбежит.

— Если хочешь, подожди в приёмной, — миролюбиво предлагаю я.

АД недовольно поджимает губы, но не уходит.

Врач словно не чувствует нарастающего напряжения. Смотрит поверх очков и невозмутимо заявляет:

— Попробуйте сделать Лере массаж.

АД удивлённо хлопает глазами и прислоняется к двери. То, о чём он подумал, очевидно как мне, так и врачу.

— Массаж руки! — смеётся тот. — Массаж руки, а не то, о чём вы подумали! Помассируйте её пальцы, а то Лере трудно одной левой.

В прищуренном взгляде врача я замечаю искорку любопытства. Он испытывает нас на прочность, на близость. Я тоже так делала. Рассматривала пары, решая, кто кого любит больше, верны ли они друг другу, продержатся ли вместе или сдадутся, измученные требованиями болезни.

А теперь посторонний человек испытывает нас с АДом, и это неприятно царапает мысли. Врач не имеет права делать выводы, особенно плохие. Я и сама способна их сделать, без посторонней помощи.

— Дело в том, что мы с АДом — не пара, — объясняю я, прижимая руку к груди. — Я временно живу за городом, и АД — просто знакомый, который возит меня на реабилитацию. Я прекрасно справляюсь одной левой. Вы же сами сказали, что тонус и амплитуда движений значительно улучшились.

— Так и есть, — кивает врач. — Прогресс налицо. Если вы не пара, тогда действительно лучше полагаться только на себя. Надо бы сделать УЗИ, чтобы проверить…

— Научите меня! — потребовал АД, перебивая врача. Передвинул стул, чтобы сесть справа от меня, и бесцеремонно заграбастал мою руку.

— Так вот же, молодой человек, всё написано, и картинки приложены. Лера вам скажет, если слишком сильно надавите.

АД распрямил мои пальцы, погладил ладонь, прошёлся сильными кругами по коже. Сосредоточенно сверяя свои действия с картинками, помассировал каждый палец.

Наклонился ближе, прислоняясь плечом.

— Скажи, если будет неприятно, — повернулся, почти касаясь меня губами.

— Очень хорошо, — встретила его губы, только что не коснулась.

Врач послал мне улыбку, от которой в груди поднялось предательское тепло. Мы с АДом прошли его проверку. Сдали на отлично, даже не будучи парой.

Мы убедили врача в чём-то, чего не знали сами. Чего не может быть.

Можно ли быть настолько ненужными друг другу, что от этого ломит в груди?

Врач бесшумно отошёл к окну, посмотрел на заснеженную улицу, потом вежливо кашлянул.

— Валерия Михайловна, вы помните Маслицкого? Радиолога? Он всё глупо шутил во время врачебных конференций.

— Как не помнить.

— Так вот, они с женой прожили почти десять лет. Он воспитал трёх детей от её первого брака, содержал их всех, души не чаял. А потом разбился на мотоцикле и получил перелом позвоночника. И всё. Ни один из них не удосужился прийти в больницу навестить. Ни жена, ни приёмные дети. Только присылали сообщения на телефон насчёт денег.

— Жаль, он забавный человек. Приятный.

— Так вот, они с женой были парой. Вернее, Маслицкий так считал, всегда гордился и называл её своей половинкой. Пара — понятие сложное, субъективное.

Положив передо мной лист бумаги, врач продолжил: — Вот направление на УЗИ. Увидимся послезавтра.

Когда мы вышли в приёмную, я была уверена, что АД сбежит. Настолько уверена, что притормозила, пропуская его вперёд. Врач сунулся не в своё дело. Нас обозвали парой, и закончиться это может только плачевно. Других вариантов нет.

Лифт приглашающе дрогнул, открывая двери. Мы отразились в зеркале, заляпанном отпечатками детских ладошек.

Вошли и стали рядом, в этот раз не расходясь по углам.

Я первая не выдержала напряжения.

— Я знаю, что мы не пара.

— Правильно знаешь, — поспешил АД с ответом.

И тут же, перечёркивая свои слова, обнял меня и потёрся подбородком о висок.

— Куда ни глянь, кругом одни психологи, блин, — проворчал. — Лезут, куда не надо. Я просто вожу тебя на реабилитацию, Лера, на этом всё.

— Я знаю.

— Когда тебе станет лучше, ты уедешь, и мы больше не увидимся.

— Уеду. Далеко.

— Куда? — АД отстранился, настороженный слишком быстрым, слишком готовым ответом. Да я и сама удивилась, потому что до этого мгновения никаких планов отъезда у меня не было.

Действительно, куда я поеду?

Пожала плечами.

— Отправлюсь переучиваться на другую специальность. Пока не знаю, какую, но вскоре решу. Если хочу вовремя начать ординатуру, придётся подать заявку как можно скорее. Найду новое место, сниму квартиру, перееду…

— Но в твоей больнице ведь есть…

АД заставил себя замолчать.

Тишина.

Второй этаж.

Первый этаж. Заливистое «Пинг!» открытых дверей лифта, и мы выходим в пасмурный день.

В моей больнице есть… В «моей» больнице чего только нет. В ней знают Леру Леонову, хирурга, которая не выдержала напряжения и ответственности. В моей больнице есть этаж, на котором я встретилась с Василием Седовым. У меня должны быть очень весомые причины, чтобы остаться в городе и снова работать в этой больнице. Невероятно весомые.

Давай же, АД, признайся, что я тебе небезразлична. Предоставь мне весомую причину остаться, килограмм этак в восемьдесят мужского веса. Найди мягкие, осторожные слова, чтобы я ненароком не спутала их с обещанием.

«Было бы неплохо, если бы ты осталась в городе».

«Буду рад иногда наткнуться на тебя в супермаркете».

Или традиционное, книжное-любимое:

«Я не хочу, чтобы ты уезжала».

М-да, размечталась. Настолько запудрила себе мозги, что почти не вспоминаю о его связи с Седовым. А ведь это препятствие не обойти. Никак.

Говорят, любовь всё упрощает. Стирает границы, рушит преграды — эти штампы с юношества висят на кончике языка. Однако любовь тут ни при чём, а нашу преграду не сдвинуть даже подъёмным краном. Двойной пролёт.

Но сам факт того, что я подумала о будущем без укола паники, — уже победа. Словно решение давно зрело во мне, и АД вытащил его наружу. Вот так, запросто — новая специальность, новый город. Да ещё и говорю об этом так спокойно, словно не я причитала на днях: «Я — хирург и больше никто! Другой меня не существует! У меня отняли единственную мечту!»

АД вытащил меня из бездны и вернул в то место, где начинается излечение. Где рождается будущее.

Наши самые задушевные беседы происходят на выходе из больницы. Эффект турникета, не иначе.

— Тебе уже лучше, Лера, — провозгласил доктор АД. — Вскоре я стану тебе не нужен.

Обдав горячим дыханием, автобус причалил к тротуару. Толкаясь, пассажиры высыпались на затоптанный снег и ринулись в разные стороны, как муравьи. Улыбчивая субботняя толпа — не чета хмурым будничным взглядам.

— Как скажешь.

— Так и скажу. Отправляйся подальше отсюда, ты правильно решила. Найди себе дело по душе и забудь о том, что случилось. Жизнь всё расставит по местам, я обещаю.

Заметно полегчавший автобус обдал нас комками грязного снега и пополз вперёд.

— Ты меня отпускаешь?

АД предупредил, что сам решит, когда я смогу уехать. Неужели он отпустит меня прямо сейчас? Если так, то я справлюсь. Он зарядил меня решимостью, и я смогу сделать следующий шаг без него. Не хочу без него, но, если надо, смогу. Только пусть признается, что будет скучать. Хоть чуть-чуть. Самую малость, чтобы потешить мою давно уже не девичью гордость.

— Нет, не отпускаю. — Голос АДа отражал немалую внутреннюю борьбу. Ведь чувствую, что он не хочет меня отпускать, но ни за что не признается. — Пока что не отпускаю, — добавил поспешно.

Я еле сдержала вздох облегчения.

Не отпускает. Пока. На большее я и не рассчитываю.

Когда мы вернулись домой, я достала ацетон, чтобы смыть размазанный по ногтям лак.

— Зачем ты накрасила ногти? — поинтересовался АД. — Я тебя не заставлял. Что ты пытаешься доказать?

Мой ответ был приготовлен заранее, выточен, продуман в деталях, вплоть до серьёзности взгляда.

— Ты мне нужен, АД. Поэтому я готова соблюдать твои правила.

— Даже те, которые причинили тебе боль?

Вместо ответа я показала ему руку с неровными пятнами лака на ногтях и кивнула. Пусть поразмыслит. Смыв лак, направилась в свою комнату, чрезвычайно гордая тем, как эффектно донесла до него свои чувства.

— Лера! — его оклик остановил меня в дверях.

— Ммм?

— Ты пуговицы пришивать умеешь?

— Умею.

— Завтра займёшься. Будешь держать иголку в правой руке.

Садист.

Моё проникновенное признание оставило бы намного более впечатляющий след, если бы, услышав очередное правило, я не послала АДа в одно весьма неприглядное место. Громко и грубо.

* * *

Пообещав себе не читать электронную почту, а только отправить весточку родителям, я включила планшет.

Что написать? Врать не хочется, притворяться тоже, а ведь я так и не рассказала им про случившееся. Не могу взвалить на них ношу моего горя. Нет ничего тяжелее бессилия родителей перед лицом страдания детей.

Как только приду в себя и приму решение о будущем, навещу родителей, отвезу их к морю на недельку. Скажу, что попала в аварию и решила сменить специальность.

А пока напишу о погоде.

«У нас столько снега, что ни пройти, ни проехать. Пробки до одиннадцати вечера. На реке лёд толщиной в…»

Стереть.

Уж лучше ничего не писать, чем говорить о погоде.

Подошла к окну, сфотографировала сугробы и сосны с отяжелевшими от снега лапами.

Подписала: «У друзей на даче. Классная зима!»

Отправить.

Вот и пообщалась с родителями.

А теперь выключу планшет. Не стану читать письмо от Ярослава Игоревича с заголовком «Хорошие новости». Не стану! Японские учёные вырастили человеческую руку в лабораторных условиях? Вот это была бы хорошая новость.

Выключить планшет не удалось, любопытство пересилило. Открываю письмо, в нём — ссылка на адрес в интернете. Спам?

Нет, не спам.

Я должна радоваться, потому что новость действительно хорошая. Даже отличная. Но Ярослав Игоревич должен был догадаться, что сейчас не время для таких новостей. Пока что не время.

Эта хорошая новость подрубила меня под корень.

Закрываю шторы, забираюсь с головой под одеяло и смотрю ролик новостей из Германии. Снова и снова. Выжигаю в памяти каждый кадр. Снято неделю назад. Станислав Седов на приёме в Российском консульстве… единственный наследник… Седов-старший собирается передать ему управление бизнесом… ходят слухи, что у Василия Седова проблемы со здоровьем… Станислав — один из самых богатых холостяков страны… пострадал в аварии несколько недель назад… немецкие врачи сотворили чудо…

Отдельные факты вгрызаются в память, но полная картина не складывается, потому что я пожираю взглядом Седова-младшего. Сияющего, счастливого, в компании красивой девушки. Нет, не так. В компании ошеломительно-красивой девушки. Цепкий врачебный взгляд замечает ортопедические устройства под брюками, они помогают контролировать стопы. Корсет почти не заметен под пиджаком. Стас улыбается в камеру и поднимается из инвалидного кресла. Делает два осторожных шага и садится обратно. Тонус повышен, но Стас уже почти ходит. Действительно чудо. Девушка обучена на славу. Крутится вокруг Стаса, незаметно помогая ему устроиться в кресле для интервью.

Знала же, что он выкарабкается, что не сдастся. Одно слово — характер. Классный мужик. Мне бы заразиться от него упрямством и оптимизмом.

«Немецкие врачи сотворили чудо». Может, и так, но это чудо — второе по счёту. Первое чудо — ювелирная работа Ярослава Игоревича.

«Вы сотворили главное чудо», — отправила я ответ главному.

«Ты тоже не бисером вышивала», — ответил он через несколько секунд.

Лучше бы вышивала, причём подальше от семейства Седовых. Я стёрла письмо и снова включила видео.

Несправедливость разбухала в груди, мешала дышать. Бдительное внимание АДа заставило жажду мести задремать, затаиться, но теперь она снова подняла голову и вцепилась в меня с утроенной силой.

Несправедливость.

Какое субъективное слово! Справедливо ли то, что Станислав ходит, а моя рука парализована?

Месть, ненависть, свирепая ярость — всё, что АД так тщательно подавлял во мне, — зашевелились внутри, напоминая о своём существовании. Может, АД и прав, время всё расставит по местам, но мне этого недостаточно. Однажды я стану сильной и отомщу. Без этого никак. АДа уже не будет рядом, но это к лучшему, потому что я должна отомстить сама, без его помощи.

Я не уверена в том, где буду жить, кем работать, кого любить, но нет ни малейших сомнений в том, что я отомщу Василию Седову. Даже если вокруг него — десятки видео экранов и толпы охранников. Я найду путь.

Свернувшись калачиком под одеялом, я катала на языке шоколадный шарик мести. Горький и сладкий одновременно. Роскошная, горячая тайна будущего: как я подберусь к Седову, как отомщу ему, каким прекрасным будет опьянение справедливостью. Это обязательно случится, и АД не сможет мне помешать. Однажды, после того, как обо мне забудут, я снова появлюсь на горизонте, сильная и неумолимая, и отомщу.

Успокоенная обещанием мести, я не услышала скрип ступеней и шорох открывшейся двери. АД сорвал с меня одеяло и выхватил из рук планшет. Посмотрев ролик от начала до конца, он вздохнул и уставился на меня с недовольным прищуром.

Сейчас начнёт ругаться. Я нарушила одно из правил — задумалась о прошлом.

Однако АД не сказал ни слова, только поднял с пола один из мешков с одеждой, в который раз вытряхнул содержимое на постель и начал в нём копаться.

— Решил примерить женскую одежду? Тебе не пойдёт, бёдра не те. Никакого «Умф!»

— У тебя есть нормальное платье?

— Поясни слово «нормальное».

— Которое не надо прятать под белым халатом.

Вот же, зараза.

— Ты мне неприятен, АД.

— Я не пытаюсь делать тебе приятное. Так есть или нет?

— Платья остались дома.

— Где дома? Я взял всю твою одежду.

— Не всю. Некоторые вещи хранятся на антресолях.

— Ты хранишь приличную одежду на антресолях?

Свадьба знакомых, банкет на работе, научная конференция, новогодний праздник — вот и все знаменательные события, для которых мне требовались вечерние платья.

— Выбери что-нибудь поприличней, — командует АД, бросая второй мешок на постель.

— Для чего?

— Для дела.

Нехотя выбираю облегающее платье с треугольным воротом и оригинальной косой застёжкой. Дизайнерское, между прочим, но мой вкус явно не совпадает с ожиданиями АДа.

— Одевай, что хочешь, — недовольно машет рукой, отчаявшись привести меня в нужный ему порядок. — Мы едем в ресторан, тебе понравится.

— Я не хочу.

— А я хочу. Раз я тебе нужен, тебе ничего не остаётся, как следовать моим правилам.

Недобро усмехается, зараза. Зацепился за мои слова и теперь вытянет из меня всю душу.

Умылась, привела себя в порядок, даже накрасилась. Не спросила, в какой ресторан, а потом окажется, что в Макдональдс. С АДа станется так пошутить.

Надеваю платье, оглаживаю бока и не верю своему отражению. Привыкла к одежде свободного покроя, а это платье облегающее. Вернее, раньше было облегающим, а теперь я отощала так, что смотреть противно.

— Что ты так на себя уставилась? — ругается АД. — Хватит копаться, я есть хочу.

— Я очень похудела.

— Я заметил. Когда мы встретились в лифте, у тебя была роскошная задница.

— И грудь.

— Грудь я заметил позже, в подсобке. В лифте я стоял сзади. Ладно, не расстраивайся. Вернёмся из ресторана, поищем твою грудь.

АД потянул меня к выходу. Знала бы, что у него так поднимется настроение, не призналась бы, что он мне нужен.

* * *

Раньше я тянулась к свету, а теперь отдыхаю в тени. В тени одного определённого мужчины. Позволяю АДу управлять моей жизнью: везти меня в ресторан и самому выбирать еду со словами: «Ты должна это попробовать».

— Что мы празднуем? — интересуюсь, замечая его довольную мину.

— Удачный день на работе.

— Ты сегодня не был на работе.

— Вчера был удачный день.

— Знаешь, что такое циклотимия? Неожиданные и резкие колебания настроения. Тебе стоит провериться у психиатра.

— Ты когда-нибудь занималась сексом в ресторане?

— Если я скажу «нет», ты удивишься?

— Нисколько.

— Что значит «в ресторане»? Прямо здесь, на столе?

В кармане АДа завибрировал телефон. Посмотрев на экран, он нахмурился и сбросил звонок.

— Да, прямо здесь, только попросим пересадить нас в отдельную кабинку.

АД подал знак официанту.

— Я не давала согласия.

— У тебя тридцать секунд до прибытия официанта. Если согласишься, нас пересадят.

АД смотрит на меня с насмешкой. Проверяет выдержку. Провоцирует, но теперь совсем в другом плане.

— Заодно поищем твою грудь, — подмигивает.

Официант остановился у стойки бара, проверил этикетку на бутылке вина и продолжил путь. До нашего стола осталось не больше пяти метров.

— Не грузись, Лера. Всё просто: ты предложила секс, и я соглашаюсь.

— Я ничего тебе не предлагала и не собираюсь.

Глядя на приближающегося официанта, АД наклонился ближе.

— Тогда предложи. — Сжав моё предплечье, он резко перестал ухмыляться. Игривое веселье сменилось злым осуждением. — Предложи всё, что угодно, где и как угодно. Секс, песни, пляски, игры. Я к твоим услугам. Вот, смотри: мы в городе, в ресторане. Давай, Лера, придумай, чем тебя отвлечь, как выбить дурь из твоей несносной головы. Чтобы ты не думала о вещах и людях, о которых следует забыть. Чтобы не искала в интернете информацию о Седовых и не вспоминала прошлое.

Цедит слова сквозь сомкнутые зубы. Злой и опасный, как пиранья.

Теперь понятно, с какой стати он ринулся в ресторан — пытается меня отвлечь. Догадливый, зараза, знает, что я не могу не думать о мести.

Официант стоял перед нами с вежливой улыбкой.

— Ваши закуски будут готовы через пять минут.

Он выжидающе переводил взгляд с АДа на меня и обратно.

— Ну так как, Лера, — нам понадобится отдельная кабинка?

Мне расхотелось шутить.

— Не надо так со мной, — тихо попросила я, глядя на неровные нити накрахмаленной скатерти.

— Две бутылки минеральной воды, — заказал АД, и, кивнув, официант удалился. — А как с тобой надо, Лера? Стоит мне отвернуться, как ты сознательно причиняешь себе боль. Сколько раз ты просмотрела ролик про Стаса?

— Много.

— Вот и я о чём. Если тебе нечем себя развлечь, задумайся о моём предложении. Секс в ресторане намного приятнее, чем издевательство над собой.

— Я справлюсь. Всё в порядке, не надо меня отвлекать, особенно таким образом. Тебе не удастся опошлить то, что ты для меня сделал.

Отвернувшись, АД сосредоточил внимание на сцене.

Я никогда не была в этом ресторане, хотя слышала о нём от коллег. Ничего заоблачного, но по субботним вечерам играют джаз. На стенах — автографы знаменитых джаз-музыкантов, инструменты и фотографии. Если любишь джаз, атмосфера засасывает тебя, растворяет и уносит от всех печалей.

Но я не могу отвлечься, потому что меня мучает вопрос: откуда АД узнал, что я люблю джаз?

АД заказал стейк, конечно же, с кровью. Мне подали шашлык из курицы с горчичным соусом.

Музыканты расположились на небольшой сцене и начали с безошибочного номера — Майлз Дэвис. АД следил за выражением моего лица. Когда блаженство разморило меня, и я начала покачиваться в такт музыке, он удовлетворённо кивнул.

— Ты слишком многое обо мне знаешь, — сказала я, не отворачиваясь от сцены.

— Мне так не кажется, — ответил АД, тоже глядя на музыкантов.

Когда аплодисменты затихли, я не выдержала.

— А ты когда-нибудь занимался сексом в ресторане?

— Да.

— В кабинке?

— И не только. Забавно, но ничего особенного. Неудобно, и шум отвлекает.

— Тогда ладно, а то я было решила согласиться.

— Правда?

— Нет.

АД прикоснулся к моему подбородку, заставляя повернуть голову.

— Не думай о Седовых, Лера. Никогда. Забудь. Смотри только в будущее.

— Я и не думала о них! Ярослав Игоревич прислал ссылку…

— Думала. Ты всё время о них думаешь. Ты посмотрела ролик десятки раз. Не держи меня за идиота, я прекрасно понимаю, какие мысли вертятся в твоей дурной голове.

— Ничего ты не понимаешь!

— Я понимаю больше, чем ты думаешь. Не раскисай, Лера. Соберись с силами и думай только о будущем.

— Я стараюсь.

— Я знаю.

Музыканты тихо переговаривались, посмеивались, готовясь к следующему номеру. Дюк Эллингтон.

— И ещё, Лера. Я нужен тебе только потому, что судьба врезала тебе под дых. Как только ты станешь сильнее и найдёшь путь, это пройдёт.

В его словах — горечь. Настолько сильная, что я чувствую её на языке. Делаю глоток вина, чтобы смыть её, запихнуть поглубже в горло. Чтобы его разочарование не стало моим.

Я не стану спорить, не здесь, не под звуки джаза. Особенно потому, что АД может оказаться прав. Кто знает, что принесёт будущее? Наступит день, когда я отомщу Седову и не смогу оставаться рядом с АДом.

Но здесь и сейчас я вижу очевидное: когда мы расстанемся, больно будет обоим.

Снова завибрировал телефон, и АД злобно придавил его кулаком. Не сводя глаз со сцены, он попытался вести светскую беседу.

— Ты уже выбрала новую специальность?

— Нет.

— А какие есть варианты?

— Неврология, психиатрия, эндокринология… вариантов много. Всё будет в порядке, АД, я не хочу говорить о работе.

Он откинулся на стуле и сделал глоток вина. Облегающий чёрный свитер подчёркивал фигуру сильного, бескомпромиссного мужчины. Не желающего признать слабость, даже если ею являюсь я. АД готовится потерять то, что не собирается удерживать. Меня.

Горечь его сожаления портит вкус моего вина.

Как же это глупо.

Я отказалась от десерта, и мы поехали домой.

По дороге АД сказал:

— Больше не включай планшет, если собираешься пялиться на Стаса, как обезумевшая сталкерша.

— Я рада, что ему лучше.

— Когда ты смотрела этот ролик, то думала не о его здоровье. Не сворачивай с пути. Всё идёт хорошо, Лера, тебе уже лучше. Не разрушай достигнутое.

— Ты сказал, что отпустишь меня, когда мне станет лучше. Уже пора, АД.

— Ничего такого я не говорил. Я отпущу тебя, когда посчитаю нужным.

— Например, когда?

— Когда ты перестанешь думать о глупостях. — АД бросил на меня выразительный взгляд.

Считается ли месть глупостью? Ведь АД знает, что я думаю о мести, потому и пытается меня отвлечь. В таком случае АД никогда меня не отпустит, потому что я не смогу забыть о мести.

— Я не думаю о глупостях.

Наши взгляды срослись, сплелись, и АД нажал на тормоз и остановился посреди занесённой снегом дороги. В лесу.

— Это радует. — Наклонился ко мне, отстёгивая ремень безопасности, провёл небритой щекой по моей скуле. — Думай только о хорошем, Лера, — попросил.

— Сейчас я думаю о тебе, — честно сказала я.

— Я бы не стал тратить на это время.

Отвернувшись, он вдавил педаль газа в пол. Прокрутив колёса в снегу, внедорожник сорвался с места, виляя толстым задом.

Совместный ужин утомил меня сильнее, чем суточное дежурство. Скрывать свои мысли изнурительно и сложно. Я старательно не говорю АДу о жажде мести, а он — о том, что я ему нужна.

Когда мы зашли в дом, я не выдержала. Поднимаясь наверх и предвкушая долгожданный отдых в одиночестве, бросила через плечо:

— Ты то холодный, то горячий, то нежный, то жестокий. Ты так старательно доказываешь своё равнодушие ко мне, что я поневоле начинаю верить в обратное.

Так и оставила его в прихожей, пригвождённого к месту моими словами.

Реакция не заставила себя ждать. Не успела я закрыть дверь спальни, как АД ворвался следом и остановился передо мной, тяжело дыша, словно взбежал на десятый этаж.

— Сядь! — приказал.

Когда не знаешь, чего ожидать от мужчины, — это великолепно. Сбивает дыхание, томит, путает.

Сажусь на кровать, глядя на него расширенными глазами. В один взгляд не вместишь всех чувств, которые я испытываю рядом с этим мужчиной.

АД опускается передо мной на колени.

На колени! Передо мной!

В комнате темно, но свет из коридора вырисовывает наши тела. Отмечает изучающий взгляд АДа и его напряжённые мышцы.

Удерживая мои колени, АД задирает платье. Я сижу, не двигаясь. Допускаю его вторжение. Жду.

АД достаёт из кармана ключи и, подцепив капрон, рвёт колготки. При этом смотрит мне в глаза.

Когда желанный мужчина рвёт одежду, чтобы добраться до вашего тела, это невероятно… Попробуйте, не пожалеете. Особенно колготки, металл о капрон. Страсть АДа вспарывает преграды.

Моё «ох» отзывается его вдохом. АД подаётся ко мне, примеривается к губам, но останавливается.

Раздвигает мои колени, ласкает взглядом полоску кружева.

Хочется откинуться на спину и податься вперёд, обнимая его ногами, но я сдерживаюсь. Пытаюсь потянуться к АДу, погладить лицо, но он отстраняется и кладёт мою руку обратно на кровать. Удерживает её и нажимает на моё дрожащее колено.

АД запрещает мне двигаться.

Это — приказ.

Раздвигает мои ноги шире, ещё шире. Проводит языком по бедру. Я вибрирую внутри, вся, целиком, мелодией джаза.

Откидываю голову назад, но АД одёргивает меня резким: «Смотри!»

Смотрю.

АД как тень у моих ног. Чёрные джинсы и свитер, тёмные волосы. Демон своих собственных кошмаров.

Руки на бёдрах, царапают кожу, сминают её, рисуя борозды на мышцах.

Не страсть, а испытание.

Его пальцы подбираются выше, глаза испытывают мои. Ждут моих слов, моей просьбы. Мольбы? Сдвигают бельё в сторону и останавливаются.

Я не знаю правил этой игры.

Свет из коридора падает на его лицо, освещая только половину. Наклоняюсь вперёд, тянусь к его губам и тут же замираю, когда в меня проникает его палец. Резко.

Охаю — и АД ловит моё дыхание губами. Захватив, отпускает и отстраняется. Это не поцелуй, он всего лишь пробует моё удивление на вкус.

Второй палец.

Никаких поцелуев.

АД передо мной на коленях. Одна рука удерживает, другая — во мне. Движения ускоряются, становятся резкими, откликаясь на каждый всхлип и вздох, которые я и не пытаюсь скрывать.

Мне нечего прятать, кроме мести. Я вся перед ним, развёрнута, как подарок. Мне нужна тяжесть его тела, его участие, его пот на моей коже.

Выпрямляю ноги, пытаюсь обхватить АДа за пояс, но он не позволяет. Удерживает на месте и ускоряет движения пальцев, чтобы у меня не осталось сил проявлять инициативу.

Наконец-то, мне понятна его игра.

Он доказывает, что может довести меня до пика и остаться равнодушным.

Я подтверждаю — да, может довести до пика. О равнодушии судить не стану, мне не до этого.

Одинокий крик моего удовольствия разрывает тишину дома.

АД удерживает меня за талию, не позволяя упасть на постель. Вынимает пальцы, проводит ими по моим губам, лаская взглядом. Ждёт, когда я оближу губы, но я сижу без движения. Смотрю на него.

Влажные губы блестят, и АД смотрит на них, не отрываясь. Подаётся вперёд, останавливается совсем близко.

Не позволяет себе прикоснуться к моим губам.

Поднимается и отходит на шаг. Застёгнутый на все пуговицы и молнии. Нетронутый. Холодный. В чёрном свитере с высоким воротом он выглядит полностью закрытым от меня. Воплощение равнодушия.

А я — раскрытая, расшатанная, сижу на постели, полуприкрыв глаза от приятной неги.

Пусть не тешит себя пустой надеждой, я не удовлетворена, нисколько. Он всего лишь царапнул поверхность страсти, сколупнул корку, вершину айсберга. Под ними — предштормовое затишье.

Но АД и не пытается проникнуть глубже. Он доказал и себе, и мне, что холоден. Не вовлечён в смятение. Что бы со мной ни происходило, в мире АДа царит полный контроль.

Я посмела намекнуть, что не верю в его равнодушие, а он доказал обратное. Молодец.

Стоит в дверях — пятно тьмы в ореоле света.

Смотрит на мои разведённые бёдра, потом снова на губы, блестящие от влаги.

Он уже почти ушёл, почти выиграл, почти доказал свою полную свободу и независимость от меня.

Но в последний момент не выдерживает: шагает вперёд, наклоняется и втягивает мои губы в рот. Жадно. Так сильно, что я мычу, вырываясь.

Отпускает, облизывает мои губы. Тщательно. Глаза закрыты, руки с силой стискивают мои плечи, притягивают к себе.

Я съезжаю со скользкого покрывала, обхватываю его ногами и тяну на себя.

АД срывается.

Он смыт с обрыва, втянут в водопад. Резко задирает платье, закидывает мою ногу себе на плечо.

Входит в меня и останавливается, словно достигнув желаемого финиша. Его лицо — на моей груди, и я провожу щекой по тёмным волосам, целуя АДа в висок.

Затишье длится слишком долго, и я боюсь, что он уйдёт. Выйдет из меня и сбежит. Опираюсь локтями на постель, начинаю двигаться, и он подстраивается. Входит в ритм, снова целует меня, и я ощущаю его улыбку. Кажется, он рад, что проиграл самому себе.

Если бы я знала, что близость может быть такой острой, такой выразительной, никогда бы не согласилась ни на один из прошлых романов.

Закончив, АД поворачивает меня, устраивая на постели, поправляет платье и поднимается на ноги.

Без слов выходит из комнаты, закрыв за собой дверь.

Не удалось доказать своё равнодушие. Бедняга. Завтра ему придётся начать снова, только вот я больше не собираюсь участвовать в этой игре.

---------------

6 — Степфордские жёны — в фантастической сатире Айры Левина, идеальные жёны, ставящие интересы семьи превыше своих.

 

Глава 6

Воскресенье.

Прошла всего неделя, а кажется, что я живу с АДом долгие месяцы. Американские горки сложных отношений сказываются на моём терпении. Я не собираюсь менять распорядок дня и прятаться из-за случившегося вчера вечером, поэтому завтракаю, сметаю снег с крыльца и сажусь за упражнения у открытого окна. Несмотря на холод, хочется подышать чудным зимним солнцем и свежестью снега. Скоро врач снимет гипс, тем самым разрывая мою последнюю связь с больницей.

И тогда я смогу уехать от АДа. Чем быстрее начну новую жизнь, тем скорее стану сильной, независимой и начну планировать месть.

А он пусть доказывает своё равнодушие кому-нибудь другому. Верю, что ему никто не нужен, особенно я.

Я с самого начала подозревала, что мне не справиться с его демонами.

За эти дни я позволила себе поверить, что АД может стать смыслом моей новой жизни, но я ошиблась. Это всего лишь привязанность обессиленной жертвы к своему спасителю. Такое случается, повсеместно, постоянно. Благодарность принимают за нечто другое — за любовь. Затуманенный разум позволил мне забыть о том, что между нами стоит Седов.

АД не спустился вниз, даже когда пришла Женя с визжащим и бунтующим Гришей. Вручила мне ребёнка и расстегнула дублёнку.

— Он не ест и не спит, — выдала она со слезами в голосе.

— Почему?

— А ты у него спроси, почему, — огрызнулась Женя и тут же вздохнула. — Я устала, извини. Зуууубы, чтоб их. Почему дети не могут рождаться сразу с зубами?

— Ты грудью кормила?

— Кормила. Ааа, ну да. Всё равно, зубы — это мучение.

— Хочешь поспать?

— Может быть, попозже. — Она зевнула, забрала Гришу и направилась на кухню. — Где наша огненная геенна?

— Если ты имеешь в виду АДа, я его сегодня не видела.

Женя удивлённо хмыкнула, потом качнула головой и рассмеялась.

— Всё понятно. Что он такого натворил, что пришлось от тебя спрятаться?

— Ничего особенного. Женя, я скоро уеду. Сегодня же начну искать новое место, мне пора начинать новую жизнь. Мы с АДом постоянно конфликтуем, и оба очень от этого устаём.

Не совсем правда, но остальное лучше скрыть. Например, то, что я не могу простить ему связь с Седовым, а он отказывается признаваться, что я ему нужна. Что он помогает мне не просто так, а из-за странной, иррациональной тяги, способной подчинить нас обоих.

— Раз устаёте от конфликтов, тогда тебе действительно лучше уехать. — В голосе Жени — раздражение и обида, и злится она на меня. На меня!

— АД очень мне помог, без него я бы не справилась.

— Нет, не справилась бы, — подтверждает она.

— Я сказала АДу, что он мне нужен, и поблагодарила за помощь.

— А потом объявила, что собираешься уехать?

— Мы с самого начала об этом знали, да и АД несколько раз говорил…

— Ты эгоистка, Лера, — перебила Женя, снимая с Гриши оранжевый комбинезон. Ребёнок яростно чесал дёсны о погремушку и хлопал покрасневшими глазами. — Ты рассуждаешь о том, что АД тебе нужен, а при этом даже не пытаешься заметить, как сильно ему нужна ты.

Знала бы она! Знала бы она, блин, как я… как он вчера… блин. До сих пор злюсь.

— АД убедительно дал мне понять, что я ему не нужна.

Стараюсь держать тон ровным, спокойным. Прислушиваюсь к шуму наверху. Если АД услышит наш разговор, мне придётся уехать прямо сейчас. Незамедлительно. Потому что он выкинет меня на улицу без вещей.

— Жизнь сломала тебя, а он починил. Ты используешь АДа, чтобы выздороветь, вот и все дела. Если бы не авария, ты бы и не заметила АДа в толпе.

— Я заметила его! При первой же встрече!

— Одно дело — заметить, совсем другое — привезти домой и… — Женя всхлипнула. — Любить, наверное. Он сложный, Лера.

— Я знаю. Я стараюсь, Женя. Следую его правилам, не бунтую.

— Ты меняешься, потому что тебе пришлось, а он меняется из-за тебя. Вот и подумай об этом.

О чём???

Женя ничего не понимает, не может понять!

Словно почувствовав моё отчаяние, Гриша завыл сиреной. Я разложила перед ним несколько мячей, и в этот момент в дверях появился АД.

Всё, как он предсказал: мы с Женей цапаемся на кухне.

— Доброе утро. — Его приветствие предназначалось только Жене.

— Ага, добрейшее, — пробурчала та, включая кофеварку.

Не глядя на меня, АД направился к холодильнику. Перекатившись на спину, Гриша столкнул на пол пару мячей и захныкал, глядя, как они прыгают по полу. АД подкинул их ногой и поймал на лету.

— Опа! — улыбнулся он Грише, и тот булькнул от смеха. Ударив мячом о пол, АД подкинул его ногой, ещё раз, ещё, за спиной, через голову — и — оп! — мяч приземлился на диване.

Гриша яростно засучил пухлыми ножками, имитируя действия дяди.

— Ну, ты даёшь! — не выдержала я. — Класс! — Повернув Гришу на живот, пощекотала его вспотевшую шею. — Твой дядя — великий футболист, прямо Кристиано Рональдо! (7)

Тишина на кухне заставила меня оглянуться. Держа в руке полупустую чашку кофе, Женя смотрела на меня с осуждением. АД стоял, повернувшись лицом к холодильнику. Закрытому. И не двигался.

— Что??

Что я такого сказала?

— Ночью снова был снегопад, — сказал АД, обращаясь к холодильнику.

— Да уж я заметила, еле дошла через сугробы, — ровно ответила Женя, не сводя с меня глаз.

— Пойду-ка я сгребу снег. Приятно размяться в воскресное утро. — Не глядя на меня, АД вышел в прихожую. Хоть дверью не хлопнул, и на том спасибо.

Как только он ушёл, я набросилась на Женю с расспросами.

— Что я такого сказала?

— Ничего страшного, он отойдёт.

— От чего отойдёт?? Объясни мне, я ничего не понимаю.

— Где твой планшет?

— Не знаю.

Порывшись в сумке с памперсами, Женя достала мобильник. Набрала несколько слов в поисковике и усадила меня на диван.

— АД убьёт меня за то, что я тебе рассказала, но я так больше не могу. Нечестно скрывать, почему он тебе помогает.

Почему он мне помогает?

Удивлённо моргая, я уставилась на страницу старых новостей.

Андрей Денисов.

Звезда футбола. Самый молодой и талантливый нападающий сборной. Далее следовала страница футбольной статистики, которую автор статьи окрестил «невероятной». Невероятные успехи за три года в составе сборной.

В возрасте 25 лет АД попал в аварию. Пьяный водитель, плохое освещение, скользкая дорога. Получил двойной открытый перелом правой ноги и больше не смог вернуться в профессиональный футбол, несмотря на интенсивную реабилитацию.

Я смотрела на молодое, улыбчивое лицо АДа, и сердце выстукивало болезненный ритм. Нет, он тогда ещё не был АДом. Андрей. Андрюша. Со страницы новостей на меня смотрело по-настоящему счастливое лицо человека, живущего своей мечтой.

Я горевала за него. Да, знаю, что прошли годы, и он наверняка переболел прошлым. Но ведь это была мечта. МЕЧТА. То, с какой яростью, с каким неприкрытым рвением он помогает мне, ясно говорит о том, что шрамы на его душе ещё ноют. Сильно.

Женя тактично отошла в сторону, позволяя мне проиграть прошлое АДа в воображении. Перенестись бы на десять лет назад, ворваться в убежище, где он оплакивал свою мечту, и помочь. Так, как он помогает мне.

Впервые за эти дни ноющая тоска в душе замкнулась на другом человеке, а не на моих собственных проблемах.

Что у него осталось? Настольный футбол на работе, три лиги — высшая, первая и вторая.

— Он хоть иногда играет в футбол?

— Иногда с друзьями, но ничего серьёзного. Трагедия произошла 10 лет назад, но такие вещи не забываются. Муж рассказывал, что АД долгое время не выходил из депрессии, отказывался встречаться с близкими и ни с кем не разговаривал. Футбол был его мечтой, понимаешь? Он так полностью и не восстановился, стал закрытым и жёстким. До сих пор такой.

Подойдя ближе, Женя погладила меня по плечу.

— Я долго не могла понять, почему АД привёз тебя на дачу и заботится, как о родной, — призналась она. — Он — одиночка, жёсткий и сложный, вообще никого к себе не подпускает, и вдруг — взял незнакомку под постоянную опеку. После смерти мужа я настолько погрузилась в собственную трагедию, что забыла об аварии, которая изменила жизнь АДа. Не сразу разглядела параллели, даже когда узнала, что ты была хирургом. А потом меня осенило: он помогает тебе так же, как однажды помогли ему. Он не смог пройти мимо твоего горя, потому что знает, каково это — потерять мечту.

Разочарование ударило меня в грудь с такой силой, что я закашлялась.

Я — хороший поступок АДа, его благотворительность.

Он отдаёт долги, очищает карму, благодарит судьбу за помощь, которую однажды получил сам.

Волна тошноты оказалась настолько сильной, что я сползла с дивана и упала на колени, схватившись за горло.

На что я надеялась? На крышесносную страсть? На любовь с первого взгляда?

АД посочувствовал жертве, потерявшей мечту.

Что угодно, только не сочувствие. Я не выдержу сочувствия.

Только не жалость. У жалости есть звук — шипение змеи.

АД помогает мне, потому что ему знакомы мои страдания.

Толком не могу понять, почему мне так больно от этой новости. Но ведь больно же!

— Не плачь, Лера, АД в порядке, — сердобольная Женя крутится вокруг меня, и даже Гриша приутих, наблюдая за ползающими по полу женщинами.

Чувствую себя законченной эгоисткой, потому что в этот момент я волнуюсь только о себе. Всерьёз надеялась, что я нужна АДу, а теперь столкнулась с правдой: он платит долг судьбе. Вытаскивает меня из кошмара, как однажды вытащили его. Даёт мне всё, что требуется, даже, чёрт его дери, секс.

Так не поступают! Не скрывают собственные обстоятельства, позволяя мне гадать и придумывать сказки о любви. АД должен был сказать правду о своём прошлом и предложить помощь. Дать мне право отказаться, отвергнуть благотворительность.

Секс. Секс! А ведь АД не хотел, сопротивлялся, но я сломила его выдержку. Навязала единственный эффективный способ отвлечь меня от мыслей о мести.

Благотворительный секс.

Теперь понятно, почему он боится увязнуть в наших отношениях, почему доказывает своё равнодушие. Он всего лишь отдаёт долг судьбе.

Какой кошмар. Дикий несусветный кошмар.

Это хуже, чем снисходительное сочувствие.

Я — благотворительный проект АДа. Эта мысль рыбной костью торчит поперёк горла.

Женя сострадательно причмокивает и гладит меня по плечу.

— Теперь понимаешь, что ты действительно ему нужна?

Нужна??

У нас с Женей очень разное представление о значении этого слова. Нужна. Лера Леонова — эффективное средство очищения кармы.

— Спасибо, что рассказала, Женя. Я понимаю, что для АДа важно помочь другому человеку в похожей ситуации.

Сказала — и разревелась.

Не хочу быть благотворительностью! Не хочу сочувствия и жалости.

— Лер, ты чего? — ошеломлённо пробормотала Женя.

— Я в порядке, не обращай внимания. Лучше расскажи, как АДу удалось выбраться из депрессии.

— С трудом. Ему помог добрый человек. Знаешь Василия Седова? Владелец сети ювелирных магазинов, большой человек в городе.

Женя ждала моего ответа.

Хорошо, что я всё ещё стояла на коленях. Дыхание стало таким частым, что перед глазами замелькали серебристые звёздочки.

— Слышала о нём.

— Он был одним из спонсоров футбольной команды. Они с АДом с самого начала нашли общий язык. Седов очень гордился их знакомством, приходил почти на все матчи, праздновал каждый успех. Неудивительно, ведь АД был звездой сборной. А потом произошла авария. Из кумира миллионов АД в момент превратился в безработного калеку. Самые ярые фанаты — и те забыли о нём, как только стало ясно, что в спорт он уже не вернётся. Седов как узнал, что АДу совсем плохо, приехал к нему домой. Вытащил на улицу, встряхнул как следует. Потом увёз к себе и не отпускал, пока АД не пришёл в себя. Муж говорил, что Седов приковал беднягу наручниками, чтобы тот не сбежал. Не знаю, правда это или нет, но АД вернулся к жизни. У него всегда были способности к программированию, так всё и сложилось. Создал какую-то особую программу дистанционной видео съёмки, уже и не помню деталей. Знаю только, что мой муж очень гордился, называл его изобретателем. АД нашёл себе новое дело, новых друзей. Они открыли совместный бизнес. АД хотя и не зависит от Седова, но поддерживает с ним связь. Много полезного для него делает. Не скажу, что правая рука, но близкий человек.

Женя говорила с гордостью. С гордостью! Да и как тут не гордиться? Великий и могучий Василий Седов — друг её деверя.

А я вдавливала ногти в пол, потому что кухня крутилась вокруг меня в порыве сумасшедшего вертиго. Стресс, не иначе. Паника. Конец моего света.

Улыбаясь, Женя поглаживала меня по спине, а я пыталась отсрочить обморок. Не здесь, не сейчас, не перед Гришей.

— Не расстраивайся, Лера, у АДа всё в порядке.

АД помогает мне, потому что однажды Седов помог ему.

Это настолько неправильно, настолько немыслимо и неудобоваримо, что я не могу об этом думать. Как и о том, что я умудрилась влюбиться в человека, который не испытывает ко мне ничего, кроме сочувствия. Для него я — благотворительный проект. АД видит во мне молодого себя, сломленного, сбитого с пути несправедливостью. Он возвращает меня к жизни, как Седов вернул его. Небось пользуется теми же методами, что объясняет элемент жестокости. Он действует, как Василий Седов, чтобы мне стало лучше. Самое страшное — что это сработало.

Какой невообразимый кошмар.

А ведь АД срывался, причём постоянно. Реагировал на меня, как нормальный мужик, и тут же исправлялся. Поэтому и прыгал из холодного в горячее и путал меня своей непоследовательностью. Случайно проявлял нежность и тут же одёргивал себя и снова бросал мне вызов. Поэтому и психовал при любом проявлении чувств. Его злила моя покорность, ведь метод Седова основан на провокации и вызове.

АД лечил меня, а не любил.

Он использовал на мне методы Седова.

Кроме секса, конечно, но я не хочу думать о сексе. Физическое влечение — это ничто, предсказуемый каприз анатомии.

Лечебная близость.

АД дал мне всё, что нужно для выздоровления, включая секс.

Не могу об этом думать.

АД обязан жизнью мужчине, который убил мою мечту.

Я должна бежать отсюда. Срочно. Сейчас. Вот только встану с колен, выкрикну невыразимую боль и сразу сбегу. Раздетая, по снегу, куда угодно. Только бы подальше.

Смогу ли я сбежать до того, как АД вернётся? Чтобы не смотреть ему в глаза, не давиться благодарностью. Ведь он ни в чём не виноват, я сама надумала невозможное. Попалась на удочку собственных фантазий, приняла сочувствие за… любовь? Господи, какая тут может быть любовь, я знаю АДа всего неделю. Очнись, Лера, ты сошла с ума.

Мне плохо, как же мне плохо.

— Что с ней!? — кричит АД из дверей, и Женя испуганно хватается за мой свитер, по инерции загораживая меня своим телом.

— Андрюша, извини, я рассказала Лере про твою травму, и она расстроилась.

Шлепок бросаемой на пол куртки, тяжёлые шаги, таящий снег на полу — и АД отстраняет Женю и подхватывает меня на руки. Опускается на стул, усаживая меня к себе на колени.

— Я не могла не рассказать! — почти плачет Женя. — Она назвала тебя Кристиано Рональдо, ты выскочил на улицу, как обезумевший, и мне пришлось объяснить!

— Всё в порядке, Женя, — хрипло говорит АД мне в волосы. — Это не секрет. Рано или поздно, Лера бы всё равно узнала. Это пустяк. Факт далёкого прошлого.

Его свитер пахнет хвоей, морозом и одеколоном.

Я прощаюсь с ним. Навсегда.

Мы достигли точки невозврата. Вернее, всегда в ней и были, только я позволила себе об этом забыть. Надеялась, что судьба повернётся розовым боком, и мы вернёмся в самый первый кадр. Встреча в лифте. Я, здоровая, и АД, касающийся моей лодыжки.

Седов спас АДа, а потом, годы спустя, разрушил мою жизнь. АД — его должник, близкий человек. Эта запутанная цепь событий висит на моей шее удавкой.

— На улице мороз, — говорит АД, и я ощущаю холод его щеки у моего виска. — Оденься, Лера, и мы немного погуляем. Потом, если хочешь, все вместе поедем в торговый центр. Развлечём Гришу, купим чего-нибудь вкусного.

Если АД дошёл до того, что соблазняет меня тортом, то дела действительно плохи.

— Поезжайте, а я останусь дома, — сипло отвечаю я, пытаясь слезть с его колен. — Я в порядке.

— Она задыхалась от слёз, — ябедничает Женя за моей спиной.

АД проводит рукой по моему плечу, целует в щёку. Рядом раздаётся удивлённый женский вдох. Уверенные действия АДа показали Жене, что это не первый наш поцелуй, и она сосредоточилась, пытаясь вспомнить другие доказательства связи, которую мы скрывали.

— Ты замёрзла? — спрашивает АД.

— Нет.

Проверяет мою руку, потом проводит рукой по голени.

— Ты ледяная! В душ! — командует АД. Не снимая ботинки, ведёт меня наверх, оставляя за спиной изумлённую Женю. Поцелуй — это одно, а тащить меня в душ — вещь намного более интимная.

Я позволяю АДу раздеть меня, даже не закрыв дверь ванной. В мыслях я планирую побег. Остальное потеряло смысл, включая то, что о нас думает Женя. Включив душ, АД проверяет температуру воды и подталкивает меня в кабинку. В его руке шуршит защитная плёнка для гипса.

Он заботится обо мне, как о ребёнке, и от этого становится тошно. Хуже, чем было, если это вообще возможно.

Между нами должна быть страсть, безрассудная и неистовая, а не добрая, целомудренная забота.

Стою под душем, закрыв глаза.

— Отвези Женю в город, — булькаю. — Ей скучно, пусть развеется.

— Без тебя не поеду.

— У меня много дел.

— Каких?

— Надо посмотреть список программ по разным специальностям. Я обещала написать главному врачу, чтобы он походатайствовал о моём зачислении.

Совершенная ложь. Хорошо, что по лицу стекает вода, иначе АД заметит мой потерянный взгляд. Мне нужно остаться одной, чтобы прийти в себя и приготовиться к отъезду. Я не могу больше быть обузой, благотворительным проектом АДа.

— Вечером посмотреть не можешь? — спрашивает он.

— Не хватит времени.

— Тогда мы остаёмся дома.

Выдавливает гель для душа и проводит руками по моим плечам. Спускается ниже, рисует мыльные круги на теле.

— Вот мы и нашли твою грудь.

Пытается меня рассмешить, но ничего не выходит.

— Я бы хотела вымыться сама, — тихо говорю, выжимая волосы. — Не мог бы ты выйти.

Я несправедлива до жути. Наказываю его за прошлое, за сочувствие, за благородство, за Седова. За собственную фантазию. За влюблённость, корни которой уходят слишком глубоко в мою душу. За совершенную стопроцентную невозможность наших отношений.

Но я не могу иначе. Мне тошно.

Не смывая гель с рук, АД выходит из ванной и захлопывает за собой дверь. Пузыри стекают по металлической ручке и разбиваются о серый кафель. У АДа есть все основания обижаться. Откуда же ему знать, как тошно быть всего лишь благотворительным проектом? Седов помог ему не просто так, он заметил талантливого мужика и пристроил его к делу. Теперь АД навеки привязан к нему узами благодарности, да ещё и помогает с охраной. Всё не просто так.

А я? АД не собирается поддерживать со мной отношения, так что от моей благодарности пользы ему не будет. Он просто отдаёт долг судьбе.

Я сажусь на дно душевой кабинки и думаю. Обо всём сразу. Мыслей слишком много, и они не желают тесниться и мириться друг с другом. Одно хорошо — в тёплой воде шок отступает, и я успокаиваюсь.

Вывод один, всё тот же: я должна уехать, не предупреждая АДа. Иначе он начнёт спорить, выяснять причины, настаивать, а мне не по силам эта беседа. Я провоцирую АДа на близость, которой он не хочет, а сама при этом надеюсь на большее. Это настолько унизительно, что хочется выть в голос. Как раненое животное. Обвинить бы Седова и в этой трагедии, но не могу. Я сама себя обманула, ранила собственное сердце.

* * *

Воскресный день был настолько мучительным, что рассказывать о нём нет ни сил, ни желания. Макароны варились бесконечно долго, обед казался безвкусным. Гриша плакал, не переставая, АД сверлил меня невыносимым взглядом, а Женя, обиженная на нас обоих, гремела посудой.

АД пытался сделать мне массаж, но выходило плохо. Ни он, ни я не могли сосредоточиться. Он давил слишком сильно, я жаловалась, и в конце концов он зашвырнул бумаги на шкаф и вылетел из кухни, бормоча ругательства.

Как только Женя отправилась домой, чтобы уложить Гришу, я скрылась в спальне. Забралась под одеяло и притворилась спящей. Через час АД заглянул в комнату, прислушался к моему ровному, размеренному дыханию и снова прикрыл дверь.

Я не спала. Я планировала побег.

По идее, могла потребовать, чтобы АД отвёз меня в город прямо сейчас, но на разговор не было сил. Не могу признаться, почему бегу, да и не хочу ссориться перед отъездом. Не вынесу сочувствия в его глазах. Лучше исчезнуть, оставив ему благодарственную записку. Запакую вещи, пусть отправит их по почте. Или выбросит, мне всё равно. Возьму только документы. Завтра поедем на приём к врачу, тогда и сбегу. Как? Соображу на месте. Попрошу подбросить меня в торговый центр на пару часов и сбегу. АД наверняка поедет на работу, а я отправлюсь прямиком на вокзал — и домой к родителям. Немного отдохну, потом разберусь с квартирой и начну новую жизнь. В новом месте, как можно дальше отсюда.

Этот план мне нравился, он согревал, гладил раненую душу, боль в которой была настолько сильной, что я на время забыла об искалеченной руке. Я немного расслабилась, осмелела, всерьёз начала думать о новой работе. Кардиология? Нет, мне захочется в инвазивную, а ничего не выйдет. Пульмонология? Ммм… не знаю, тоже нужны хорошие руки. Радиология — смотря что, может подойти.

Погрузилась в мысли так глубоко, что пропустила шум подъезжающей машины. Только когда внизу раздались голоса, я очнулась и подошла к окну.

Дверь огромного Джипа плавно отъехала в сторону, и двое охранников кинули на снег тёмные маты. Потоптавшись, достали складное инвалидное кресло и положили широкую доску поверх ступеней крыльца.

Вцепившись в подоконник, я смотрела, как Станислава Седова вынимают из машины, как охранник сажает его в инвалидное кресло. С резким выдохом опустившись на пол, я прижалась к урчащей батарее. Надо же, а ведь я была уверена, что больше его не увижу.

Прятаться. Срочно. Стас не должен меня увидеть. Половина моего сознания думала именно так, а другая настаивала на том, чтобы я сбежала вниз и ткнула Стаса в грудь изуродованной рукой.

Вот, смотри, что сделал твой отец!

Я не знаю, что делать. Схватилась за батарею для надёжности, сижу и проклинаю всех Седовых вместе взятых и АДа с ними заодно.

Но разве усидишь на месте? Слишком сильно меня тянуло вниз посмотреть на мужчину, благополучие которого стоило мне мечты.

Бесшумно ступаю по половицам, приоткрываю дверь и прикладываю ухо к щели.

— Понимаю, что тебе хреново из-за смерти брата, но и у меня дела не фонтан. С какой стати ты меня избегаешь? — узнаю обиженный голос Стаса в прихожей.

— Я тебя не избегаю, — глухой голос АДа.

— Ещё как избегаешь. Порешь всякую чушь, сбрасываешь звонки. Смерть брата — это достойная причина, понимаю. Уважаю твоё горе, но пора и честь знать. Как, кстати, дела у Жени?

— Хреново. Как у только что овдовевшей женщины с маленьким ребёнком. — АД напряжён и зол. Судя по тому, что его голос то громче, то тише, он оглядывается на лестницу. Боится, что я спущусь вниз?

— Понятно. А у тебя как дела? — Молчание. АД не собирается отвечать, поэтому Стас кряхтит, ругается и продолжает: — Я бы от тебя отстал, АД, но говорят, у тебя новая баба. Люди в глубоком трауре не заводят баб. Её видели в офисе. Говорят, зашибленная какая-то, но ты с ней носишься, как с писаной торбой. На работе появляешься редко или привозишь её с собой, навязываешь ей нянек. Нехорошо ставить бабу вперёд друзей, вот я и приехал посмотреть, чем ты занят.

Я не знала Стаса таким, агрессивным и обиженным одновременно.

— Баба и есть баба, ничего особенного, — ответил АД после долгого молчания.

— Может, и ничего особенного, но ты вот даже не пригласил меня войти в дом, а я, между прочим, в инвалидном кресле.

Судя по изрядному шуму и грохоту, они проследовали на кухню. Я выбралась на лестницу, даже спустилась на несколько ступенек, но не смогла расслышать их голоса.

Что же делать? Где охранники?

Сидя на ступени, прислонилась к перилам. Пусть меня обнаружат, и тогда всё решится само собой. Могу ли я доверять Седову-младшему? Почему я не догадалась спросить об этом АДа?

Инстинкты вопят, что надо скрыться в спальне и не выходить, пока Седов не уедет. Но я не могу сдержаться. Я ничего не знаю об их семье, а из интернета почерпнула только слухи. Чтобы распланировать месть, я должна разведать хоть какую-то информацию.

Для начала хорошо бы понять, кому собираюсь отомстить — Седову-старшему или обоим.

Вернувшись в спальню, я натянула объёмную шерстяную кофту, чтобы спрятать гипс. Вот и посмотрим, что скажет Стас.

Похоже, что охранники остались в машине, потому что в прихожей их не было. Бесшумно ступая по деревянному полу, я подошла к двери. Вдох, выдох, решение уже принято. Толкаю дверь в столовую.

Станиславу Седову потребовалось не более секунды, чтобы меня узнать. Он тут же поднялся из инвалидного кресла, хотя и с трудом, и задорно подмигнул.

— Ну? Как я тебе?

— Хорош! — я улыбнулась, поддаваясь его неоспоримому шарму.

— Тогда самое время обняться, пока я стою на месте! — засмеялся он, подзывая меня ближе.

Улыбается — а глаза серьёзные, даже грустные.

Подхожу со стороны, завожу правую руку за спину, чтобы он не заметил гипс, и неловко обнимаю его за пояс.

— Полюбуйся! — предлагает он и делает пару пробных шагов. — А? Как тебе?

Со мной он — прежний Стас, с которым я почти подружилась в больнице. Ни капли злобы, которую я слышала в его голосе всего несколько минут назад.

— Отлично. Я видела новости из Германии. Ты молодец, Стас, я не сомневалась, что ты справишься.

Стас снова обнимает меня, неуклюже давя своим весом, и за его спиной я вижу АДа. На его лице — молчаливое бешенство. Неистовое. Настолько выразительное, что по спине бегут мурашки.

Стас пошатывается, и я помогаю ему устроиться в инвалидном кресле.

— Ладно, погуляли и хватит, — миролюбиво смеётся он. — Мне ещё долго реабилитироваться. Здесь такие дела, что пришлось вернуться из Германии домой, и ваши врачи меня сразу оприходовали. Мучают по нескольку часов в день — упражнения, массаж, лечебные ванны. А ещё работы по горло. Ювелирное дело оказалось намного более серьёзным бизнесом, чем я думал. — Стас подмигнул и рассмеялся. — Сами знаете, как уважительно дамы относятся к украшениям! Спрос растёт по часам.

Чуть улыбнувшись, я покачала головой. Нет, не знаю.

— Я не любительница украшений.

Стас почему-то посмотрел на АДа.

— Не смотри на меня так, — тот хмыкнул и закатил глаза. — Бизнес есть бизнес, но я не понимаю, почему женщины увлекаются всякой блестящей ерундой.

Удовлетворённый нашими ответами, Стас устроился поудобней.

— Присаживайся, Лера, рад тебя видеть. — Повернув кресло к АДу, Стас сложил руки на груди. — Лера?? — вопросил он у друга. — Мой хирург — твоя баба??

Как будто я не сижу в метре от него.

— Нет, — ответил АД, но этого «нет» оказалось недостаточно.

— Если она не твоя баба, что она делает на твоей даче?

АД окатил меня негодующим взглядом, как ледяной водой.

— Помогает Жене.

Стас покачивал ногой, выбивая глухой ритм на подножке кресла. Как метроном. Как моё замедлившееся сердцебиение. Я затаилась, придавленная ложью АДа.

— Помогает Жене, — медленно протянул Стас. — Мой хирург, мой нейрохирург помогает вдове твоего погибшего брата. Интересно, в чём?

АД посмотрел на меня и сделал приглашающий жест рукой, дескать, дальше ври сама.

— Мы с АДом познакомились в больнице, и я узнала о Жениной трагедии. Вот и приехала. Навестить.

Врать я не умею. Никак.

— Навестить. Навестить. — Стас вдоволь насладился этим словом. Его забавляло наше враньё. — Ты немного промахнулась, навещая. Женя живёт на соседней улице, а это — дом АДа, — рассмеялся он.

Ещё немного — и я усомнюсь в своей способности придумать эффективную месть. В юности зачитывалась детективными романами, сразу догадывалась, кто убийца, так что задатки вроде были. А теперь дошла до того, что не могу нормально соврать.

— Мы подружились, — буркнула недовольно.

К счастью, Стас не спросил, с кем именно я подружилась.

— Как работа? — усмехнулся он, двумя руками передвигая ногу на подножке кресла.

Два пропущенных удара сердца. Моего.

— Работа нормально.

— Оперируешь?

Болезненный кувырок в груди.

— Всё, как всегда.

— Вы с Ярославом Игоревичем молодцы. Мне в Германии по снимкам сказали, что операцию сделали на высшем уровне.

Улыбается и смотрит на меня, а мой язык приклеился к нёбу. Намертво. Я и так еле держалась, а теперь вообще сошла на нет.

Тоже мне, мстительница. Вышла на разведку, называется.

Не дождавшись вразумительного ответа, Стас повернулся к АДу.

— Ты спишь с моим хирургом! — обвинил, тыкая в него пальцем. Очевидно, что наше с АДом враньё его не впечатлило. — Я спросил, есть ли у тебя баба, а ты ответил: «Баба и есть баба, ничего особенного». Ты сказал это о моём хирурге, АД. Совсем башкой двинулся? — Весело фыркнув, Стас повернулся ко мне. — Уж кого-кого, а Леру бабой не назовёшь.

Даже не знаю, комплимент ли это. Не хочу знать.

— Ох, Лер, жаль, что я опоздал, и ты уже спишь с этим прохиндеем. — Стас притворно вздохнул и покачал головой. Неудивительно, что женщины бегают за ним толпами, и дело не в деньгах. Обаяние — это оружие массового поражения. — Я как вернулся, искал тебя в больнице. А оказывается, ты отдыхаешь на даче у АДа. Навещаешь, так сказать. Подружились вы, видите ли. Я дружбу с бабами называю по-другому, но тебе лучше не знать таких слов.

— Для чего ты меня искал? — в груди затрепетал страх.

— Как для чего? Если мужчина ищет женщину, причина может быть только одна. Хотел встретиться. Понимаю, что, как врач, ты обязана отказаться, но смогли бы хоть кофе выпить вне больницы. Поговорить. Мне нравилось с тобой беседовать, ты помогла мне восстановить силы и не сдаться. Не стану врать, в первые дни после операции были моменты, когда мне хотелось отбросить копыта и перестать бороться, но ты не позволила.

Станислав Седов говорил очень серьёзно. Даже не знаю, в какой момент его тон изменился из шуточного до глубоко искреннего.

Какое сумасшедшее кольцо событий. Седов-старший помог АДу, АД — мне, а я — Седову-младшему. От одной мысли можно сойти с ума.

— Я рада тебя видеть. Ни на секунду не сомневалась, что ты победишь болезнь.

— Погоди, Лера, я ещё с АДом в футбол сыграю! — улыбнулся Стас, и, не выдержав напряжения, я закрыла глаза. Это уже слишком.

— Пожалуй, я оставлю вас. Рада была повидаться! — кивнув Стасу, иду к двери, пряча правую руку глубоко в рукаве.

— Уже уходишь?! — Стас приподнимается в кресле, и на секунду мне кажется, что он схватит меня за руку и насильно усадит обратно.

— Удачи, Стас!

— Что ж, тогда и тебе удачи. — После долгой паузы он расслабляется, и на его щеках снова появляются очаровательные ямочки. — Вот же, засекретились, голубки. Спрятались на даче и дружите, так сказать.

Я останавливаюсь в дверях и ловлю смешинки в его взгляде. Хороший парень. Он ни о чём не знал и не знает, в смешливых глазах светится искренность. Пусть всё так и останется. У моей мести одна цель — Седов-старший.

Станислав Седов вскоре уехал. Я смотрела из окна, как охранник помог ему забраться в Джип, как Стас помахал рукой АДу, а потом посмотрел вверх, прямо на меня. Козырнул и исчез в машине.

На лестнице тут же раздались быстрые шаги АДа.

— Чего ты добивалась?! — прогрохотал он из дверей. — Зачем ты спустилась вниз? Ты прекрасно знала, кто приехал! Я забрал тебя в эту глушь не для того, чтобы ты вертелась перед глазами Седовых! Лера! — АД подошёл ближе, дыша бешеной злобой. — Отнесись к моим словам серьёзно. Стас кажется безобидным медвежонком, но он Седов! У него гены и характер отца!

— Стас ни о чём не знает! — завопила я в ответ. — Я должна была его увидеть, как ты не понимаешь. Мы с ним почти подружились в больнице, и было больно думать, что он причастен к тому, что со мной сделали.

— Спросила бы у меня! Я бы сразу тебе сказал, что случившееся — дело рук только Василия.

Обняв АДа, я прижалась щекой к его груди. Не смогла совладать с тягой. Пусть для него я всего лишь проект, но сейчас, напоследок, я воспользуюсь этим. Попрощаюсь с ним от души. Согреюсь в его руках, в руках АДа. Никогда не знала человека противоречивее и сложнее. И нужнее тоже. Он сражается за меня с непонятной и искренней самоотверженностью, поэтому я приняла его чувства за большее. Неудивительно.

— Василий Седов помог тебе справиться с последствиями травмы, но я всё равно не понимаю, как ты можешь на него работать. Даже если ты только отвечаешь за видеонаблюдение, даже если ты не причастен к его грязным делам. Всё равно, как? — Сомкнув вокруг меня руки, АД глубоко вдохнул, словно собирался объяснить нечто крайне сложное. — Нет, подожди, АД, не отвечай. Это не имеет значения, — быстро перебила я.

Ничто не зачеркнёт тот факт, что АД вернул меня к жизни.

Не исключаю, что он может сказать то же самое о Василии Седове.

Трусь щекой о его грудь, и тогда АД поднимает моё лицо и целует. Сначала в скулу, потом ведёт губами по щеке, доходит до рта. Дышит часто, поверхностно, ещё не успокоился после вспышки гнева.

— Если Стас с тобой свяжется, не встречайся с ним. — В этот раз АД просит, а не приказывает.

Снова целует, проглатывает моё «угу», не похожее ни на «да», ни на «нет».

Что кроется за его словами? Забота? Ревность? Я ему не нужна, но он не собирается делиться со Станиславом Седовым?

Нет, это не ревность.

— Скажи, АД, а что случилось с пьяным водителем, который стал причиной… который тебя сбил…

Мне не пришлось заканчивать предложение, руки АДа одеревенели уже в середине фразы.

Сейчас он допустит большую ошибку — солжёт ради моего блага. По-другому АД не сможет. В попытке защитить меня от позывов мести, он сделает мне хуже.

Именно так и случилось.

— Водителя наказали по заслугам, — бесцветным голосом ответил он, удерживая моё лицо, чтобы я смотрела прямо на него. — Не я его наказал, Лера, а закон, — пояснил для пущей ясности.

АД пытался убедить меня передать задуманную месть в руки судьбы. Притворялся, что лично он полностью удовлетворён наказанием, которое получил пьяный водитель, разрушивший его жизнь, и никогда не думает о мести.

Он лгал.

А ведь Седова не накажет даже закон. По моей вине, конечно, но я не сожалею о том, что промолчала. Вера в справедливость оказалась слабее угроз Василия.

Самое главное — я не хочу, не хочу, не хочу гадать, на чью сторону стал бы АД.

— Пьяного водителя наказали по заслугам… — протянула я, не отводя взгляда и провоцируя АДа каждым словом. — Это хорошо, что по заслугам. Сколько лет ему дали? Три года? Четыре? Выпустили досрочно? Полагаю, что ты ничего о нём не знаешь, не пытался разыскать его и никогда не думал о мести…

— Лера, прекрати! — крикнул АД, сжимая моё лицо между ладоней. — Что ты задумала?

Ничего, кроме побега и мести.

За опущенными веками прячется правда, но АД её не видит. Надавливает на мой подбородок, приоткрывая рот, и проводит по губам кончиком языка.

— Скажи правду, — просит в мои губы.

Открываю глаза, осоловевшие от желания, но совершенно честные. Мне чудом удаётся скрыть от АДа жажду мести, беснующуюся под кожей. Он снова пытается меня отвлечь. Целует, соблазняет, чтобы сбить с опасных мыслей.

— Я ничего не задумала, просто хотела объяснить тебе, почему я интересуюсь Седовыми. Невозможно запретить себе думать о человеке, который сломал твою жизнь. Уверена, что и ты интересовался сбившим тебя водителем. Я очень рада, что Стас не причастен к поступку его отца.

— Ты рисковала, чтобы это узнать, — укоряет АД. — Теперь Седовы знают, что ты живёшь у меня.

— Это — хорошее основание от меня избавиться, — предлагаю я. — Ты и сам сказал, что я здесь долго не задержусь. Если спросят — сам знаешь, что ответить. Баба и есть баба, ничего особенного. Так что отпусти меня.

Может, мне и не придётся сбегать, АД отпустит меня добровольно.

— Отпустить тебя, — повторил он, проводя губами по моему лбу.

— Скажешь Седовым, что между нами — просто секс. Немного поиграли — и будет, время идти по домам.

— Просто секс, — повторил он.

Просто секс. АД просто даёт мне всё, что нужно для моего излечения. Просто благотворительность.

Мне больно. Хочется бежать от АДа прямо сейчас, но я не могу справиться с нарастающей тягой.

Таящееся в глубине желание накрывает горячей волной. Без видимой причины, без объяснимой логики. Ведь знаю же, что лечить — не значит любить. Сочувствие — не страсть. Отвлечение — не жизнь.

Но всё равно сдаюсь ему. Пусть отвлекает, я согласна. На сегодня, на этот час.

Один взгляд, движение руки — и я на коленях.

АД опускается вместе со мной. Целоваться на коленях сложно. Мы теряем равновесие, хватаемся за батарею, сталкиваемся коленями и локтями.

Подняв на ноги, АД ведёт меня в свою комнату, к постели. Медленно раздевает, целует плечи, руки, шею. Всё не так, как раньше, в этот раз он раздевается сам. Не полностью, но снимает свитер с футболкой и расстёгивает джинсы.

Провожу руками по его груди, впервые рассматриваю её вблизи. Сильное жилистое тело спортсмена, оставшееся с ним навсегда. Целую его руки, каждую мышцу, двигаюсь вниз, до пальцев. Обхожу его, провожу кончиками пальцем по спине, оставляя след мурашек. АД стоит в пол-оборота, следит за моими действиями. Приспускаю его джинсы и боксеры, провожу языком по животу и всем телом ощущаю его вдох. Подталкиваю к постели и заставляю лечь на спину.

Медленно поглаживаю его правую ногу. Больную. Подпустит или нет?

Глядя ему в глаза, одними губами говорю «пожалуйста» и стаскиваю с него джинсы. Его прищуренный взгляд становится холодным, рука поднимается, чтобы меня остановить. Целую его бедро, ласкаю подушечками пальцев, и АД нехотя опускает руку. Держит её наготове, то и дело распрямляя пальцы, порываясь меня остановить.

Постепенно обнажаю шрамы. Огромные, синюшные, уродливые рубцы. Целую каждый из них, согреваю дыханием, как АД однажды целовал мои больные пальцы.

Кончиком языка прослеживаю рисунок его трагедии.

Его пальцы путаются в моих волосах, сжимают сильнее.

— Хватит! — говорит он, переворачивается и подминает меня под себя. Раскладывает на постели. Раздвигает ноги так широко, что становится неудобно, почти больно.

И смотрит.

В идеально тихом доме единственный звук — это сбивчивое дыхание мужчины, который еле сдерживает свою страсть.

Да, страсть, настоящую. Не сочувствие. Не жалость. Страсть. Близость раненых тел и не сдавшихся душ.

АД смотрит на меня, наклоняется и делает всего одно движение языком. Долгое, точное. Скольжение плоти по плоти.

Тишина взрывается моим криком.

Вот она — страсть, безрассудная, неистовая, в ней нет ничего доброго и целомудренного. Я хочу запомнить АДа таким — полностью обнажённым и безудержным.

Полностью отпустившим себя.

Я окунаюсь в секс с решительностью хирурга. Просто в секс. Просто с мужчиной. Остальное — безумие, с которым я однажды разберусь. Всему своё время.

Сейчас есть только страсть. В ней — страх, животная тяга, нужда, зависимость и немного печали.

Деревянное изголовье кровати выточено в форме лилий, и мои пальцы теряются в них. Держусь одной рукой, изо всех сил, ибо тяжесть спешащего мужчины давит на мою спину. Его руки крест-накрест на моей груди, его бёдра на моих, и я хрипну от жажды, от его слов, от пожара в горле. В мышцах пузырится оргазм, по коже, по венам, и мы падаем на постель, боком, прижимаясь друг к другу.

— Это ничего не меняет, — напоминает АД, отдышавшись.

— Ещё чего. Больно нужно, — вторю ему.

Волшебство физической близости не способно изменить ту правду, которую я узнала сегодня.

Я не могу быть благотворительным проектом АДа, даже если секс прекрасен, как сказка. Мой отъезд неотвратим, как и месть, которая постепенно зреет в моих мыслях.

Собираюсь спуститься с кровати, но АД удерживает, прижимает ближе.

— Куда собралась?

— К себе.

— Нет уж. Я с тобой не закончил.

Поди пойми этого мужчину.

С АДом что жизнь, что секс — всё одно. Соскальзываешь с края — и он насаживает тебя обратно с яростью зверя. Пытаешься удержаться на нём — и он отступает, заставляя тебя подаваться ближе и просить о продолжении.

* * *

Я проснулась в шесть утра. Паковаться с вечера не стала на случай, если АД навестит меня посреди ночи. Мало ли. Ужинали мы вместе с Женей, а потом я рванула к себе в комнату, промямлив что-то по поводу головной боли. Подсчитала наличные, продумала, что сделаю со съёмной квартирой, а остальную часть вечера провела, сочиняя прощальное письмо АДу.

Я ни разу не писательница, поэтому намучилась знатно. Так ничего и не придумала, только невесть сколько просидела в темноте, вспоминая события этой недели. Конечным вариантом письма довольна не была, но спать хотелось жутко, да и АД ошивался под дверью, того гляди войдёт. Поэтому я сложила бумагу, оставила на подоконнике, чтобы он заметил после моего отъезда, и завалилась спать.

Я не собираюсь бежать, как преступница, — выбрасывать телефон, скрываться под чужим именем. Просто уеду к родителям, о чём и скажу АДу, если он станет меня искать. А дома найдёт записку с благодарностью, краткой и незамысловатой. В центре страницы — одно слово с маленькой буквы, «спасибо». Большего и не скажешь, здесь за каждой чернильной точкой — море чувств. Пафосные слова всё испортят.

Сегодня вечером я буду свободна. От всего.

Никакой благотворительности, никакого сочувствия АДа и уж точно никакого лечебного секса, подаренного из жалости. Даже если страсть настоящая, её предпосылки причиняют мне зубную боль.

АД меня пожалел.

Бррр…

Вскочила в шесть утра, распихала разбросанные вещи в мешки и приняла душ. За завтраком мимоходом намекнула, что хорошо бы сегодня заехать в торговый центр по женским делам. Хорошо, что АД не поинтересовался, каким именно, а то пришлось бы и вправду делать маникюр.

Угрюмо вазюкая омлет по тарелке, он предложил:

— После больницы отвезу тебя в торговый центр, а сам заеду на работу. Позвонишь, когда закончишь.

Надо же, как повезло, всё идёт по плану. Похоже, второй побег будет таким же лёгким, как и первый.

По дороге в город я не могла сосредоточиться на разговоре.

— Лера!!! Пристегни ремень!! — в который раз крикнул АД, потом передвинулся и сам пристегнул меня в кресле.

— А? Что? Ремень?

— Знать бы, о чём ты думаешь, — злобно выдал он, выезжая на заснеженную дорогу.

О многом. Например, о том, как хочется, чтобы наша страсть была глубокой и чистой, не обременённой прошлым, не замешенной на сочувствии. О том, как сложно не знать, кто ты такая. Вроде уже не прошлая я, но ещё не представляю себя в будущем. О том, что сегодня я вижу АДа в последний раз. Особенно об этом.

— Я думаю о будущем, — ответила сдержанно.

Сжав зубы, АД рванул вперёд. Внедорожник занесло на повороте, но он не снизил скорость. Наоборот, ещё больше ускорился, словно пытаясь сбежать от этой темы.

Ну да, как же, его благотворительный проект, его питомица замечталась о будущем. Сразу представляется фата, огромный свадебный торт и трое детей-погодок. Удивительно, что над его головой не завыла предупреждающая сирена.

— Я думаю о будущей работе, — пояснила, чтобы предотвратить аварию. — Я всё время копаюсь в интернете, выбираю новую специальность и место работы.

Хоть и ложь, но безобидная. К сожалению, я так и не начала поиски.

В ответ на мои слова АД ещё сильнее вдавил педаль газа.

Врач заметил мою рассеянность, да и АД не следил за процедурами, как обычно. Стоял у окна, наблюдая, как под утренним снегом зарождается слякоть.

Так продолжаться не может, мне срочно надо уехать, иначе мучительное напряжение наших отношений подорвёт всё хорошее — тщательно замаскированную нежность, трогательную заботу и секс. Случайный, незапланированный, разрывающий шаблоны.

— В какой магазин тебе нужно? — спросил АД, когда мы вышли из клиники и сели в машину.

— В любой торговый центр, чем крупнее, тем лучше.

Самый большой торговый центр расположен рядом с вокзалом. Давай же, АД, предложи подбросить меня к вокзалу.

— Назови место, и я отвезу, — бросает он, одновременно отвечая на звонок. На экране телефона высвечивается имя его секретаря. — Назови место, Лера! — повторяет АД и выдаёт в телефон сердитое «Слушаю!»

— Недоброе у тебя настроение, друг мой, — раздаётся в ответ. АД судорожно тыкает в телефон, чтобы убавить громкость, но я всё равно слышу смех Станислава Седова. Безумный, недобрый смех. — Решил позвонить с мобильника твоей секретарши, уж её звонок ты не сбросишь. А то названиваю тебе с утра и никак не могу пробиться.

— Подожди, Стас!

АД приоткрыл дверь машины в надежде выйти из салона и поговорить со Стасом наедине, однако по соседней полосе нёсся сплошной автомобильный поток, почти задевая наружное зеркало.

— Привет, Лера! — засмеялся Стас, догадавшись, что я слышу их разговор. — Да ладно вам шифроваться, я знаю, где вы. Узнал в больнице, когда у Леры физиотерапия.

АД закрыл дверь и откинулся на сидении. Мы оба смотрели на экран телефона, размышляя о значении последней фразы.

Стас узнал в больнице, когда у меня физиотерапия.

Он знает о случившемся.

В принципе, нет ничего удивительного в том, что Стас узнал о жуткой мести его отца. Однако вчера он разыграл такую убедительную сцену, что я поневоле поверила в его неведение.

— Нам надо срочно поговорить, — продолжил Стас, уже без смеха. — А то вы, голубки, совсем заврались. Пора разобраться с вашими секретами. Жду вас обоих в твоём кабинете, АД. Уж извини, что я так вольготно расположился, но сам понимаешь — бегать за тобой я не могу. Ноги уже не те.

Сухой, злой смех Стаса разнёсся по салону машины.

— Лера спешит по делам, — быстро возразил АД.

Я отвернулась к окну, чтобы спрятаться от его сверкающего гневом взгляда.

— Лера успеет по делам. Как только поговорим, сразу поедет. Может, я даже сам её подброшу.

Угроза? Предупреждение?

АД сказал, что у Стаса — характер отца, но я не могу поверить, что он действительно мне угрожает. Не после того, как он поблагодарил меня за помощь. Он говорил так искренне… хотя, что я знаю о Седовых?

Как всегда, АД прав. Зачем я вышла к Стасу? Надо было бежать уже давно, выбираться самой. Не думать о мести, пока полностью не восстановлюсь.

— Представляю, какими взглядами вы обмениваетесь, — рассмеялся Стас. — Конечно же, я обо всём знаю. Встретимся в офисе. Мне надо с вами поговорить. Обоими.

АД выключил телефон и швырнул его на заднее сидение. Вырулил на соседнюю полосу с такой скоростью, что хор автомобильных гудков перебил его слова.

— Слушай внимательно, Лера. Я везу тебя на вокзал, сядешь на первый поезд. Денег я тебе дам, об этом не беспокойся. Главное — следи за телефоном. Если до вечера не получишь сообщений, отправляйся к родителям и не волнуйся. Если тебе грозит опасность, напишу два слова: «Счастливого пути». Тогда выбросишь телефон, отправишься в другой город, любой, и остановишься в гостинице. Дашь взятку и назовёшься чужим именем. Со мной не связывайся. Есть люди, которым ты доверяешь?

— Родители, но я не хочу их подставлять.

— Главный врач? Ярослав как его там…

— Полагаю, что да.

— Свяжемся через него по электронной почте. Я переведу тебе деньги и найду безопасное место, где ты сможешь переждать, пока ситуация не прояснится.

Слова Стаса меня не напугали, его реакция на нашу ложь казалась вполне закономерной. А вот поведение АДа встревожило настолько, что мои мысли не успевали за его инструкциями. А он уже нёсся к вокзалу, окатывая прохожих грязным мокрым снегом.

— Подожди! Куда ты несёшься!? Стас мне не угрожал!

— Неужели?? — В голосе АДа — злая ирония.

— Вчера он поблагодарил за операцию и за поддержку. Он не лгал!

— Он Седов!! — закричал АД. — Он ведёт игру. Какую — пока непонятно, но я не собираюсь тобой рисковать. Я с этим разберусь, только дай мне время. Отсидись дома.

— Я не хочу, чтобы ты с этим разбирался! Я поеду с тобой!

Я совершенно и безвозвратно запуталась в моей жизни. Добровольно отказываюсь от побега, потому что не могу допустить, чтобы АД расплачивался за мои ошибки.

— Сбавь скорость и отвези меня в офис! — требую, дёргая его за рукав. — Я не собираюсь прятаться и уж точно не приму от тебя деньги. Если у Стаса имеются претензии, пусть предъявит их мне лично.

— Нет!!

Мы остановились у светофора, и я решительно отстегнула ремень безопасности.

— Я встречусь со Стасом сама.

Схватив меня за руку, АД заблокировал двери.

— Нет! Ты не представляешь, на что способны Седовы!

— Я?? Я не представляю?? — Тряся больной рукой перед его носом, я совершенно вышла из себя. — Это — моя жизнь, и я отвечаю за свои поступки. Единственное, о чём я сожалею, так это о том, что подставила тебя.

— Что??

Сигнал светофора сменился на зелёный, но АД не сдвинулся с места.

— Ты помогал мне втайне от Седовых, а я вылезла на встречу со Стасом и тем самым тебя подставила. Теперь Седовы знают, что мы связаны. Отпусти меня и скажи им, что это просто секс. Ты достаточно для меня сделал, АД, и я очень тебе благодарна, но на этом наши дороги расходятся.

Дёргая дверь машины, я гневно взирала на АДа.

Что нужно Стасу? Либо он солгал и на самом деле винит меня в исходе операции, либо он подозревает нас с АДом в заговоре против его отца. Других вариантов не вижу. В любом случае не собираюсь прятаться от неизбежного и валить всю ответственность на АДа.

Не обращая внимания на окружающий хаос и гудки соседних машин, АД тряхнул меня за плечи.

— Сиди на месте, неразумная женщина! Я не пущу тебя к Седову!

— Выпусти меня! Иначе я…

Дёрнув меня ближе, АД заглушил мои слова поцелуем. Скорее, заглотил мои губы и прижал язык к нёбу, до боли сжимая шею.

— Ааа! — выбиваясь из его рук, я закашлялась. — Молодец, нашёл выход. Если меня задушить, то проблем действительно поубавится.

Сигнал светофора снова сменился на красный.

— Отвези меня к Стасу.

Молча мы дожидались зелёного света.

— Ты сделал всё возможное, чтобы меня остановить, — пообещала я АДу. — Вся ответственность на мне. Если Стас что-то задумал, я должна об этом знать. Не собираюсь прятаться и дрожать от страха, пока ты принимаешь удар на себя. Моя совесть чиста, мне не в чем каяться.

АД запарковался около офиса, почти загородив вход. Перед тем, как разблокировать двери машины, положил руку на моё плечо и сказал:

— Ты меня не подставляла. У нас со Стасом старые счёты. Он — единственный наследник Василия и с ранней юности разочаровывал отца своим разгильдяйством. И тут появился я — восходящая звезда футбола, протеже его отца. После аварии Стас злорадствовал, как избалованный ребёнок. Василий вытащил меня из беды и заставил жить. Тогда и оказалось, что у меня талант к программированию, и я нашёл новый путь. Как ты понимаешь, Стаса это не обрадовало, особенно потому, что все эти годы Василий ставил меня в пример, стараясь побудить сына к действиям. Всё понятно?

— Понятно.

— Лучше бы Стас не знал о нашей связи. Вчера я пытался его переубедить, потому что подозревал, что он знает больше, чем говорит. Как видишь, ничего не вышло. Ты меня не подставляла, Лера. Боюсь, всё как раз наоборот.

Не дав возможности оспорить это заявление, АД потащил меня на встречу со Станиславом Седовым.

— Подожди, АД. Но ведь Стас — знаменитый гонщик, плейбой и наследник ювелирной империи. Неужели он до сих пор пытается с тобой тягаться?

— Сейчас и узнаем.

— Это не смешно.

Не замедляя хода, АД согласно кивнул.

— Совсем не смешно. Стас цепляется за то, что снаружи. За славу, которую я заслужил сам, за способности, с которыми родился. Цепляется и завидует. Ему плевать на то, какой путь мне пришлось пройти, на то, каких усилий мне стоило возвращение к жизни, и на то, каково это — быть обязанным Василию своим спасением. Стас хочет меня ненавидеть и с лёгкостью находит причины. Ему плевать на то, что у меня внутри.

Ухватившись за перила, я заставила АДа остановиться. Дождалась, пока он обернётся и посмотрит мне в глаза.

— А что у тебя внутри?

— Ад.

* * *

— Приветствую голубков! — Стас сидел в открытом кабинете, а секретарь отсутствовала.

Предвосхитив мой вопрос, АД пояснил:

— Стас только что сменил Василия в совете директоров компании.

Разумеется, иначе и быть не может. Все они повязаны неразрывными путами.

АД уверенно разместился за столом, а я села в кресло. Пусть Стас сам заводит беседу. Желательно честную, а не как вчера.

— Неужели вы действительно поверили, что я ни о чём не знаю? — без преамбул начал Стас, переводя взгляд с меня на АДа. — Лера — человек неопытный, доверчивый, но ты, АД, — матёрый волк в делах моего отца. Ты — сын, о котором он всегда мечтал. — Стас цедил слова с ненавистью, исходившей из самых глубин его души. С завистью такой угольной черноты, какую не отмоешь.

Его вчерашняя искренность была игрой от начала и до конца.

— Не имеет значения, догадался я или нет, — ровным тоном ответил АД. — Василий искалечил Леру за то, что она тебя спасла.

Стас попытался вскочить с инвалидного кресла, но вспомнив, что затеять драку не удастся, выругался и силой сжал поручень.

Я не боялась его слов, его гнева. Что бы Стас ни задумал, мне не страшно. Если он станет на сторону Василия, то сам обречёт себя на пожизненные муки. Не сегодня, не завтра, но кара настигнет его, неминуемая, как смерть. Ведь Стас знает правду, и она разрастётся в его груди, перекрывая кислород.

Если он навредит мне, совесть сожрёт его изнутри.

Ему будет хуже, чем мне.

— Что ты знаешь о работе АДа? — спросил Стас, повернувшись ко мне.

Не ожидав этого вопроса, я удивлённо моргнула и покосилась на развешенные в кабинете экраны.

— Я знаю, что АД занимается видеонаблюдением, а это — демонстрационные экраны для клиентов…

— Демонстрационные экраны? — усмехнулся Стас.

— Лера ни о чём не знает, — встрял АД. Только сцепленные пальцы выдавали его напряжение.

— Ты права, Лера, бизнес АДа — это видеонаблюдение. Дома, в офисе, на улицах люди устанавливают камеры с целью безопасности. Всё честно и красиво. Но кроме этого АД помогает моему отцу. Он разрабатывает особое оборудование, чтобы мы могли вести наблюдение за интересующими нас людьми. Нелегальное наблюдение. Камеры-невидимки делают записи, которые мы впоследствии используем, — пояснил Стас и повернулся к АДу. — Вот теперь Лера обо всём знает! — и засмеялся диким, безумным смехом.

АД не стал прятаться от моей реакции. Он смотрел прямо на меня, ожидая гнев и презрение и готовый принять осуждение в любой форме.

Ужаснулась ли я? Нет, я подозревала что-то подобное. Ничто плохое не сотрёт тот факт, что АД вернул меня к жизни.

Если Стас надеялся стать свидетелем скандала, то промахнулся.

Улыбнувшись, я закивала головой. Мой голос прозвучал слащаво и восторженно.

— Почему ты сама не рассказала мне о случившемся? — почти обиженно спросил Стас. — Ведь мы с тобой так хорошо… мы хорошо общались… — Прерывисто вздохнул, спотыкаясь о сдерживаемые эмоции. — Могла позвонить мне в Германию, пожаловаться… Знаешь, я ведь приехал к АДу в поисках тебя. Он сбрасывал звонки, и я заехал в офис, где мне рассказали о печальной женщине с гипсом на руке. Так я и узнал, что вы с АДом… — Стас поморщился, то ли от боли, то ли от недовольства. Переставил ногу на подножке, потёр колено и хмуро покачал головой. — …Так я и узнал, что вы вместе. Приехал к АДу на дачу, ужасно волновался. Думал, придётся извиняться, клясться, что я ни о чём не знал. А ты спрятала гипс под одеждой и нагло врала, что оперируешь. Почему?

— Потому что верила, что ты не причастен к мести, и не хотела ломать тебе жизнь. Узнать такое об отце ужасно, а у тебя и своих забот хватает.

Стас хмыкнул.

— А я бы поступил по-другому. Бросился бы с кулаками и криками, потребовал компенсации и разборок в суде.

— Мы с тобой разные.

— И не говори. Только вот не понимаю, как ты выдерживаешь нрав АДа.

— Выдерживаю.

АД прищурился, но ничего не сказал.

Постукивая ногтями по поручню, Стас размышлял.

— Я задам вам один важный вопрос, от которого зависит очень многое. Что вы задумали? Мне нужна правда, а не ваше единодушное притворство.

Моё громкое и уверенное «ничего» разбилось о молчание АДа.

— Давайте поговорим начистоту, — продолжил Стас. — Я не одобряю поступок отца, более чем не одобряю. Но он — мой отец, и я на его стороне. Так будет всегда, что бы ни случилось. Если вы задумали месть, вас разорвут на куски. Обоих.

Мои руки тряслись так сильно, что подрагивал гипс. А ведь мы с АДом вообще ничего не задумали. По крайней мере, не вместе.

— Отца я в это дело ввязывать не стану. — Стас сосредоточил внимание на мне, справедливо полагая, что «неопытная и доверчивая» Лера сломается под напором его допроса. — Во время криза к отцу лучше вообще не подходить, давление зашкаливает. Поэтому разбираться с вами буду сам.

— Удачи, — спокойно сказал АД.

— Я разберусь. Поверь мне, ещё как разберусь. Честно говоря, я уже почти во всём разобрался, осталось совсем немного.

Стас смотрел только на меня. Странно, даже очень. Он давил на меня, но при этом подозревал АДа. Думал, что тот будет мстить Василию за мою руку? Какая дикая наивность!

Эпицентр военных действий посреди обычного офиса. И я — случайно забредшая на минное поле.

Я не выдержала напряжения. Казалось, ещё секунда — и всех нас сметёт взрывной волной. Стас безумен, неуравновешен, избалован — клеймите, как хотите, но такие, как он, опаснее самых отпетых негодяев. Потому что они ударяют в спину.

Поэтому я разрядила сгущающееся молчание, как могла.

— Хорошо, я признаюсь, — выдала хрипло. — Я кое-что задумала.

— Что?? Что ты задумала? — синхронно отреагировали мужчины. Что интересно, оба выглядели удивлёнными. АД подался вперёд, пытаясь меня остановить, но я уже вытряхнула содержимое сумочки на стол.

Мужчины хмуро разглядывали мои «сокровища». Паспорт, рабочие документы, диплом, защитная плёнка для гипса. Всё самое необходимое.

— Я собиралась сегодня сбежать. Не могу больше здесь оставаться, нет сил. Начну новую жизнь подальше от этого города и постараюсь обо всём забыть.

Это — частичная правда, и она сработала. Только признание могло разрядить накалившуюся донельзя обстановку, и я добилась своего. Отвлекла Стаса от темы настолько опасной, насколько и насущной — мести. Призналась, что задумала побег. Он вроде как поверил, расслабился и устало потёр лоб.

— Ты задумала сбежать от АДа, — констатировал, смеясь. — Не везёт тебе, друг мой. Твоя так называемая баба не поддалась на твои немалые чары.

АД молчал. Я на него не смотрела. Упорно.

— И куда же ты намылилась? — усмехнулся Стас.

— Найду работу и начну новую жизнь. Я не представляю для вас угрозы, Стас. Уеду как можно дальше отсюда и никогда не вернусь.

Это — ложь, но она не отражается в моих глазах. Никак.

Стас подъехал ко мне и взял за больную руку.

— Покажи! — Посмотрел на согнутые пальцы, провёл ладонью по гипсовой повязке. — Шансов нет?

Вопрос понятен без объяснений — он хочет знать, смогу ли я оперировать.

— Нет.

Стас наклонился, словно собирался поцеловать мои пальцы, но замер в последний момент.

Хорошо, что замер, потому что на моих губах застыл крик: «У тебя нет на это права!»

АД сорвался с места и завис над столом — картина, как застывший кадр кинофильма.

Стас невозмутимо развернулся к АДу.

— Лера тебе нравится?

— Умнее вопроса не придумал?

— Она тебе нравится, — утвердительно кивнул Стас. — Что будешь делать, когда она уедет?

Без малейшей задержки АД ответил:

— Зависит от времени суток. Если утром — позавтракаю. Если вечером…

— Понял, — усмехнулся Стас и посмотрел на меня. — АД сам разберётся с твоим побегом, а я задам тебе ещё один вопрос. — Сощурившись, Стас посмотрел на мою руку. — Чем я могу помочь?

Множество способов: измени прошлое, верни мне руку, помоги отомстить.

— Ничем.

— Кем ты будешь работать?

— Пока не знаю.

— Врачом?

— Да, но придётся переквалифицироваться. Я уже ищу в интернете возможные варианты.

Стас кивнул и отъехал в сторону. Загибая пальцы, начал перечислять делаемые мне предложения. Сразу видно, деловой человек.

— Во-первых, я заплачу за твоё обучение. Во-вторых, за проживание. В-третьих, когда ты закончишь учиться, я вложу деньги в частную клинику на твоё имя.

Эти слова были сказаны голосом Седова-старшего. Сходство казалось настолько разительным, что я ахнула. Приняв удивление за благодарность, Стас расплылся в довольной улыбке.

А я засмеялась. Горько. Перед глазами промелькнула другая сцена: Седов-старший говорит то же самое АДу, разбитому и сломленному после аварии. А теперь его сын пытается купить меня. Вернее, мою искалеченную руку.

Я не виню АДа за то, что он принял помощь Василия. Наоборот, я рада, что это случилось. Очень. Василий спас его, вернул к жизни, а потом вложил в молодого спортсмена не только силы, но и средства. Да и кто знает, каким человеком был Василий десять лет назад.

Мой спаситель — АД, а не Стас. Я не приму помощи Седова, но если бы АД предложил уехать вместе со мной, помочь, поддержать, я бы…

Что бы я ответила?

Не знаю, да это и не важно. Он не предложит.

А Стасу не удастся засыпать грехи его отца денежными купюрами.

Усмехаясь, поднимаю больную руку и по очереди сгибаю слабые пальцы.

— Во-первых, нет. Во-вторых, нет. В-третьих, нет. В-четвёртых, спасибо за предложение.

— Понятно. Упрямая.

Отъехав от меня, Стас повернулся к АДу.

— Чем я могу помочь Лере?

АД молчал, глядя в окно. Новость о задуманном мною побеге не улучшила его настроение.

— Знаешь, Стас, ты действительно можешь кое-что сделать. Не будь похож на своего отца, — попросила я.

Станислав Седов отъехал к окну, поворачиваясь ко мне спиной.

— Лера, не могла бы ты подождать в коридоре. Нам с АДом надо поговорить наедине, — сухо попросил он.

— Хорошо, пойду прогуляюсь.

— Куда? — подскочил АД.

Зря я призналась, что планировала побег. Стасу никакой разницы, а АД замучает меня опекой.

— В кофейню за тортом. — Я примерила на себя самую искреннюю из возможных улыбок. — Шоколада захотелось. Стресс у меня, понимаешь? А мы ещё и обед пропустили. Тебе что-нибудь взять?

Обыденные фразы, улыбка в голосе, — я очень старалась развеять его подозрения.

— Нет.

АД так и не сел на место. Стоял, наклонившись над столом, и раздумывал, отпускать меня или нет. Замашки тирана налицо.

— Когда ты вернёшься? — потребовал грозно.

Совсем страх потерял.

— Зависит от того, есть ли очередь и как медленно я буду жевать.

Замечаю, что плечи Стаса подрагивают от смеха. Подхожу к столу и показываю на содержимое сумочки.

— Вот, смотри: оставляю тебе все мои вещи. Возьму только деньги. Успокоился?

Вы не поверите, но АД внимательно просмотрел бумаги. Наверное, решил, что я тайком переложила документы в карман. Увидел паспорт и диплом и только тогда сел на место.

А я закрыла за собой дверь кабинета, гордая тем, как прекрасно доиграла свою роль до конца.

Сделала шаг и обессилела. Выдохлась. Игра выжала меня до капли, и, всхлипнув, я опустилась на колени.

Посреди приёмной в оживлённом офисе я стала на колени и разрыдалась. Бесшумно.

В кабинете АДа я сдерживалась. Развеяла подозрения Стаса, справилась с АДом, даже шутила. Но внутри нарастало неизбежное. Убийственное, как горная лавина.

Месть.

Стас ненароком напомнил мне о мести, и не подозревая, к какому душевному взрыву приведут его слова. Как всё остальное померкнет перед глазами, и только образ Василия Седова на больничной койке останется передо мной.

Зародившаяся из мимолётных слов Стаса, месть росла с неимоверной скоростью, заполняя всё моё существо и мешая дышать.

Как ни старался, АД не смог предотвратить неизбежное — я сорвалась. Всё это время я висела на краю обрыва, так что удивляться нечему. АД отсрочил моё падение, протянул руку помощи, но я всё равно сорвалась. Добровольно.

Я привыкла всё решать сама, даже если речь идёт о прыжке в пропасть.

Месть.

Я пыталась запретить себе думать о мести, сморгнуть образ ослабевшего врага. Месть — это разрушительно, мучительно и глупо. АД так старался меня отвлечь, и у него почти получилось. Он вернул меня к жизни.

Я пыталась сказать себе «нет».

Но слышала только «да».

Василий Седов в больнице. В моей больнице. Прямо сейчас.

Я нашла свою месть. Намного раньше, чем надеялась, но с судьбой не спорят.

* * *

Волоча ноги, добралась до кофейни. Даже не обратила внимания на ассортимент, протянула девушке несколько купюр и попросила разрешения воспользоваться телефоном.

Начиталась в юности детективных романов, вот и боюсь, что умелец АД прослушивает мой телефон. Про его офис вообще говорить нечего — сплошная ловушка, оттуда не позвонишь, да и камеры везде, поэтому и вышла в кофейню. Порывалась сразу бежать в больницу, но подкашивались ноги, да и мысли метались так яростно, словно меня охватило острое безумие.

Надо собраться с силами, всё продумать, а уж потом решать, куда ехать и зачем.

Поблагодарив девушку, закрылась в крохотной комнатушке и по памяти набрала мобильный Ярослава Игоревича.

— Вы знаете, зачем я звоню.

— Валерия, я на обходе…

— Мне нужно узнать его диагноз!

— Лера!..

— Если не скажете, я сама разузнаю.

— Зачем тебе это?

Судя по звукам, Ярослав Игоревич отошёл подальше от толпы. Хлопнула дверь, и между нами в потрескивающей тишине повис его невозможный вопрос.

— Что ты задумала, Лера?

— Я ничего не задумала, просто хочу узнать, что с Седовым. После случившегося я не могу не думать о справедливости. Вот и решила узнать, вдруг судьба уже его покарала.

— Нет, не покарала. Он раза два-три в год ложится в больницу с высоким давлением. Понаблюдают, подкорректируют лечение и выписывают. Так что судьба тут ни при чём, обычная тяжёлая гипертензия.

— Как долго он пробудет в больнице?

— Не знаю. Пару-тройку дней. Собираешься навестить? Не делай глупостей, Лера.

— Наоборот, боюсь случайно с ним столкнуться, когда приду в клинику.

— Лера, забудь о нём. Ты выбрала ординатуру? Надо срочно куда-то податься. Выбери место и напиши мне, я походатайствую. Насколько я понимаю, к нам ты не вернёшься.

— Не вернусь.

— А как насчёт психиатрии? У нас отличная программа, и не нужно руками… тебе понравится.

В моём состоянии только в психиатрию и подаваться.

— Я не могу остаться в этом городе.

— А насчёт полиции…

— Нет.

Глупо, знаю, но не верю в правосудие. Не в городе, которым управляют Седовы.

— Как ты?

Как я?

Плохо-хорошо-плохо. Качели отчаяния.

— Не беспокойтесь, я в порядке. Извините, что прервала обход. Не особо давите на Пашу, он — отличный парень.

— Павел часто о тебе спрашивает. Обиделся, что ты не попрощалась и не оставила координаты. Чем я могу помочь, Лера?

Проведите меня в палату Василия Седова.

Срочно.

Или отрежьте ему…

Молчи, Лера. Думай и держись, иначе Ярослав Игоревич сообщит о нашем разговоре охране, Стасу и всему миру в придачу. Я и так сглупила, что позвонила главному врачу. Зачем? Чтобы услышать голос трезвого разума и тут же его проигнорировать?

— Спасибо за вашу помощь. Как выберу специальность и ординатуру, сразу напишу.

Вешаю трубку и выхожу в кофейню.

Ступаю, как по облаку, пошатываюсь, оглохшая от гудящей в голове мести.

Шок. Меня шокировали собственные мысли.

Ещё утром месть была понятием крайне желанным, но теоретическим. Вопросом будущего. Способом держать под контролем моё отчаяние. И вот — судьба вручила мне шанс, как говорится, на тарелочке с голубой каёмочкой.

Я хотела узнать о слабостях Василия Седова, о его уязвимом месте, найти к нему подход.

Узнала. Нашла.

Я не могу упустить этот шанс, иначе потом всю жизнь буду сожалеть.

Только вот что именно я собираюсь сделать?

Поворачиваюсь к выходу, но заставляю себя остановиться. С минуты на минуту за мной придёт АД, небось ему уже доложили, как я ползала по приёмной и, шатаясь, брела к выходу. Если повезёт, он решит, что я испугалась Стаса. Да и нельзя сейчас ехать в больницу, ведь я практически невменяема. Слишком поглощена и озадачена и едва контролирую собственные мысли. Месть кипит во мне, застилая зрение зелёным туманом.

Усаживаюсь за столик и методично поглощаю торт. В какой-то момент останавливаюсь, смущённо смотрю по сторонам и не могу вспомнить, заплатила я за него или просто взяла с прилавка и ушла. Или украла с чужого столика, пока разгуливала по кофейне в полной прострации.

Озадаченная продавщица подтвердила, что я заплатила за торт несколько минут назад.

Я выдохнула с облегчением.

Я сумасшедшая, но не воровка.

Не воровка, но… убийца?

Почему я так настойчиво представляю Василия Седова в больничной палате?

Вижу, как захожу к нему, стою рядом. Узнавание искажает черты его лица, чёрной чумой расползается по телу. Я протягиваю руки…

И что? Что я делаю дальше?

Я этого не вижу.

Хочу, чтобы мы поменялись местами.

Василий Седов лежит, беспомощный, а я смотрю на него сверху вниз. Так, как он смотрел на меня на складе.

Он слаб, а я сильна. В моей руке козырь. Какой? Смертельная доза инсулина?

Смогу ли я убить Василия Седова?

Я, которая клялась лечить, спасать и не приносить вреда, представляю себя в больничной палате рядом с мужчиной, который меня искалечил.

Стою, опьяневшая от возможностей, и сжимаю в руках…

Что?

Его жизнь?

Ты никогда не знаешь, на что способна, пока жизнь не ткнёт тебя носом в факты, с которыми не поспоришь.

* * *

АД нашёл меня в кофейне, сел рядом и заказал кофе.

— Я скрываю от тебя правду, поэтому не имею права надеяться на твою откровенность, — нехотя признал он, сложив ладони на клетчатой скатерти.

Я промолчала. Каким бы искренним ни было его признание, мне нечего сказать в ответ. Моя месть — дело слишком личное, слишком дикое и пока ещё непонятное.

— Я не хочу тебя отпускать, но не имею права попросить тебя остаться, — продолжил АД.

Эти слова были большим шагом. Настолько большим, что голос АДа дрогнул на слове «права». Однако они не возымели эффекта, на который он рассчитывал. Между нами накопилось слишком много недосказанности, и для доверия уже не осталось места. Что за чувство толкнуло АДа на эти слова? Привык к своей трудной пациентке? Обиделся за попытку побега? Приревновал к Стасу?

Меня не интересовали ответы, мыслями я была уже далеко. Необратимо далеко. Уже потерялась в огромном необратимом шаге. Месть.

— Я сказал правду, а теперь признайся, что ты задумала, — сказал АД, не дождавшись моей реакции. — Я не имею в виду побег.

— Я хочу домой.

— Что?? — АД удивлённо заморгал, обиженный тем, что я проигнорировала такое сложное для него признание.

— Я поеду к себе домой. Останусь там до завтра, а потом отправлюсь к родителям.

Не к родителям, а в больницу, но об этом АДу знать не стоит.

— Ты не останешься одна в своей квартире! — рявкнул он. — Там дверь почти картонная. И не спорь, Лера.

Я и не сомневалась, что он воспротивится, но меня не остановить. Бежать у него из-под носа — не вариант. Найдёт и остановит, да ещё и засветится перед Василием. Сначала усыплю его бдительность, продумаю план, а потом доберусь до больницы.

— Мне нужно забрать из дома оставшуюся одежду. — Не одежду, а больничный халат и пропуск, но я сделаю так, чтобы АД не заметил. Теперь, когда меня ведёт месть, я бесстрашна и способна на всё.

— А… — он не знал, что сказать. — Хорошо, заедем.

Кивнув, я направилась к выходу. Невменяемая, шокированная собственными мыслями, я еле держалась на ногах. АД шёл следом, гадая, куда именно завели меня фантазии.

Гадал, гадал и остановился на страхе. Решил, что я испугалась Стаса.

— Лера, поговори со мной, — потребовал АД, разворачивая меня к себе. — Извини, если я тебя слишком напугал. Со Стасом лучше не связываться, но он действительно сожалеет о поступке отца. Ты отлично ответила на его вопросы, молодец.

Говорил со мной, как с испуганным ребёнком, поглаживая ладонью по спине.

— Ты знал, что Василий Седов в больнице. В моей больнице.

— Конечно, знал, но не собирался тебе говорить. Забудь о нём, Лера!

Как?? Как я могу о нём забыть?

Выпиши рецепт, назначь лечение, вырежи память. Как я могу забыть о мужчине, который разрушил мою жизнь?

— Лера! — АД тряхнул меня, удерживая за плечи. — Очнись! Что ты задумала?

— Отстань! — вяло отмахнулась, пугая его ещё больше. — Ничего я не задумала, просто испугалась.

На долю секунды черты его лица смягчились, но тут же сложились в злой оскал. Не поверил. Усадил меня в машину и начал сначала.

— Ты сейчас же расскажешь мне, что задумала. Сию же минуту! От твоей дурной головы нет никакого покоя. Какая разница, где сейчас Василий Седов? Почему он тебя интересует?

АД кричал, лупил руками по рулю, но я осталась безучастной.

— От твоего крика звенит в ушах. Прекрати, АД, я ничего не задумала. Пока я живу в этом городе, я не могу не вспоминать о Седове-старшем, особенно после встречи со Стасом. Когда я узнала, что Василий болен, то решила, что судьба покарала его за преступление.

Мой голос прозвучал тоскливо и безотрадно, и АД прикрыл глаза, не желая встречаться со мной взглядом.

— Не уверен, что существует достаточная кара… — начал АД хрипло, но я приложила пальцы к его губам.

— Мне просто немного грустно, — солгала я. — Отвези меня в мою квартиру. Пожалуйста.

За время, проведённое с АДом, я научилась жить заново, видеть мир в полутонах и лгать. Насыщенная вышла неделька.

Пока АД доставал ненужную мне одежду с антресолей, я незаметно сунула в пакет больничный пропуск и белый халат. Даже если АД не позволит остаться в квартире, эти вещи мне понадобятся. Я доберусь до больницы, меня уже не остановить. Упираюсь всеми силами души, но увижу Седова-старшего. И не только увижу.

— Если ты собиралась бежать, то почему не согласилась поехать на вокзал, как я и предлагал? — спросил АД, глядя, как я запихиваю никому не нужные вечерние платья в пакет.

— Мои планы изменились, когда позвонил Стас. Я должна была узнать, что он задумал, и убедиться, что тебе ничего не угрожает.

— Мне??

— Тебе. Ты не должен отвечать за мои ошибки. Мне не следовало выходить к Стасу, когда он приехал к тебе на дачу.

— От Седовых не бежишь, а от меня собиралась.

— От тебя собиралась.

— Почему?

— Не хочу быть благотворительным проектом. — Слова вылетели помимо воли, поэтому, когда АД попытался возразить, я прижала пальцы к его губам. — Не обижайся, АД. Я не привыкла зависеть от других людей и взваливать на них свои проблемы. Позволь мне остаться дома, ты же и сам сказал, что Стас сожалеет о поступке отца. Отправляйся на дачу. Завтра, если будет время, привезёшь мои вещи, и тогда я освобожу квартиру, соберусь и поеду к родителям. Без спешки и суеты.

— Одна ты не останешься.

— Я оставалась одна у тебя на даче.

— Там можно.

Ах да, там же камеры наблюдения, которые запечатлеют каждый мой шаг.

— Стас приехал туда с кучей охранников, а ты меня не предупредил.

— Ты спала!

— Я не спала.

АД смотрел на меня так пристально, словно считывал мысли. Как несколько недель назад в больничной подсобке, когда решал, выпустить меня на волю или оставить связанной.

Тогда он принял решение не в мою пользу, и в этот раз тоже.

— Со Стасом мы поговорили, проблем не возникло. Доверять ему нельзя, да и тебе тоже. Раз уж ты собираешься уехать, то почему бы не сделать это прямо сейчас? А твои вещи я пришлю следом.

Смотрит оценивающе, и от этого взгляда я теряюсь. Злюсь, потому что АД видит меня насквозь. За последние несколько часов мои планы поменялись несколько раз. Бежать — остаться — бежать — остаться. Теперь я должна остаться в городе, потому что месть держит меня за горло. Но самое главное — усыпить бдительность АДа. Даже если он запихнёт меня в поезд и дождётся отправки, я выйду на следующей станции и вернусь в больницу.

У меня не осталось сил спорить с АДом, во мне нет ничего, кроме мести.

— Хорошо, поехали на вокзал, — соглашаюсь покорно. Разберусь на месте. Не станет же он сторожить меня у вагона, на самом деле.

— Успеешь на вечерний поезд?

— Да, конечно, — вру, не думая.

— К родителям?

— Да.

— Во сколько он уходит?

— Эээ… около семи.

— Это твой личный поезд, которого нет в расписании? — недобро усмехается АД и смотрит на меня с вызовом. — Так и будешь мне врать?

— Я не вру, — откашливаюсь, чтобы скрыть, как дрожит мой голос. — Поеду с пересадками на электричках.

— Да, так намного лучше, — издевается он. — Чтобы подольше поездить, это же так приятно. Ночью попутчики как на подбор, и кормят в электричках на славу.

— Это не твоё дело, как и куда я поеду. — Отступаю назад, хватаясь за дверную ручку на случай, если… понятия не имею, на какой случай, но выражение лица АДа меня пугает. — Отпусти меня. Хватит меня лечить, ты выполнил свою миссию. Я больше не полуживое безвольное существо, которое ты забрал из этой квартиры неделю назад. Пришла пора расстаться. Помнишь? Ты сам сказал: «Никакой дружбы семьями, никаких открыток на Новый год». Ты мечтал от меня избавиться, так вот — используй шанс. Я в полном порядке и горю желанием начать новую жизнь.

Это утверждение нагло противоречит истине, но прозвучало оно убедительно. Для меня, но не для АДа.

Он чувствовал мою ложь, касался её взглядом, но не мог вырвать из меня признание.

Борьба взглядов утомила нас обоих.

— Выбирай, — приказал АД, взяв меня за руку, и в его голосе крошился лёд. — Если и вправду хочешь ехать на электричках, то я поеду с тобой. Отправимся прямо сейчас. Довезу до дома и попрошу, чтобы родители за тобой проследили. Если этот вариант тебя не устраивает, то вернёмся на дачу и поговорим начистоту, а завтра посмотрим, что будет.

Пауза длилась слишком долго. АД держал меня за руку, а я смотрела на побелевшую от нажима кожу. Скандал только усугубит его подозрения.

— Хорошо, поехали на дачу.

* * *

Когда мы вернулись на дачу, АД взял меня за руку и повёл в спальню.

— Посмотрим, что ты написала, — сказал он, закрывая за нами дверь, словно камеры первого этажа могли подслушать нашу беседу.

Он догадался, что я оставлю записку. Что не сбегу, не сказав прощальных слов.

Сразу нашёл её на подоконнике, развернул и смотрел так долго, что я подошла проверить, во что он так тщательно вчитывается.

Всего одно слово — «спасибо».

АД провёл по нему пальцем, словно пытался стереть или увидеть, что кроется за лаконичной благодарностью.

— Спасибо? — усмехнулся, и я пожала плечами. Что ещё сказать?

Опустившись на постель, сгорбилась от отчаяния.

— Говорят, когда всё плохо, должно стать ещё хуже. Тогда ты сможешь оттолкнуться от дна и выбраться на поверхность, — сказал АД, приседая передо мной на корточки.

Полный позитив.

— Кто научил тебя этой мудрости? Василий Седов?

— Как ни печально это осознавать, мудрости я так и не научился. Иначе при нашей первой встрече в больничном лифте послушался бы инстинктов, которые вопили, что надо бежать.

— Зря не послушался.

АД пододвинул стул и устроился передо мной, держа в руках листок с прощальным «спасибо».

— Давай всё переиграем, Лера. Так, как тебе хочется. С самого начала.

— И где начало? На даче? В подсобке?

— В лифте. Всё началось в лифте.

— Что именно?

— Я облапал тебя в общественном месте. Направлялся в ВИП-палату, чтобы проверить установленные охраной камеры, но увидел тебя и забыл, куда иду. Вышел из лифта, а номер палаты не помню. Так и стоял, пока ты не уехала.

— Я тоже.

— Что тоже?

— Стояла.

— Давай переиграем эту сцену. Пусть всё произойдёт так, как ты хочешь.

— Я бы переиграла другое — осталась бы в подсобке. Лежала бы, не рыпаясь, до конца операции. Похищение — вполне себе уважительная причина для прогула.

— А нашу встречу в лифте не переиграла бы?

— Нет.

— А я бы переиграл. Мои инстинкты кричали, что надо срочно бежать оттуда.

— Сбежал бы?

— Да. Вместе с тобой. Заставил бы тебя выпить со мной кофе. Ты бы сказала, что опаздываешь, а я бы настоял. Остановил лифт между этажей и постарался тебя убедить. Сказал бы, что не сдвинемся с места, пока не согласишься. Раз уж опаздываешь, то есть повод прогулять работу. Охрана бы справилась без меня, а ты бы вообще не встретилась с Седовыми. Ты бы смущалась, спорила, утверждала, что я — маньяк и странный незнакомец, но в конце концов согласилась бы и пошла со мной. Мы бы ушли и не вернулись обратно. По пути ты бы оглядывалась на больницу и повторяла, что никогда ещё не прогуливала работу. Мы бы выпили кофе, не замечая его вкуса. Ты бы проводила меня в аэропорт, а потом… — АД провёл ладонью по коротким волосам и вздохнул. — Полетела бы со мной. Кто-нибудь из друзей выписал бы тебе больничный, чтобы покрыть прогулы. Ты бы помогла мне с Женей и Гришей, сходила бы на могилу брата. Называла бы меня Андреем с самого начала. Или осталась дома и ждала моего возвращения. — Нахмурившись, АД покачал головой. — Нет, ты бы обязательно полетела со мной. Я бы поцеловал твоё запястье, и ты бы согласилась. У тебя на левом запястье веснушки, еле заметные, но очень забавные. А ещё у тебя веснушки на плечах, и ты пахнешь солнцем. Твоё солнечное тепло не сочетается с твоей печалью. Я бы поцеловал твои веснушки, и ты бы согласилась полететь со мной. И быть со мной, когда мы вернёмся обратно. Я бы не рассказал тебе о Седове, я бы разорвал с ним связь и начал новое дело. Я бы снова стал таким, как до аварии, до кризиса, до Седова. Мы бы уехали в другое место, как можно дальше, и ты бы никогда не оставила мне записку со словом «спасибо». Ты бы никогда не попыталась от меня сбежать. Между нами никогда не было бы благодарности, только… только всё остальное. Я смог бы делать то, чего не могу делать сейчас. — Отвечая на мой вопросительный взгляд, АД пояснил: — Целовать твоё правое запястье.

АД погладил кожу под краем гипса. Нежно, кончиками пальцев.

— Красиво переиграл.

Подобрав колени к груди, я плакала. Мне тоже хотелось в этот чудный, почти совершенный сценарий, придуманный АДом, но, к сожалению, всё случилось по-другому. И теперь между нами стоит слишком многое. Благодарность. Сочувствие. Василий Седов. Моя месть.

— Теперь ты знаешь правду, Лера. Всю. Самую личную. Ты знаешь, как я переиграл бы свою жизнь, если б имелась такая возможность. Я не силён в признаниях, потому уж прости, если выбрал не те слова. А теперь расскажи, что ты задумала. Не беги от меня. Доверься и скажи мне всю правду.

— Я ничего не задумала.

Поджав губы, АД отвернулся к окну.

— Этого мало? — процедил он, не глядя на меня. — Того, что я сказал, мало? Нужны слова поцветастее? Обещания в письменном виде? Я и так вырвал из себя целую речь, чтобы ты мне поверила и сказала правду. Так нет же, тебе мало. Лера, скажи мне, что ты задумала? — АД повысил голос почти до крика.

— Я ничего не задумала, я просто устала. Переиграть прошлое не удастся. Ты не остановил лифт, не уговорил меня выпить кофе, не взял меня с собой, когда полетел за Женей. Я не послушалась тебя и выбралась из подсобки. Для меня ты — АД, а не Андрей. Ты появился слишком поздно, чтобы предотвратить беду, но вовремя, чтобы вырвать меня из пустоты. Ты помог мне так, как Седов помог тебе. Не удивлюсь, если ты использовал его методы, вспоминая, что сработало с тобой. Ты лечил меня, АД. Лечил, а не любил. Поэтому мы и зашли в тупик, из которого не выбраться.

— Когда я вернулся и узнал, что с тобой сделали, то чуть не пробил Седову голову. Хорошо, что отвлёкся на тебя. Забрал к себе. Не знал, что делать, чтобы тебе помочь. Вспоминал, как сам мучился после аварии, и пытался сделать то, что помогло мне. Толкал тебя, провоцировал, злил. Ты права, я вспоминал методы Седова, которые сработали. Он не давал мне никаких поблажек и жёстко толкал вперёд. Я пытался сделать то же самое с тобой, но срывался. Хотел быть с тобой, а приходилось лечить. Старался одёргивать себя, сдерживаться, не подпускать ближе. Я понимал, что случившееся перечеркнуло возможность совместного будущего. Сам факт, что между нами стоит Седов…

АД сощурился и снова отвернулся к окну.

— Очень плохой человек вернул тебя к жизни, поэтому для тебя он никогда не будет только плохим. А для меня он — враг.

— Может быть, и так.

— Почему ты не ушёл от него? Зачем поддерживаешь связь?

— Потому что долгие годы мне было всё равно.

— Было? А теперь?

— Теперь не всё равно. Послушай, Лера. В нашем уравнении есть и другие слагаемые. Намного более сильные, чем власть Седова.

— Например?

— Например, тяга между нами. Не спорь, ты тоже её чувствуешь. Чувствовала с первой встречи. Ты оступилась, когда я дотронулся до твоей лодыжки в лифте. Стояла и не дышала. Ты не из тех, кто сдаётся первому встречному, и я ждал, что ты огреешь меня сумкой по голове. А ты не дышала. Называй это, как хочешь, но нас связывает что-то реальное. Биологическое. Глубокое. От этого не освободиться.

От любви не освободишься, но любовь ли это? Та самая, мифическая, с первого взгляда. Или просто взаимное влечение, прошедшее слишком много испытаний. Ещё вчера слова АДа вызвали бы во мне бурю радости, но сейчас в моей душе нет места. Я заполнена местью до самых краёв.

— Освободиться от такой тяги — это как поменять веру, привитую с рождения, — тихо продолжил АД, гипнотизируя меня, словно внушая ему одному известную истину. — Это как поменять футбольную команду, за которую болеешь с детства. Поэтому я сказал тебе правду. Я бы хотел, чтобы всё случилось по-другому, но увы. Прошлое изменить не удастся, зато мы можем повлиять на будущее. Поэтому я и прошу тебя, признайся: что ты задумала?

Его искренность изумляла. Проступали черты незнакомого мужчины, мечты которого не перечёркнуты трагедией. В АДе обнаружилась мягкость, почти ранимость, которую хотелось охранять, скрывая от других. Особенно от Седовых.

— Давай же, Лера, не будем больше притворяться. Я не пытаюсь тебя лечить, тебе это больше не нужно. Я всё сделаю так, как ты хочешь. Только скажи мне, чего ты хочешь — и я всё сделаю сам. Всё.

— С чего ты решил, что я что-то задумала?

— Потому что ты похожа на невменяемую. Ты почти не разговариваешь и смотришь по сторонам безумным взглядом. Если я задаю вопросы, ты отнекиваешься, ссылаясь на то, что выбираешь новую работу.

— Ты мне не веришь? Знаешь, сколько специальностей в медицине? Тьма! А медицинских учреждений ещё больше. У каждого — свои правила поступления, свои критерии. Некоторые уже закончили набор, другие срочно ищут кандидатов. Одни предоставляют общежития, другие — нет. Надо найти место с отличной репутацией, и чтобы программа соответствовала…

— Твой планшет у меня.

— Что?? — не поняла я.

— Твой. Планшет. В моей. Комнате. Ты ничего не искала ни вчера, ни до этого. Я забрал планшет после того, как ты смотрела ролик новостей про Стаса.

По-па-лась. АД всё это время знал, что я вру.

— Я ничего не задумала.

Задумала, задумала, задумала. Но не могу сказать правду. Не могу вовлечь его в мою месть. Заставить АДа причинить вред человеку, который спас его от тьмы? Нет.

— Доверься мне, Лера. Просто скажи правду, а потом я отправлю тебя к родителям.

— А дальше?

Я не хотела об этом спрашивать, но вопрос вырвался сам собой. АД признал, что случившееся перечеркнуло возможность совместного будущего. А теперь он пытается докопаться до правды и поэтому кормит меня сказками о высоких чувствах.

Любить не значит доверять.

— А дальше я со всем разберусь сам.

От его слов стало холодно. Жутко. Судорога пробежала по губам, пугая и путая мысли.

Нет. Я не позволю АДу вмешаться. Это — моя месть, только моя. Он не может быть к ней причастен. Мы не пара, он не несёт за меня ответственности. Он делает неправильный выбор, привязывая себя ко мне. Очень не вовремя, слишком опасно.

Я хочу, чтобы моя месть была чистой. Только моей.

— Лера, ты слышала, что я сказал? Только скажи, чего ты хочешь, и я всё сделаю. Всё, Лера. Сделаю это за тебя, но ты должна произнести слова. Скажи мне правду, Лера.

Святые силы, он догадался. Обо всём. Но пока у него нет доказательств, он в безопасности. Он не причастен к моему безумию.

Я надеялась обойтись без мести. Не знала, что во мне заложена разрушительная сила. Ослепляющая, убийственная, несвойственная врачам. Или наоборот, свойственная? Я — хирург. Мой инстинкт — убрать то, что причиняет вред. Отрезать.

Василий Седов причиняет вред.

Как бы я ни отомстила, я не стану ввязывать в это АДа. Отвлеку, усыплю бдительность и уйду.

Начнём с отвлечения.

— Твои откровения нравятся мне намного больше, чем то, что ты говорил раньше. Ещё совсем недавно ты называл меня обузой и намекал, что жаждешь от меня избавиться, — лживо усмехнулась я. — Не могу сказать, что я была в восторге от твоих провокаций.

— Но ведь они сработали?

— Сработали, — призналась со вздохом. — Но не думаю, что успех связан с самой провокацией.

— А с чем?

— С тобой.

Улыбаясь, я пересела к нему на колени. АД сопротивлялся. Он ждал моего признания, откровения, раскрытия тайного плана мести, а не порыва страсти.

Прижимаясь к нему, я прикрыла глаза и замечталась. Переиграла нашу встречу в лифте. Всё, как в дамском романе: темноволосый суровый незнакомец нажимает красную кнопку, и лифт зависает между этажей.

— Что вы? Как вы смеете? — томно восклицает девица, то бишь я.

— Смею, моя дорогая, смею.

А потом… Ох, что начинается потом. Без примеси боли и страха, без Седовых, без реабилитации. Я — настоящая. Он — Андрей. Мы — герои светлого, лёгкого романа о любви с первого взгляда.

Тот день мог стать волшебным.

Отвечая на мой поцелуй, АД пробормотал:

— Я ещё не оставил надежду от тебя избавиться.

— Врёшь.

— Есть немного.

Он отнёс меня в свою спальню. Раздел. Мы забрались под одеяло, как давно знакомая пара. Не было игр, испытаний, растворённого в полутьме голода. АД… нет, не АД. Андрей смотрел на меня, чуть придавив своим телом. Гладил ключицы кончиком пальца. Он пытался примирить меня с собой настоящим, чтобы я доверилась. Чтобы рассказала о задуманной мести.

Мы задавали друг другу вопросы, словно только что познакомились.

— Когда ты решила стать хирургом?

— Когда ты увлёкся футболом?

— Как зовут твоих родителей?

— Что случилось с твоими?

— Как давно ты живёшь в этом городе?

— Где ты родился?

— Когда ты рассталась с последним мужчиной?

— Когда ты расстался с последней женщиной?

Ответ на последний вопрос оказался неожиданным.

— Я расстался с ней в тот самый день, когда мы встретились в больнице. Позвонил ей, пока ждал вылета, и разорвал отношения. Мне вдруг стало неприятно от мысли, что она будет ждать моего возвращения. Уже тогда знал, что найду тебя, как только вернусь домой. Извинюсь за то, что затащил тебя в подсобку. Само собой, ты откажешься со мной разговаривать, посчитаешь маньяком, вызовешь охрану, но я смогу тебя переубедить.

Андрей поцеловал меня и провёл пальцем по губам, словно втирая поцелуй в кожу.

— Ты бы согласилась дать мне шанс?

— Думаю, что да.

Сдвигаясь ниже, он провёл ладонями по моим бёдрам.

— Я не шучу, Лера. Только скажи, и я сделаю всё, что ты хочешь.

Он имел в виду не секс. Не только секс.

АД соблазнял меня в попытке выведать мою тайну. В надежде взять мой грех на себя.

Почему же я молчу?

Женщины произносят это каждый день. В фильмах и в реальности. Постоянно.

«Отомсти за меня, любимый. Накажи виновных. Сними этот грех с моей души».

Почему я не такая, как они?

— Я сделаю всё, о чём ты попросишь, — настаивал АД.

Искренние, сильные слова подкосили мои мысли. Ведь действительно сделает. Всё.

Месть руками АДа.

Двойная месть, потому что она будет исполнена руками человека, которого Седов-старший считает почти сыном. Которого ставит в пример Станиславу. АД станет гадюкой, пригретой на груди Василия Седова.

Ни одна романтичная и душещипательная фраза не сравнится по силе с только что прозвучавшим обещанием. Ничто не сравнится с его возможными последствиями.

Я верю, что АД сделает всё, о чём я попрошу.

Если я попрошу, АД убьёт Василия Седова.

Я должна остановиться, встряхнуться и осознать, что АД готов ради меня пойти на преступление.

Я должна догадаться, о чём это говорит. Его жертвы должно быть достаточно, чтобы я отрезвела и отказалась от мести.

Должно быть — но нет. Разумные мысли ворочаются где-то на заднем плане, не попадая под прицел моего внимания. Словно заклинило рычаг, и теперь я не могу сдвинуться с места, пока кровавый долг порезанных сухожилий не будет отплачен сполна. Мною. Только мною.

Василий Седов отобрал не только мою жизнь, он украл возможность восхитительного, безмятежного счастья, простых отношений между мной и АДом. И теперь мы застряли между сочувствием и страстью, между благодарностью и безвозвратным падением. АД оплачивает свой долг, а я — свой.

Я вижу перед собой только падение. Один из нас падёт, и это буду я.

Месть. Моя месть.

Иногда самое лучшее, что ты можешь сделать для человека, — это отказаться от него.

Я не могу воспользоваться необъяснимой щедростью АДа, не попрошу его о помощи. Усыплю его бдительность — зацелую, вберу в себя так глубоко, чтобы у него не осталось сомнений в моей искренности.

Он лежит, распятый на постели, вцепившись в простыню. Руки напряжены, каждая мышца прорисовывается, перекатывается под кожей. Впускаю его глубоко в тело, но не в душу.

АД раскрылся передо мной, чтобы добиться ответной откровенности. Я не могу ответить тем же. Самые прекрасные истории — недосказанные. Несостоявшееся счастье, светлая грусть и загадка намного лучше прозаичного конца. Этим я успокаиваю себя, отталкивая АДа ради мести.

Если завтра я доведу месть до конца, я стану другой. Меня, конечно же, поймают. Камеры, поставленные АДом, запишут всё до мельчайших подробностей. Охрана запомнит меня в лицо или сразу узнает, если мы встречались раньше. Меня увидят медсёстры и другие врачи.

Что случится дальше?

Я не думаю о «дальше».

Даже если каким-то чудом мне удастся остаться безнаказанной, это буду уже не я. Незнакомка, преступница, отравленная местью. Увы, но АД не смог предотвратить моё саморазрушение.

В ту ночь я отдала АДу свою невинность. Не физическую, нет, невинность моей души. До конца. Потому что с завтрашнего дня я буду виновата во всём, что произойдёт в моей жизни.

Судьба наказала меня за неведомые грехи, а теперь я собираюсь сломать свою судьбу. Сама. Своей сломанной рукой.

--------

7 — Кристиано Рональдо — знаменитый португальский футболист.

 

Глава 7

Это больше, чем моё сердце,

Это страшнее прыжка с крыши,

Это громче вопля бешеного,

Но гораздо тише писка забитой мыши.

Это то, что каждый всю жизнь ищет,

Находит, теряет, находит вновь,

Это то, что в белой фате со злобным оскалом

По белому свету рыщет.

Я говорю тебе про любовь.

Она сама по себе невесома,

Она легче, чем твои мысли,

Но вспомни как душу рвало,

Когда она уходила,

Как на глазах твоих слезы висли.

Она руками своими нежными

Петлю на шею тебе набросит,

Не оставляя ничего от тебя прежнего,

Сама на цыпочки встать попросит…

(Дельфин «Любовь»)

Это был хороший сон, на грани лёгкой эротики, поэтому я сопротивлялась пробуждению. Дыхание на моём плече, тёплая рука между бёдер, лёгкий укус в шею.

Мы с АДом спали вместе. Это плохо. Такой день, как сегодня, не должен начинаться с обещания счастья. Он должен быть плохим от начала и до конца. Пропитанным местью.

Но разве можно противиться, когда счастье настырно обволакивает тебя, сковывает движения и волю. Если прижаться к тёплому телу за спиной, то снова провалюсь глубоко, как в детстве, когда я летала во сне. Теперь не летаю, выросла.

Или нет, летаю, только по-другому. В руках АДа.

— Где мой завтрак, лентяйка? — смеётся АД мне в волосы. — Уже девять утра.

— А ногти тебе не накрасить? — ворчу, пристраиваясь к его телу в надежде, что он забудет о еде. Хотя он уже и так не помнит. Завёлся с пол-оборота, вошёл в меня быстро и глубоко, променял завтрак на острую близость.

Настырные пальцы ласкают бедро.

Моё «Ох!» растворяется в мужском напоре. День, начинающийся с обладания, с жадной принадлежности.

А потом — нежность. Незнакомая ни мне, ни ему. Неиспробованная.

На самом деле АД не такой. Не мягкий, не нежный, но он старается. Показывает мне целую гамму оттенков, весь возможный и невозможный спектр себя. Придумывает красивые слова, броские признания. Ищет подход, который сработает и отвлечёт меня от плана мести, свернувшегося в мыслях спящей гадюкой.

Даже когда АД нежен, его глаза пылают. Взгляд пульсирует в моём теле, выискивая спрятанную правду. Но её уже не найти, она растворилась в крови, разбежалась по всему телу. Стала частью меня.

Сегодня — день моей мести.

Где бы АД ни спрятал меня, куда бы ни отвёз, я всё равно доберусь до больницы. Сегодня.

Я лежу на животе, АД — сверху, придавливает всем телом, покусывая за шею.

— Какие у нас планы? — АД давит, испытывает меня после ночных откровений. Всё ещё надеется услышать правду.

— Грандиозные! — отшучиваюсь я. — Как только стряхну с себя трёхтонную мужскую тушу, займусь всякой дребеденью.

— Что ещё за дребедень?

— Ты же знаешь нас, женщин, — хихикаю так лживо, что самой тошно. — Полистаю журналы, поболтаю с Женей, поджарю курочку. — Услышав недовольное фырканье АДа, попробовала приподняться, но тут же была прижата обратно к постели.

— Опа-опа, красавица. Не виляй задом, а то не будет тебе ни журналов, ни курочки. Только трёхтонная очень возбуждённая туша.

Хорошо, что он не видит моего лица. Хорошо, что я не вижу его. Так легче шутить, давясь правдой.

— А у тебя какие планы? — спрашиваю осторожно.

— А давай ты мне скажешь, Лера, какие у меня планы? — тихо предлагает он.

— Откуда же мне знать, — нервно хихикаю. — Главное, чтобы ты не болтался под ногами, пока мы тут с Женей зажигаем.

— Да уж, вы зажигаете, — вздыхает он.

— Поезжай на работу, ты же вчера не был, — вкрадчиво предлагаю я, и не надеясь, что АД оставит меня без присмотра.

— Не хочется.

— Так и будешь со мной нянчиться? — усмехаюсь чуть слышно.

АД тяжело дышал мне в затылок, словно разбегаясь для прыжка. Словесного.

Предлагать ему уехать было рискованным шагом. Очень. Он чувствует, что я что-то задумала, и правильно делает.

— Если не хочется на работу, могу выписать больничный, — невинно хихикаю. — Острое воспаление похоти. Три дня в постели.

— Всего три дня?

— Поезжай на работу, АД, не волнуйся. Ты же сам сказал, что на даче безопасно.

Как будто дело в Седовых! Мой самый страшный враг — я сама.

АД долго молчал, поглаживая меня по плечу. Не думаю, что он всерьёз раздумывал о больничном. Мужчинам, которые носят на работе оружие, справки ни к чему.

— Ладно, работа так работа.

Слез с меня и, потянувшись, направился в душ. Шум воды не смог заглушить его ругательства.

АД в бешенстве, потому что проникновенные слова и ночные усилия были растрачены даром. Ведь я так и не призналась ему в том, что задумала.

А думала я только о мести. С самого утра. Не слушала АДа, не замечала его стараний. Смотрела на манящий огонь мести, как олень на автомобильные фары.

Как пьяница, который ищет потерянные ключи под фонарём, потому что там светло.

АД старался меня пробудить, растормошить, но его слова ударялись о стену, которую я построила вокруг себя, когда услышала о болезни Василия Седова. Я не могла трезво мыслить, не могла жить и даже дышать, пока не выпущу мою месть наружу.

Одержимость превратила меня в обезумевшую незнакомку.

АД бессилен перед кирпичной стеной моей одержимости.

Он мог запереть меня в доме, мог взять с собой в город и следить, не оставляя ни на минуту. Мог спросить напрямую, собираюсь ли я ехать в больницу, чтобы отомстить Седову. Он, конечно же, знал, что я задумала. Тут и гадать не надо, всё и так понятно.

Но АД хотел, чтобы я доверилась ему, чтобы созналась добровольно. Нет, не просто хотел, всё намного сложнее. Для него это было решающим моментом наших отношений. Он предложил взять месть на себя, а я отказалась им воспользоваться.

Поэтому он уехал, оставив меня без присмотра. Позволил мне сделать выбор.

Я не смогла, не захотела ввязывать его в мою месть, не догадываясь, что тем самым вовлекаю его ещё сильнее. Однажды у нас могло быть настоящее начало, теперь я в это верю. Прекрасное, живое, сильное начало, которое могло изменить жизни.

Но судьба распорядилась по-другому.

АД уехал, не завтракая. Стоя на пороге, поднял ворот куртки и сказал, не поворачиваясь ко мне:

— Когда всё это закончится, я приглашу тебя на свидание. Выпить кофе.

— А потом поездим в лифте.

— Поверь, Лера, можно начать жизнь сначала. Можно всё переиграть. Даже если кажется, что ты зашла в тупик, можно повернуть свою жизнь одной мыслью. Одним решением.

АД ушёл, словно пытался убежать от своих слов.

Можно повернуть свою жизнь одной мыслью. Или одной местью.

* * *

Внедорожник скрылся за деревьями, и я выдохнула с облегчением.

Мною управляла одержимость — изнанка украденного счастья. Говорят, что ты никогда толком не знаешь, где находится твой предел, пока не переступишь через него.

Я собралась за несколько минут: всё самое важное и белый халат. В попытке обойти камеру наблюдения перемахнула через перила лестницы, приземляясь у входной двери, как профессиональный каскадёр.

Оставила сумку под заледеневшим кустом около Жениного дома, чтобы она не догадалась о побеге. Постучалась и, стоя на пороге, раздражённо махнула рукой:

— Только не спрашивай меня, что случилось. Просто одолжи стакан муки.

— Эээ… проходи. Ты печёшь в десять утра?

— Приспичило сделать блины, а я просыпала муку.

— Приспичило? — Лицо Жени засияло. — А ты часом не того? Не беременна?

— Да ты что? — я реально испугалась. Беременна, сейчас, в такой момент — это был бы полный кошмар… но я же на таблетках?

Тьфу ты… Сама поверила своей лжи! Вот же, актриса недоделанная.

— Не беременна, я на таблетках.

Внимательно осматриваясь, прошла за Женей на кухню. Её сумочка лежит на подоконнике, молния расстёгнута.

— Лера, если ты беременна, АД будет счастлив. Иногда он ведёт себя странно, ты же знаешь, он — сложный человек. Но поверь, он относится к тебе очень серьёзно. Прояви немного терпения, и у вас получится всё, о чём другие могут только мечтать.

Часть меня знает, что это правда. Вчера я разглядела настоящего мужчину, прячущегося за личиной АДа, и увиденное покорило меня. Наши отношения могли сложиться по-другому, но этого не случилось. Его признание пришло слишком поздно, и меня уже не остановить. Между нами затесались два врага — Василий Седов и моя жажда мести.

— Я на таблетках, так что будем надеяться, что мне просто захотелось блинчиков.

Женя осталась недовольна моей реакцией.

— Если оттолкнёшь АДа, то потом пожалеешь.

Как я могу объяснить происходящее, не говоря правды?

Никак.

— Я ненавижу холод, — Женя зябко повела плечами. — Всегда была жуткой мерзлячкой.

— Я тоже.

— Тем не менее несколько лет прожила с мужем в Мурманске. У нас зимой бывало лёд появлялся на внутренней поверхности окон. Но даже в лютый мороз мне было тепло. Когда ты рядом с любимым человеком, вся жизнь ощущается по-другому. Некоторые чувства, как торфяной пожар, — их не потушить. АД такой, Лера. Я вижу, он горит тобой.

АД мной горит.

Я тоже горела им. Настолько, что на время забыла про Седова. А теперь я горю местью.

Седов украл не только мою мечту, но и шанс нормального счастья с мужчиной, в которого я влюбилась с первого взгляда.

Я не могу не отомстить.

Знала бы Женя, что я задумала, вообще бы не стала со мной разговаривать. Знала бы она, что я делаю у неё дома.

— Ты права, — признала я. — АД замечательный.

Женя действительно права, но сейчас я не могу об этом думать. И жалеть тоже не могу. Она видит только поверхность наших отношений — красивый глянец сексуальной тяги; взгляды, сорванные, как цветы, и брошенные друг другу; украденные прикосновения. За глянцем — чёрная неизвестность.

Кивнув, Женя открыла шкафчик, а я потянулась к окну.

— Душно тут у вас. — Открывая окно, рассчитанным движением смахнула сумочку на пол. — Вот же, растяпа! Извини, Женя, я сейчас всё сложу обратно.

— Ничего страшного, действительно стоит проветрить. Возьми весь пакет муки, а я заберу обратно после обеда.

— Спасибо, Жень. Ну, я пошла. — Тайком сжимаю в руке Женины ключи.

— Я приду в одиннадцать, как всегда? — спрашивает она.

— Слушай, а можешь в двенадцать? Мы с АДом прошлой ночью… кхм…

— Не спали? — мелодично рассмеялась Женя.

— Было дело. Я позавтракаю и часок посплю.

— Ладно, мы с Гришей придём в полдень.

Гриша.

Я вообще забыла, что у Жени есть ребёнок. Я обо всём забыла. Где он?

Отвечая на мой смущённый взгляд, Женя рассмеялась:

— Гришка всю ночь зажигал, а теперь спит. Зато хоть душ приму!

Она собирается в душ? Неужели всё так просто?

Я вышла из дома и остановилась. Не мигая, смотрела на снег, наслаждаясь резью в глазах. Боль и полная свобода. Если Женя видит меня из дома, то решит, что я созерцаю красоты бандитского посёлка. На самом деле я созерцала нечто намного более прозаичное — канализацию. Через несколько минут равномерный шум воды в сливной трубе оповестил, что Женя включила душ.

У меня есть два часа до того, как она придёт в дом АДа и, не найдя меня, забьёт тревогу.

Аккуратно запираю за собой калитку, подхожу к воротам с наружной стороны. Благо забор кирпичный, меня не видно. Отпираю ворота, потом гараж. Для Гриши ключи — любимая игрушка, поэтому я хорошо с ними знакома.

Выехав из гаража, второпях бегу обратно и дрожащей рукой ковыряюсь в замке. Пальцы прилипают к ледяному металлу, но я не чувствую ни холода, ни боли. Следы шин, конечно, не скроешь, но Женя не выйдет до полудня. А то и вообще не выйдет — без ключей не сможет запереть дом. Так и будет их искать и подозревать Гришу.

Машина маленькая, вертлявая, её заносит на каждом повороте. Неудивительно, если учесть, что я выдаю 60 км/час на крохотной улочке. В лес въезжаю боком. Несусь — не остановиться. Пакет муки скатывается с пассажирского сиденья и лопается, заполняя салон белым облаком.

Заставляю себя успокоиться, снижаю скорость. АД прав, Женина машина для снега не подходит.

Но разве меня остановишь?

Так и доехала до города, то боком, то виляя машинным задом, рисуя причудливые узоры на примятом снеге. Благо дорога ровная, без кювета, а то лежать бы мне в нём родимом до возвращения АДа.

Въехала в город и захлопала глазами. Права-то у меня есть (хотя меня не остановило бы даже их отсутствие), но в городе никогда не водила. Запарковалась у торгового центра и побежала к метро. Забежала в вагон и как увидела своё отражение в стекле, ужаснулась. Растрёпанная, обезумевшая, глаза распахнуты. Словно привидение. На чёрном пальто — затейливый узор из муки. Соседи по вагону аж посторонились, пропуская меня к поручню.

Безумие.

Что я творю?

— Садитесь, пожалуйста.

Вежливый подросток уступил мне место, и смотрел он при этом не на загипсованную руку, а на моё лицо.

Села. Напряжена до такой степени, что практически парю над сидением.

В голове — звон, чуть остановку не пропустила. Одно слово — одержимая.

На входе в больницу меня не узнали. Открыла рот, чтобы назвать знакомую по имени, и тут же захлопнула. Пусть мне и дальше везёт. Сдала припорошенное мукой пальто в гардероб и направилась прямиком в туалет для посетителей.

Неужели я действительно это сделаю?

Надела халат и прислонилась лбом к зеркалу.

Неужели я собираюсь убить Василия Седова? Мужчину, который спас АДа, — человека, который вернул меня к жизни… так можно запутаться навсегда.

Я смотрю на своё отражение, но не вижу лица. Взгляд проскальзывает мимо, в одержимое пространство, несовместимое с физическим. С усилием тру лоб, пытаясь привести себя в чувство. Если уж собралась совершить убийство, надо хоть продумать план. Изменить внешность, что ли. Сделать хоть какую-то попытку скрыть преступление и не совершать его на глазах у всей больницы. Хоть как-то защитить себя.

Смогу ли я жить дальше, зная, что я — убийца?

Дыхание пятнает зеркало влажным облаком. С силой ударяюсь лбом о холодную поверхность и заставляю себя сосредоточиться.

Кладу ладонь на живот, под свитер. Рука ледяная, а тело горит. Чувствую давление изнутри, во всём теле, в мыслях. Меня распирает от жажды мести. От желания войти в палату к Седову, посмотреть ему в глаза и…

И что дальше?

Не знаю.

АД на время заглушил невыносимую боль в моей душе, но надолго этого не хватило. Я должна ослабить давление внутри моих мыслей, усмирить острую жажду справедливости.

Знаю, что меня поймают, но это не влияет на мои планы.

Я хочу, чтобы моя жизнь взорвалась, и тогда её остатки, её дымящиеся хлопья осядут на землю справедливостью.

Это — конец. Мне конец. Всему конец.

Но я не могу остановиться.

Не знаю, что именно я сделаю, когда войду в палату Василия Седова, но я туда войду.

Я отстраняюсь от зеркала, ощущая себя совсем другой. Всё ещё оглушённой, но признавшей неизбежность моего поступка. Я собираюсь сознательно взорвать мою жизнь.

Поднимаюсь на десятый этаж, где находятся ВИП-палаты. Раньше здесь было инфекционное отделение, поэтому палаты большие, с подобием тамбура на входе. Раньше их называли боксами. Потом в городе построили инфекционную больницу, а на десятом этаже устроили лечебный рай для богатых. Боксы стали люксами.

Даже осматриваться не надо, и так очевидно, в какой палате Седов. Два охранника у входа, один сидит на подоконнике, другой стоит под дверью. Скучают, поглядывая на спешащих медсестёр. Напрягаю зрение и память и вглядываюсь в их лица. Мне реально везёт: этих ребят я не встречала. Будем надеяться, что и они меня тоже.

Одёргиваю халат и прохожу мимо палаты деловой походкой. В конце коридора — кабинет Ярослава Игоревича, встреча с ним может расстроить мои планы. К счастью, его дверь закрыта.

У работников больницы зрительный иммунитет к белым халатам — замечают белый фон и почти не смотрят на лицо. Раз ты в униформе, значит, тебе можно ходить по больнице, особенно если двигаешься уверенно. Особенно на ВИП-этаже, ведь туда приходят врачи со всех возможных отделений. Столько народу не упомнишь.

Подхватываю бесхозный стетоскоп с поста медсестры, заправляю под воротник халата и, повесив сумку на один из стульев, захожу в процедурную.

— Слушай, позвони в аптеку… ой… добрый день, я думала, это Дина, — с улыбкой говорит молоденькая медсестра. Узнаёт меня, но имени не помнит. Гипс скрыт рукавом, и я наклоняю голову, чтобы волосы прикрыли лицо. Подхожу к шкафчикам и замираю. Не узнаю мой привычный мир. Потёртая металлическая поверхность стола, полуовал раковины, коробка с перчатками на стене. Стопки упаковок с перевязочными материалами. Стеклянный шкафчик и холодильник с лекарствами.

Я забыла этот мир. Я стала совсем другой и не знаю, как себя вести. Откашливаюсь и кладу дрожащую руку в карман халата.

Я предаю свою специальность, свою жизнь. Своё призвание. Я собираюсь причинить зло.

Дёргаю за стетоскоп, он душит меня, свивается вокруг шеи змеёй.

— Вам помочь? — приветливо улыбается медсестра. В её взгляде столько искренности, столько веры в добро, что хочется выть в голос.

— Память шалит, — хрипло усмехаюсь я. — Пришла по делу, а забыла, какому.

— Я такая с рождения! — весело хихикает девушка. — Пять раз зайду в комнату и не могу вспомнить, зачем. Как старая бабка.

— Ага, вспомнила. — Я прихожу в себя. Не знаю, что делаю, не понимаю своих поступков, но не могу остановиться. — Ключи на посту?

— Не-а, у меня. Я как раз Базарову в пятнадцатой собралась уколы делать. Вот, держите.

Протягивает мне ключи.

Беру их левой рукой. Твёрдо, без дрожи. Открываю холодильник, перебираю лекарства. Вот искомый стеклянный флакон. Инсулин.

— А вы к кому идёте? — любопытствует медсестра. Резонный вопрос, на который придётся ответить.

— К Седову.

— Правда? — изумляется она. — А я почему-то думала, что вы — хирург. Извиняюсь. Здесь столько ординаторов перебывало, всех не упомнишь. Вы очень кстати, а то я всё до Астахова пытаюсь дозвониться. У Седова давление в норме, но от лекарств началась головная боль. У него так каждый раз случается. А Астахов ничего ему не прописал, кроме парацетамола. Вот я и названиваю ему, чтобы дал чего посильнее, а то бедняга совсем измучился. Хорошо, что вы пришли.

Да, хорошо, что я пришла, а то бедняга Василий Седов совсем измучился.

Пальцы смыкаются вокруг холодного флакона, ногти впиваются в ладонь.

Уже сейчас я виновна в преступлении, и меня можно взять с поличным.

Меня можно судить и вынести приговор за одни мысли, за флакон в руке. За безумный блеск сухих глаз.

— Вы — левша?

Медсестра склонна к общению, и это плохо. Стою к ней боком, мычу бессвязный ответ и выхожу из процедурной, положив ключи на металлическую поверхность стола.

Ногти впиваются в ладонь, в мою единственную рабочую ладонь. Мне кажется, что я слышу собственный плач, но медсёстры не оборачиваются. Суетятся, перебрасываются шутками, а я иду мимо. Вперёд, к палате Седова. Я собираюсь взорвать мою жизнь.

Больничные коридоры длинные, во время обходов набегаешься до боли в ногах, а сейчас кажется, что до палаты Седова — два шага.

Охранник сам открыл дверь в палату, мне не пришлось объяснять и настаивать.

Вежливо кивнув, он прошептал:

— Заходите, мы давно ждём врача. Василий Борисович заснул минут двадцать назад, но то и дело просыпается от боли.

Не к месту вспомнилась старая шутка: четыре смертельно опасные вещи белого цвета — это соль, сахар, кокаин и белые халаты. Врачи.

— А давление когда мерили? — стою в пол-оборота, чтобы охранник не запомнил моё лицо, но при этом вступаю с ним в беседу. Зачем? Наверное, хочу отсрочить неминуемое.

— Так у него ж всё время проверяют, давление уже в норме.

— Отлично, спасибо, я посмотрю. Постараюсь его не разбудить.

Охранник закрывает за мной дверь, и вот я стою в тамбуре палаты Седова. Какой смысл в охране, если они пропускают к нему убийцу?

Василий Седов спит.

Постаревший, взлохмаченный. Дело не в самой болезни, а в том, что он на время потерял контроль. С контролем пропадают тонус мышц, подтянутость, уверенность движений, сила взгляда.

Изогнутая трубка капельницы небрежным овалом обрамляет голую морщинистую руку.

Василий Седов слаб. Перед лицом болезни мы все одинаковы.

Открываю вторую дверь, к счастью, она не скрипит. Стараюсь не думать о камерах наблюдения, стараюсь вообще ни о чём не думать.

Стою в тамбуре, не решаясь перешагнуть порог. Узкая деревянная планка отделяет меня от смертного греха. От полного падения. От убийства.

Плачу. Беззвучно, навзрыд. Трясусь всем телом. Протягиваю руку, ногти всё ещё впиваются в ладонь. Не раздавить бы флакон.

До постели пять шагов, от силы шесть.

Месть.

Вот она — месть, к которой я шла, которая должна взорвать мою жизнь, чтобы унять разрушительную боль потери.

Я держу в руке чужую месть. Она мне не поможет, более того, она мне не нужна.

Стою на месте, оглушённая этой правдой.

Что я здесь делаю?

Одержимость стекает с меня дождевой водой, оставляя за собой неуютный холод истины.

— За что ты меня убил? — спрашиваю одними губами. — И почему я не могу убить тебя?

Мне не станет легче, если я отомщу Василию Седову. Мне станет только хуже. Намного. Мне уже очень плохо от одной мысли о том, что я собиралась сделать. От одного вида растрёпанных седых волос на подушке. Я не понимаю, зачем пришла в больницу. Мне даже сказать ему нечего.

Я всё неправильно рассчитала, мне нет спасения. Придётся жить с тем, что случилось, от прошлого не избавишься. Никак.

Всё ещё держу левую руку протянутой, вдавливая ногти в ладонь. С самого процедурного кабинета так и не разогнула пальцы. Судорожно сжимаю. Всего лишь боль, одной больше, одной меньше.

Что теперь? Так и стоять с протянутой рукой, пока меня не застанут охранники? Возьмут тёпленькой, прочитав надпись на флаконе.

Закрываю глаза, сглатываю слёзы. Они льются в горло, по щекам. Откуда во мне столько слёз?

Что я здесь делаю?

Ведь знала же, что месть, как болезнь. Как острое безумие. Почему не отрезвела, не остановилась?

Глаза не открыть, слишком много слёз.

Вдруг ощущаю тёплые сильные пальцы вокруг моих.

В груди что-то обрывается и падает с утробным «Ууух!». Глаза распахиваются почти со щелчком, как у куклы.

АД.

Всё это время он стоял за дверью в палате Седова. Ждал меня.

Он здесь, чтобы меня остановить?

Он не собирался на работу, а сразу поехал к Седову, потому что догадался, что я задумала. Он предложил мне альтернативу мести, но я не послушалась, а он не стал отговаривать. Признал за мной право поступить так, как я сочла нужным. Отомстить.

А теперь стоит рядом.

Делаю глубокий вдох. Как оправдаться? Как объяснить, зачем я приехала в больницу? Мне нужно было прикоснуться к мести, постоять рядом, а потом отпустить. Навсегда.

Как сделать так, чтобы он поверил?

Серьёзный взгляд, побелевшие скулы — решительный взгляд непонятного, невозможного мужчины. Рука АДа всё ещё удерживает мою.

Надо оправдаться, срочно.

Сжимаю кулак сильнее, пытаюсь вырвать руку, но АД удерживает. Качает головой.

Согревает мой кулак между ладонями и одними губами говорит: — Отдай!

Отвечаю беззвучным «нет».

АД наклоняется ко мне, лицо к лицу, губы в губы и говорит:

— Отдай мне флакон. Я сам сделаю.

Целует меня этими словами, вдыхает их в меня, выталкивая отчаяние. Берёт мою боль на себя.

Снова отстраняется и требует, чтобы я разжала пальцы. Мои суставы побелели, ладонь ноет от боли, но я не могу расслабить застывшие от ужаса мышцы.

АД оглядывается на Седова, потом снова смотрит на меня:

— Что это? — спрашивает почти беззвучно, кивая на мой кулак. — Инсулин?

Смотрю на него во все глаза, не верю, что это действительно происходит. Что АД согласен пойти из-за меня на убийство. Он намекал на это прошлой ночью, но говорить — это одно, а действительно сделать — совсем другое. Убить человека, который спас твою жизнь, ради… ради чего? Ради кого? Искалеченной женщины, случайной знакомой, напомнившей АДу о его прошлом?

— Не надо, АД! — прошу беззвучно. Шагаю к нему, но он останавливает и заставляет вернуться в тамбур.

Он не пускает меня в палату, собирается взять на себя смертный грех. Прямо перед камерами, на моих глазах. Он сделает это ради меня, потому что мне нужна месть. Он мог запретить, отругать, запереть — но нет. Он оставил выбор за мной. Мне реально страшно. Так, как не было страшно никогда, даже на складе. Захлёбываюсь силой момента и мириадами возможных последствий. Горю. Излучаю физический ужас.

— Доверься мне! — говорит АД одними губами, но я не успеваю ответить, как за спиной открывается дверь.

Звук чужого дыхания застаёт меня врасплох. Хотя признаюсь, что я настолько выбита из реальности, что даже собственное сердцебиение звучит набатом.

АД не выпускает мой кулак, наоборот, накрывает его ладонью и притягивает меня ближе. Прислоняет к своей груди, непослушную, бесчувственную, как деревянную куклу.

— Просто доверься мне! — повторяет. Его дыхание щекочет висок.

В палату мог зайти кто угодно — врач, медсестра, охранник, — но я не способна сдвинуться с места. Даже обернуться, и то не могу.

— Золотой мальчик и обиженная девочка! Какая неожиданность — застать вас в палате отца в такой компрометирующей позе! — металлический смех Станислава Седова пробежался по спине отточенным лезвием.

Стас.

Он разбудит отца и тогда…

Боюсь представить последствия, да и фантазии не хватает.

— Ну что, Валерия Михайловна, твоя кишка оказалась на удивление тонка, да? — Стас совсем близко, прямо за моей спиной. Инвалидное кресло скрипнуло, переваливаясь через порог. Ручка коснулась моего бедра.

В тамбуре слишком тесно.

— Не смогла, Лера? Я так и думал, что не сможешь. Врачебная клятва встала на пути к справедливости? — Стас толкнул меня в палату, больно врезаясь колёсами в икры. — Заходите, дорогие мои, не стесняйтесь.

— Стас, тебе помочь?.. — поинтересовался охранник в дверях.

— Дверь закрой! — злобно прошептал Седов-младший, въезжая в палату. — Ох, папуля, ты проспал самое интересное. Тут такие страсти разыгрались! Твой золотой мальчик, твой совершенный во всех отношениях герой собирался тебя прикончить. — Хотя Стас и обращался к отцу, говорил он вполголоса, то ли не желая будить Василия, то ли осипнув от раздиравших его чувств. Выглядел он ужасно. Встрёпанный, как воробей, словно часами выдирал на себе волосы. Лицо раскраснелось, в глазах — нездоровый блеск.

АД притянул меня ближе и поцеловал в волосы.

— Стас, успокойся! — сказал он вполголоса. — Лера просто зашла…

— Отвали, золотой мальчик, — злобно зашипел Стас, — и не держи меня за идиота. Думаешь, ты — единственный, кто умеет вешать на стены дорогие игрушки? Ты знал, что Лера заявится сюда после моей вчерашней провокации, поэтому выключил наблюдение. Не догадался, что я буду следить и узнаю, когда вы здесь соберётесь? Что, прокололся, золотой мальчик?

Закашлявшись, Стас потёр горло. От злобного шёпота быстро устаёшь.

Приподняв голову, я посмотрела на АДа. Он выглядел на удивление спокойно, словно предусмотрел не только моё появление в больнице, но и выходку Стаса.

АД выглядел слишком спокойно.

Промелькнула коварная мысль: может, стоило отдать ему флакон, чтобы посмотреть, как он поступит? Не уверена, что он собирался убить Василия. Скорее, забрал бы инсулин и, схватив за шкирку, вышвырнул меня в коридор.

Седов-старший заворочался и пробормотал что-то неразборчивое во сне.

— Что ж, приступим к делу, — потребовал Стас. — Давай, Валерия Михайловна, открывай свою ладонь. Полюбуемся, насколько ты креативна. Надеюсь, ты выбрала диковинный яд. Кобры, например, или чёрной мамбы. Что угодно, только не инсулин! — наклонившись вперёд, он потянулся к моей руке.

АД удержал его за плечо и запихнул меня за спину, как тряпичную куклу.

— Прекрати, Стас.

— Кто здесь? — сонно пробормотал Василий Седов. — Не нашли другого места шептаться? АД? Ты здесь?

Мы с АДом обернулись на Седова-старшего. При первой встрече мне показалось, что у Василия — взгляд кобры. Ничего подобного, всего лишь помутневшие глаза стареющего мужчины, усталого и сонного. Больного.

— Что вы тут устроили? — попытался прикрикнуть он, потирая ладонью лоб. — Больше негде потрепаться? А ты, Стас, с какой стати разъезжаешь по больнице? Почему ты не на работе? Что здесь творится?

С полыхающей ненавистью глядя на АДа, Стас подъехал к отцу.

— Что творится? Я скажу тебе, что здесь творится. Вчера я рассказал нашей общей знакомой о том, что ты попал в больницу, и она приготовила тебе небольшой подарок. Совсем маленький, буквально несколько миллилитров. Не так ли, Лера? Или в чём измеряют дозу инсулина? В единицах? Подружка АДа горит желанием подарить его прямо сейчас.

Над нами должны разверзнуться небеса. Василий Седов должен соскочить с постели, закричать, доставая оружие из-под подушки. У таких людей есть кнопка паники, вызывающая охрану. Что случится дальше? Десяток вооружённых мужчин вытащат меня в коридор, свяжутся с полицией по рации… АДа потащат следом… Я попытаюсь докричаться до него, сказать правду, но шум и ругань перекроют мой голос…

Не случилось ничего подобного. Ни криков, ни паники. Только очень раздражённое бормотание Седова-старшего, который даже не посмотрел в мою сторону.

— Неужели нельзя хоть раз пожалеть больного человека и не цапаться в моей палате? Хоть бы в коридор вышли! — Дёрнув одеяло, Василий обнажил старческое колено под задравшейся пижамной брючиной. — Забирайте своих баб и валите отсюда! Деритесь в другом месте!

Стас дышал так глубоко, что, казалось, сейчас потеряет сознание. АД стоял без движения, снова обнимая меня и с силой прижимая к груди.

— Неужели тебе не любопытно посмотреть на подарок, приготовленный золотым мальчиком и его подружкой? — процедил Стас сквозь сжатые зубы.

Не стесняясь мата, Василий Седов пояснил, куда Стасу следует запихнуть подарки и подружек АДа с ними заодно.

— Лера! — заорал Стас, протягивая мне руку.

Чем сильнее я дрожала, тем плотнее казались объятия АДа.

— Стас, давай оставим твоего отца в покое, а сами поговорим в коридоре. — Голос АДа звучал на удивление спокойно.

Стас продолжал трясти протянутой рукой. Сейчас Седов-старший обо всём догадается, и тогда…

Тогда…

Поздновато я спохватилась. Куда делась моя хвалёная адекватность?

Главное, чтобы они выслушали меня. Я докажу им, что АД непричастен к моему замыслу. Не знаю, как, но обязательно докажу.

Главное, чтобы никто не тронул АДа.

Пытаюсь высвободиться, но он обнимает меня сильнее. Встречаюсь с ним взглядом и шепчу «пожалуйста». Неохотно, он отпускает, и я делаю шаг вперёд. Не хочу, чтобы в памяти Седова-старшего АД ассоциировался со мной. Стас, конечно же, обо всём расскажет, но пусть увиденное в палате не послужит подтверждением нашей связи.

— Лера! — снова орёт Стас.

Василий Седов раздражённо трёт лоб ребром ладони.

— Перестань орать! Хоть раз в жизни задумайся о ком-нибудь, кроме себя. Устроили гладиаторские бои в палате, а у меня голова раскалывается. Взрослые мужики, а ума никакого. Сколько лет уже цапаетесь.

— Стас! Прекрати! — АД шагнул вперёд и ухватился за спинку инвалидного кресла, намереваясь выдворить Стаса из палаты.

Схватившись за кровать, тот снова закричал: — Лера! Дай мне руку!

— Лера, я вас умоляю, дайте моему безумному сыну руку, а то он так и будет орать, а мне и без этого плохо. — Седов-старший впервые посмотрел прямо на меня, не скрытую руками АДа и стойкой капельницы. Заметив белый халат, он вздохнул. — Стас, что за цирк ты устроил при враче? Извините, Лера, что я сквернословил. Мне нездоровится, а мои близкие выбрали этот момент, чтобы сцепиться рогами. Моё давление в порядке, но, если можно, дайте мне что-нибудь посильнее от головной боли. А когда уйдёте, заберите с собой моего недоумка-сына. АД, ты можешь остаться, но сиди тихо и не позволяй Стасу тебя доставать.

Неужели Василий Седов меня не узнал? Это ж сколько жизней надо разрушить, чтобы с такой лёгкостью забывать о своих жертвах? Да, я изменилась, но не настолько, чтобы он не смог меня узнать. С нашей встречи на складе прошло всего несколько недель.

Изменился он, Василий Седов.

Липкие сети болезни высасывают жизнь, не щадя даже самых сильных и хладнокровных.

Стас издал дикий, булькающий звук, словно накопленный за многие годы гнев кипел в его горле.

— Посмотрим, что ты скажешь о своём золотом мальчике через пару минут! Лера! Дай руку!

Было в голосе Стаса что-то такое, что пробудило его отца, заставило прислушаться к диким крикам сына. Приподнявшись, Василий нахмурился и посмотрел на меня. В этот раз, пристально. Узнавание скользнуло во взгляде, обдавая меня искрами страха.

АД попытался развернуть кресло.

— Оставь Леру в покое, Стас! — Угроза в его голосе была настолько ощутимой, что у меня задрожали колени. — Она тут ни при чём, твои счёты со мной. Веди себя, как мужчина, а Лера пусть…

Стас сделал неожиданный выпад, еле удержавшись в кресле, и схватил меня за сжатую в кулак руку. С силой сдавил запястье и оглянулся на отца, убеждаясь, что тот следит за его действиями.

Без слов и колебаний АД встал за моей спиной, обнял, невзирая на моё сопротивление, и протянул ладонь следом. Накрыл мою руку своей, показывая Седовым, что мы вместе, что это преступление — наше общее. Глупо, бессмысленно подставил себя. Почему же от его действий так сладко заныло в груди? Почему ужас смешался с восторгом?

Потому что мы не имеем права ожидать такой жертвы от другого человека. Не смеем даже мечтать. Это слишком сильно, слишком остро и навсегда. АД позволил мне сделать выбор, а потом встал рядом и взял меня за руку.

Такое не сотрёшь из памяти, не заменишь обыденным воспоминанием. О таком не болтают за чашечкой кофе. «Однажды мужчина принял мой смертный грех на себя…»

Такие поступки залегают в тебе новым генетическим кодом, определяя всю дальнейшую жизнь. С таких моментов начинаются новые эпохи.

Стас фыркнул и кивком приказал мне открыть ладонь. Собравшись с силами, я посмотрела на Василия Седова и задохнулась. Он, наконец, проникся пониманием, что происходит нечто важное, во что его забыли или не успели толком посвятить, и теперь смотрел на АДа. Не на мою руку, не на сына, а на АДа, который, прижавшись ко мне всем телом, удерживал в руке мой грех. Видели бы вы это взгляд, ему нет описания.

Скажу одно: если Василий Седов способен на человеческие чувства, то он истратил их все на одного человека. На АДа. Защищающего женщину, которая не заслужила его жертвы. Ни разу. Никак.

Не знаю, что увидел Василий в нашей позе, но его шок передался мне холодной дрожью.

Момент истины.

Раскрытая ладонь АДа под моей рукой, удерживает, даёт опору. Медленно, один за другим я разжимаю пальцы. Ногти оставили синюшные следы на ладони. Глубокие лунки, из которых сочится кровь.

Все четверо смотрим на мою ладонь с волнением.

Ни один из нас не дышит.

Моя ладонь пуста.

Никто не удивлён этому больше, чем я сама. Снова смыкаю пальцы, открываю — та же картина. Украдкой смотрю на пол под ногами — не выронила ли? Разглядываю кровавые лунки на ладони — нет, я не размыкала пальцы.

Стас с силой дёргает меня за руку, так, что я чудом удерживаюсь на ногах. Не падаю только благодаря АДу.

— Ты! — завопил Стас, показывая на АДа. — Ты! Ты забрал у неё флакон!

— Какой флакон? — спокойным голосом спрашивает Василий, хотя догадка уже теплится в его глазах.

— Они собирались тебя убить! — с пеной у рта клянётся Стас, даже не считая нужным пояснить, за что. Не сомневаюсь, что желающих избавиться от Василия достаточно. — Я поставил камеру у входа и следил за ними, а потом застал их в палате.

— АД не имеет никакого отношения… — начала я, но слова упёрлись в сухую ладонь АДа, превращаясь в мычание. Он заткнул мне рот. Убедившись, что я молчу, задвинул меня за спину и встал между Седовыми, разводя руки в стороны.

— Обыщи меня!

— А вот и обыщу! — мерзким голосом завопил Стас и, резко развернув кресло, позвал охранника.

— Не смей! — попытался прикрикнуть Василий, но тут же устало откинулся на постели, сжимая пальцами виски. Как всё повернулось, отец и сын поменялись местами. Всего несколько недель назад Седов-старший приказывал и карал, а сын, обессилевший после наркоза, устало сопротивлялся воле отца.

— Я хочу, чтобы меня обыскали! — настоял АД.

— Что искать? — обыденно поинтересовался охранник, привыкший к семейным разборкам.

— Всё, что найдёшь.

Обыск занял не больше пары минут, после чего охранник повернулся к Стасу с пустыми руками. Если не считать оружия, бумажника и ключей.

— Теперь я! — отодвинув АДа, я шагнула вперёд.

— Нет! — АД рванулся ко мне, но я предупреждающе подняла руку. — Я хочу, чтобы меня обыскали, — повторила его слова.

Профессиональный обыск несколько отличается от проверки, которую проходишь в аэропорту, причём не в лучшую сторону. Если бы в этот момент я волновалась о своём достоинстве, у меня нашлись бы причины для расстройства. Особенно если учесть, с каким рвением охранник разминал мою грудь.

Поправив одежду, я встала рядом с АДом, и он взял меня за руку.

Охранник пожал плечами, обозначив безрезультатность поиска, и тогда Стас приказал ему обыскать палату.

Десять минут бессловесного ожидания.

Василий утомлённо дремал, а остальные следили за обыском.

Ничего.

— Вы всё равно… я же видел… я точно знаю… на видео всё записано… я не понимаю, что ты держала в руке… ты же протягивала руку, Лера… Что ты в ней держала? — Лицо Стаса пошло красными пятнами, и он вцепился ногтями в колени, причиняя себе боль. Шипел, брызгаясь слюной сквозь сжатые зубы. Это ж до какой степени надо ненавидеть АДа, чтобы так сорваться?

Выплеснув эмоции, Стас сник. Зажмурился так сильно, словно выталкивал из памяти увиденные образы.

Тишину разбил спокойный голос Василия.

— Лера, сделайте любезность, порекомендуйте моему сыну хорошего психиатра. — Кряхтя, он повернулся на бок, натягивая одеяло до ушей. — Все вон! — приказал громко, и тут же, спохватившись, добавил: — К вам, Лера, это не относится, но прошу вас, сделайте так, чтобы мой сын ушёл. Сил на него нет. И если можно, дайте мне что-нибудь от головной боли.

Мы с Василием Седовым сплелись взглядами. Так прочно, что меня как магнитом потянуло ближе к больничной постели. Остатки былой силы магната, взгляд обессилевшей кобры.

Ещё день-другой, и он придёт в себя, но сегодня им правят вселенская усталость и разочарование, незнакомое мне, но безумно приевшееся его сыну.

Если бы взгляды могли говорить, Василий сказал бы… что?

Клянусь, не знаю.

Пока Стас разворачивает кресло, я иду к двери, еде передвигая одеревеневшие ноги. Как на ходулях. Задеваю гипсом дверь, и Василий поднимает голову с подушки, следя за моим уходом. Узнал или нет?

Это важный вопрос. Но ещё больше меня волнует другое — куда делся инсулин, который я нашла в процедурной? Ведь я взяла его, не так ли?

Помню, как смотрела на стеклянный флакон, касалась его, слушая щебетание медсестры.

Я не взяла его. Оставила на месте. Как не взяла и шприц.

Я не собиралась причинять вред Василию Седову. Я пришла в больницу, чтобы подержать месть в руках и уверенно поставить её обратно.

Даже в момент полной, сумасшедшей, слепой одержимости я осталась верна себе.

А это значит, что Седову не удалось меня разрушить. Этого достаточно, чтобы построить новую жизнь. Какую — не знаю. Главное — мою, настоящую.

Я остановилась в коридоре, впервые за последние двадцать минут вдыхая полной грудью. Месть отпустила меня, в этот раз — навсегда.

На автопилоте дошла до процедурной. Медсестра всё ещё возилась с лекарствами и встретила меня с улыбкой.

— Седову полегчало? — спросила она, копаясь в бумагах.

— Пока ещё нет. — Пролистав историю болезни, я выбрала лекарство и достала шприц.

— Выпишите, пожалуйста, на следующие сутки, чтобы я могла давать ему по требованию, — попросила медсестра.

Выписала. Левой рукой, не дрогнувшей ни на одной букве.

Вымыла руку под пристальным, оценивающим взглядом медсестры и вернулась в палату Седова.

Стас поджидал в коридоре у дверей. Бледный, выцветший, безумно уставший, он следил за шприцом в моей руке, словно тот был гранатой.

АД стоял рядом.

Протиснувшись мимо них, я зашла в палату и подошла к Василию Седову.

— Я введу лекарство прямо в капельницу, — объяснила спокойно. — Должно подействовать через несколько минут.

Василий утвердительно промычал в ответ и приоткрыл глаза.

Помутневший взгляд остановился на моих руках, на гипсе, потом на моих глазах.

Я пыталась найти в себе хоть частицу ненависти, хоть крохотный позыв мести. Ничего.

Только желание исполнить врачебный долг и выйти из палаты.

Может, ещё капля сочувствия к больному человеку.

Мне не нужна драма, и я не собираюсь пугать Седова и доказывать свою власть над ним. Этот момент ничего для меня не значит. Совершенно ничего. В душе — полное безветрие.

Подношу флакон к его лицу.

— Вот, посмотрите. Этот препарат называется…

— Не надо объяснять, — Василий закрывает глаза и морщится. — Колите!

— Хочу, чтобы вы знали, какое лекарство попросить у медсестры…

— Колите! — повышает голос почти до крика.

Нажимая на поршень, снова встретилась взглядом с Седовым. Он чуть заметно кивнул. Поблагодарил?

Нет, Василий Седов не благодарил меня, его кивок означал намного большее. Он узнал меня, конечно же, узнал, причём сразу. Глупо было надеяться на обратное. Он узнал меня и сознательно позволил подержать его жизнь в руках. В моей искалеченной руке. Он признал, что у меня есть на это право.

Я не думаю, не чувствую, не анализирую. Всё равно я не способна причинить вред и не хочу больше жить прошлым.

Лицо Василия разгладилось, расслабилось. Ещё не эффект, но уже ощущение инородной химии в крови.

— Если понадобится, через несколько часов медсестра повторит.

Убрав за собой, я направилась к двери. Мужчины вышли в коридор, освобождая проход.

— Надеюсь, тебе станет легче, — прошелестел усталый голос за моей спиной.

Кто знает, может, мне показалось.

* * *

Я не стала убегать. Забрала сумку с поста, ушла в конец коридора и ждала, пока Стас с АДом закончат разборки. Не прислушивалась к их спору. Зачем?

Заметив, что я не сбежала, Стас удивлённо нахмурился. Ожидал, что я рвану на улицу и запрыгну в такси, улепётывая из города, поэтому моё невозмутимое спокойствие озадачило его. Подъехав ближе, он смерил меня долгим взглядом, в котором промелькнуло уважение. Хотя мне могло и померещиться, в таком-то состоянии. Только что ходила по больнице с невидимым флаконом в судорожно сжатом кулаке.

Мы расположились в закутке около лифта. Слишком близко друг к другу, наши эмоции сталкивались лбами и метались из стороны в сторону.

— Хорошо сыграно, Лера, я тебя недооценил, — процедил Стас.

Что скажешь? Я и сама себя недооценила, раз решила, что способна на убийство, хотя и такого подонка, как Василий Седов.

Оказалось, что Стас имел в виду совсем другое.

— Где ты спрятала флакон?

Я промолчала. Ни один из возможных ответов его не устроит.

— Небось успела выбросить. — Прищурившись, Стас изучал моё лицо.

— Вчера в офисе ты специально меня спровоцировал. Для того и вызвал, чтобы рассказать про болезнь отца и посмотреть, что я предприму.

— Да.

— Зачем?

Стас пожал плечами. Его равнодушие было либо напускным, либо результатом полного эмоционального выгорания.

— Мне было любопытно.

— Любопытно?

— Да. — Он засмеялся, качая головой, словно удивляясь собственной беспринципности. — Захотелось посмотреть, как далеко ты зайдёшь ради мести и решишь ли использовать АДа. Кто бы знал, на что он пойдёт ради случайной любовницы. Ты клюнула сразу, даже не испугалась моих угроз. Небось уже думала, как добраться до больницы. А я хотел узнать полную цену моего спасения. Она оказалась высокой, дороже алмазов.

Поневоле вспомнилась просьба Василия найти сыну хорошего психиатра.

— Решив всё сделать самостоятельно, ты поступила недальновидно, — продолжил Стас. — Надо было сразу попросить АДа, он бы всё сделал за тебя. Посмотри, как его скрутило. Кто бы знал, что золотой мальчик, знаменитый протеже моего отца, пойдёт на убийство ради бабы!

— Перестань, Стас, АД не собирался ничего делать.

— Да ну!.. — Могло показаться, что Стас потешается над нами, если бы не бешеный блеск в глазах и не оскал сухих губ. — Неужели ты не боялась, что тебя поймают? — вдруг спросил почти спокойно.

Я молчала, не собираясь ни признавать, ни отрицать мою бездоказательную вину.

Стас издал резкий гортанный рык — позыв животного, застрявшего в капкане. Отвёл взгляд. Тряхнул головой, словно избавляясь от наваждения, приходя в себя.

— Фильм бы снять, ей Богу. Искалеченный врач помогает своему врагу. Ну и сцена. И захочу забыть, но не смогу. — Смачно выругавшись, Стас потёр лицо. — Думаешь, я не знаю, какой он, мой отец? — глухо проговорил, глядя на меня исподлобья. — Хочешь, я помогу тебе от него избавиться?

У Стаса дрожали руки. И голос.

— Нет, не хочу.

Стас застонал, прерывисто, болезненно. Это не было выражением эмоций или реакцией на мои слова. Стас не контролировал своё тело, и его гортань дрожала, издавая неровную череду звуков.

— А я и не помогу, — признался он, собравшись с силами. — Какой-никакой, а он — отец. Ненавижу его, но не стану ничего делать по этому поводу. И за тебя мстить не буду. Можешь презирать меня за то, что я вас подставил.

Стас напоминал неуравновешенного подростка. Смотрел он только на меня, полностью игнорируя присутствие АДа.

— Я не прошу за меня мстить, и сама не собираюсь. Я тебя не презираю.

— Знала бы, что отец сделал с моей матерью, стала бы меня презирать. Убил бы его кто-нибудь, ей Богу, чтобы мне не пришлось.

Стас устало прикрыл глаза, невольно напоминая мне о днях после операции и о разговоре с его отцом. Несколько недель назад Стас казался невероятно сильным и практически несгибаемым. Я хотела научиться быть такой, как он.

Несгибаемые люди порой ломаются быстрее других, не вписываясь в повороты жизни. Стальной стержень, который, казалось, определял характер Стаса, оказался замешанным на слабом тесте. Кто знает, что именно подорвало его выдержку. Авария? Поступок отца? То, что именно АД помог мне вернуться к жизни?

— Что вы собираетесь делать? — спросил Стас, не открывая глаз.

— Сначала я отвезу тебя домой, — вызвался АД, глядя на давнего недруга.

Тот фыркнул в ответ.

— Меня доставляют из одного места в другое, как ценную вещь. Только что в поролон не заворачивают. А смысл? Всё равно отец считает меня бесполезным куском… к чёрту всё это. — Повернувшись, он внимательно посмотрел на АДа. Грустно, почти просительно. Они могли быть братьями, в чём-то и вели себя, как братья, застрявшие в подростковом возрасте. Стас уж точно застрял. АД больше походил на снисходительного старшего брата, уставшего от выходок младшего.

Только вот игры у них отнюдь не подростковые.

— А куда денешь свою соучастницу? — Стас небрежно показал на меня.

— Мы с Лерой вместе отвезём тебя домой, — спокойно ответил АД, не реагируя на провокацию. Сегодняшняя их стычка не была первой, и не последней тоже. — Придёшь в себя, а потом поговорим.

— Никуда я с вами не поеду, — злобно процедил Стас. Обиделся на свой проигрыш в палате отца и на то, что после случившегося мы с АДом всё ещё стояли рядом, предлагая ему помощь. — Мне вообще всё достало, уеду подальше отсюда.

— Ты не можешь уехать, отец на тебя надеется.

— Отец… — Стас разразился бранью, потом резко выдохнул. — Что вы собираетесь делать? — поинтересовался снова.

— Я отправлю Леру подальше отсюда, — сообщил АД, даже не пытаясь узнать моё мнение.

— Я не бандероль! — взвилась я.

— Отец тебя узнал, а значит, тебе безопаснее уехать, — сказал Стас, сидя ко мне спиной. Сам выдал меня Василию, а теперь интересуется моей безопасностью.

— Проблема не в твоём отце, а в тебе, Стас!

В голосе Василия Седова, в его взгляде, в нашей прощальной сцене было что-то такое, что растворило мой страх. Выйдя из палаты, я оставила его в прошлом, уверенная, что и он не станет меня искать. Прощаясь, мой убийца пожелал, чтобы мне стало легче.

Не поворачиваясь, Стас покачал головой и обратился к АДу.

— Лера совсем наивная. Отправь её подальше.

— Отправлю, — обещал АД, игнорируя моё гневное пыхтение.

Стас развернулся и неохотно посмотрел мне в глаза.

— Надеюсь, мы больше не увидимся, поэтому признаю: я поступил нечестно…

— Не надо, Стас…

— Надо… — потянувшись, он схватил меня за руку. За больную, чуть выше локтя. Бросил быстрый взгляд на гипс и выругался. — Я… — В числе эпитетов и имён, которыми наградил себя Стас, самым вежливым было «скот». — У меня с отцом старые счёты и с АДом тоже. Не стоило вмешивать в это дело тебя. Ты мне помогла, а я поступил погано. Я превращаюсь в моего отца, и от этого становится страшно. Поверь, Лера, судьба достаточно меня наказывает, и я не имею в виду аварию. Пусть от этой мысли тебе станет легче.

— Я не держу зла.

Говорю чистую правду. Во мне не осталось ни зла, ни мести. Хочется выбраться из грязи, отмыться от знакомства с Седовыми — вот и всё. Остальное придёт. Со временем.

— Послушайся АДа, Лера, поверь, мой отец — такой человек… никогда не знаешь, что он выкинет завтра. Тебе безопаснее прикинуться бандеролью.

Безумие вытекло из его глаз, ушло. Вернулся знакомый, отрезвевший Стас, с которым мы подружились после операции.

— Валите отсюда! — устало буркнул он, не дождавшись моего ответа. Выехал в коридор и направился к палате отца.

А мы с АДом остались одни.

Что говорят в таких ситуациях? Как благодарят? Как доказывают свою невиновность?

В фильмах герои обнимаются и, оставляя на щеках смазанные поцелуи, идут к машине. В фильмах всё просто, потому что сценарий не предуготовил героям больше никаких проблем. Плохие герои однозначно ужасны, а хорошие идеальны, тогда как в моей сложной истории ничего однозначного нет. Включая меня саму.

Мы с АДом направились к лифту. Выйдем на улицу, там и поговорим. Понадеемся на эффект магического турникета, помогающего принимать решения.

В этот раз турникет не сработал, мы стояли на тротуаре и молчали. Лёгкие решения невозможных проблем не спешили баловать своим появлением.

— Отправишь меня бандеролью? — не выдержала я.

— Лера, ты — неглупая женщина, сама всё прекрасно понимаешь.

Понимаю.

Понимаю, что оставаться в городе мне нельзя.

Взрослея, мы надеемся найти счастье. Любовь, прекрасную и единственную. Самоотверженную преданность. Внимание. Нежную заботу.

Мы надеемся на наш кусочек счастья, пусть не самый яркий и нарядный, но согревающий душу. Мы не смеем, не рискуем надеяться на большее — на чувства, рассекающие тебя насквозь. На полную отдачу себя. На невероятные жертвы. Мечтаем — это да, но не рассчитываем на такую удачу.

От такого уйти невозможно. Жаль, что я поняла это слишком поздно.

Быть с человеком, который готов дать тебе всё, абсолютно всё, что тебе нужно, — это безумная ответственность. Я оказалась к этому не готова. Между нами и так стояло слишком многое, а я добавила туда месть. И ложь. Добавила — а АД всё равно принял меня, взял за руку и разделил мой путь. Спокойно, без обвинений и упрёков.

Возможно ли не любить такого мужчину? Особенно если он потряс тебя при первой встрече, до того, как ты узнала, что он разрушит шаблоны и вернёт тебя к жизни.

От такого не хочется уезжать. Очень не хочется, а придётся. Я взорвала наши и так невозможные отношения, и через такое не перешагнёшь.

Только если он…

— Я не прятала флакон. Собиралась взять инсулин из процедурной, но не смогла.

— Знаю. Главное, чтобы ты не пожалела о том, что не отомстила.

— Никогда. Клянусь. Можно задать тебе сложный вопрос?

АД хмыкнул. Невесело.

— А ты умеешь задавать лёгкие вопросы?

— Что бы ты сделал, если бы я действительно попыталась убить Седова?

АД недовольно качнул головой.

— Я не люблю повторяться, Лера. Ещё вчера вечером я сказал, что сделаю всё, о чём ты попросишь.

— Ты знал, что я не попрошу тебя убить Седова?

— Я знал, что месть тебе не поможет, и ты сама об этом догадаешься. Надеялся, что это случится вовремя.

— Ты обо всём знал и пытался мне помочь, а я не слушала. Устроила самодеятельность, пошла на страшный риск… мне кажется, я сошла с ума.

— Чего ты хочешь, Лера?

Не слабый такой вопросец.

— Жить. По-настоящему. Заново. Ты вернул меня к жизни. Дело не в провокации и не в вызове, а в тебе. Ты не только причина моего возвращения, ты — его смысл.

Нашла время откровенничать! От моих слов попахивает дешёвкой, ведь перед прощанием признания даются намного легче. Уходя, раскрываешь сердце, потому что уже можно, уже всё просто. Ты уходишь и на прощание вытряхиваешь свои секреты, как крошки из сумки. Крошки, по которым АД сможет меня найти. Если захочет. Решение за ним. Что я могу ему предложить? Шелуху прошлой жизни вперемешку с пеплом сгоревшей мести?

Что можно предложить мужчине, если не знаешь, кто ты такая?

Мороз пощипывал подбородок, забирался в глаза. Пальцы больной руки посинели от холода, но мы с АДом оставались на месте.

— Холодно, — призналась я, словно пытаясь поторопить АДа. Словно ждала от него решительных слов, которые зачеркнут события этого дня, да и всей последней недели тоже. Не имела права, но ждала.

— Холод — не самая большая из наших проблем, — насмешливо отозвался он.

— Насчёт Жениной машины… понадобится химчистка салона. — Судя по выражению его лица, АД решил, что в машине, как минимум, труп, поэтому я поспешно пояснила: — Я рассыпала муку. — Небрежным жестом показала на испачканное пальто.

— Муку? — удивлённо повторил он, и я пожала плечами. — Ты украла Женины ключи?

— Почему сразу украла?

— Вчера я предупредил Женю, чтобы не подпускала тебя к машине.

— Ты уже тогда знал, что я поеду в больницу. — Я не спрашивала, я констатировала факт.

АД пожал плечами. Конечно же, он знал обо всём с самого начала.

— Я надеялся, что смогу тебя удержать, но, сама знаешь…

— Знаю.

— У тебя есть право на выбор, Лера. И у меня тоже.

Наверное, это странно. Наверное, АД должен был накричать на меня, встряхнуть, запереть в доме. Но он позволил мне решать самой. Не просто позволил, а встал рядом, держа меня за руку.

Я никогда не встречала таких людей и уже никогда не встречу. От этого хочется плакать.

— Я надеялся, что ты вызовешь такси. Даже оставил на кухне карточку с телефоном надёжной фирмы, их водители знают, как добраться до посёлка. Они бы прислали внедорожник. Думал, ты решишь, что я её случайно обронил, и воспользуешься вместо того, чтобы названивать в первую попавшуюся компанию.

Нахмурившись, АД порыскал в кармане куртки и достал телефон. Противный писк оповестил о сорока пропущенных звонках и сообщениях.

— Сорок? Это ж как давно ты отключил телефон?

— Я — занятой человек, — без улыбки ответил АД.

Намекает, что ему пришлось несколько часов сидеть в палате в ожидании лживой убийцы-неудачницы? Винить могу только себя, так что нечего рыпаться. Сегодня утром я сделала окончательный выбор.

Что дальше?

— Я оставлю тебе адрес родителей. Если не трудно, то перешли мои вещи, прямо в мешках, они собраны. Я верну тебе деньги за доставку и за химчистку салона. До вокзала доберусь сама.

— Ага, сама доберёшься, как же.

АД молча подтолкнул меня к машине. Не хотелось на него смотреть, поэтому я уткнулась в телефон. От волнения не могла вспомнить индекс родителей, долго искала в интернете. Отправила адрес АДу и, подняв взгляд, обнаружила, что мы припарковались у моего дома.

— Для чего ты сюда приехал?

Глупый вопрос. АД хочет убедиться, что я уж точно не вернусь, поэтому собирается помочь с пересылкой остальных вещей.

АД достал из кармана ключи. Мои ключи. А ведь я заметила их в руке охранника во время обыска, но из-за шока забыла поинтересоваться, когда и зачем АД стащил их из моей сумочки. Теперь всё понятно. Опытный в таких делах, он продумал весь план до конца.

Сегодня — день украденных ключей и больших ошибок.

Ступив в квартиру, я сняла пальто и закатала единственный свободный рукав.

— Здесь не так уж и много вещей. Сними с антресолей чемодан, а я займусь кухней, — деловито скомандовала, оценивая объём работ. Если поспешить, то управимся к вечернему поезду. Большую часть вещей выкину, растения отдам соседям. Вернее, одно растение. Алоэ. Только алоэ могло выжить при моём режиме, а я им лечила царапины.

АД сбросил куртку и положил пистолет на трюмо. Рядом с атласом анатомии нервной системы. Ну мы и парочка. Неужели сразу было непонятно, что мы несовместимы?

Неторопливо сняв ботинки, АД посмотрел по сторонам.

Серое впечатление. Нежилая квартира, никогда толком не замечаемая мною в рабочей суматохе. Она видела многое, даже слишком. Мой старательный, кропотливый взлёт и моё внезапное падение.

Пусть ей повезёт со следующим жильцом, потому что я принесла слишком много грусти, не дав ничего взамен. Никакой настоящей жизни.

Я направилась на кухню, но АД удержал меня на месте.

— Мы сюда не паковаться приехали, — недовольно пробурчал прямо в губы.

— А зачем?

— Ты мне нужна.

Деловито задирает мой свитер, расстёгивает брюки. Застаёт врасплох силой и внезапностью порыва. Я ахаю, пошатываюсь. Кровь приливает к коже, к тем местам, которых касаются его руки. Отливает от головы, не иначе, потому что я как пьяная. Секунду назад шла паковать вещи, а теперь повисла в руках АДа.

— Седовы к тебе больше не притронутся, Лера. Это я тебе обещаю.

Слова настолько уверенные, что я проникаюсь ими, заполняюсь беспечной радостью. Я и так не ощущала опасности, а теперь, защищённая уверенной силой АДа, растаяла напрочь. Неразумная, несправедливая, я не имела права ожидать от него всепрощения, но всё равно надеялась, что он не выбросит меня из своей жизни, пылая ненавистью. Отпустит — это точно. Заставит уехать — обязательно. Но не выгонит, проклиная нашу встречу.

А ведь мог бы, я это заслужила.

— Спасибо.

— Ты уедешь, а я со всем разберусь. Со всеми.

По плечам пробежал внезапный холод.

Как он разберётся с Седовыми? Что собирается сделать? Как бы мне ни хотелось положиться на его защиту, я не позволю, чтобы АД рисковал ради меня ещё раз.

Я не успела возразить, потому что волна страсти смяла и увлекла нас обоих.

Все эмоции, сдерживаемые до сих пор, взорвались в моей маленькой заброшенной квартире. В одной комнате с коридором и кухней, которые до сего дня не знали такой неукротимой страсти. Не были знакомы с безрассудной, отчаянной стороной своей хозяйки.

На то, чтобы раздеться до конца, нет ни времени, ни терпения.

На то, чтобы задуматься о пожилых соседях, — тоже.

Только, спотыкаясь, отлететь к стене, ударяясь о трюмо и сползая на пол жадным сплетением тел. Путаясь в одежде, повиснуть, удерживаясь за край, впуская в себя АДа.

Каждый толчок, как молния, дарит разрядку, но предупреждает о большем. О том, что последует гром. Крик почти невыносимого удовольствия.

АД задирает свитер и рубашку, чтобы мы касались друг друга кожей. Спина к груди.

С каждым толчком внутри раскрывается забвение. Принятие сегодняшнего дня, как факта жизни. Как этапа, через который придётся перешагнуть, хотя и с трудом.

Мы оба празднуем то, что сегодняшний день почти закончился.

Зеркало накренилось и дрожит, отражая серую правду моего дома. Отражая прошлое, которое мы сотрясаем нашей близостью.

Крик АДа не несёт в себе удовольствия. Тёмный, горький, с привкусом отчаяния, он ползёт по моей спине зубчатым колесом. АД выпускает в меня свою боль. Я удерживаю её внутри, ведь она принадлежит мне по праву. Я принесла её в жизнь АДа, в его и так наполненный персональный ад.

Поправив одежду, он приносит из кухни пищевую плёнку и заматывает гипс. Безмолвно ведёт меня в душ, раздевает. Душевая кабинка крохотная, но он втискивается следом. Моет меня, приоткрыв дверь, потом отбрасывает мочалку и, став на колени, прикусывает тонкую кожу над рёбрами. Мы даже воду не выключили. Не замечали, как она слепила глаза, затекала в рот, путала волосы. Забились в угол кабинки, соединяясь жадными толчками, выплёскивая воду на белый кафель пола.

АД пытался отсрочить слова, готовые сорваться с моего языка.

Ему не удалось.

— Я не хочу, чтобы ты рисковал собой.

— Это не твои проблемы, Лера, я с этим разберусь.

— Как раз наоборот. Я принесла эти проблемы в твою жизнь, поэтому хочу знать, что ты планируешь.

— Я со всем справлюсь.

— Мне кажется, Василий не станет ничего предпринимать. Когда я уходила, он сказал…

— Я слышал. Вполне возможно, что ты права, но я буду рядом с ним и прослежу, чтобы он не передумал.

Мы стоим на коврике в ванной. Завёрнутые в полотенца, смотрим друг на друга, ощущая в воздухе надвигающееся столкновение.

АД — мужчина, каких поискать. Всё берёт на себя, снимает с меня ответственность. Он хочет, чтобы я приняла его обещание, его защиту, чтобы потребовала гарантию безопасности и деньги на побег. Чтобы я позволила его сильным рукам стереть мой несостоявшийся грех.

Я не могу так, привыкла сама отвечать за свои поступки. И проступки тоже. Я хочу, чтобы АД пообещал не вмешиваться. Не заводить интриг, не шантажировать Седова, не подставлять себя.

Вижу по его лицу, что АД пытается сдержаться, да и я не хочу ругаться. Но в наших венах всё ещё беснуется адреналин. Близость не разрядила нас до конца, даже повторная, в душе. Адреналин остался, и теперь он грозится вспышкой гнева, словесной разрядкой, которой мы хотели избежать. Раз уж прощаемся, то почему бы не сделать это красиво, без перепалок? Секс, улыбки и весомые взгляды, как звенья разорванной цепи.

— Скажи Василию, что нас связывает только секс, и не вмешивайся. Я тебя подставила, поэтому не хочу, чтобы ты снова рисковал.

— Неужели ты думаешь, что я ожидал от тебя чего-нибудь другого?

Мурашки на груди, на шее, подбираются к горлу. Нерастраченные эмоции требуют выхода, и я пытаюсь сдержаться из последних сил. Нам не о чем спорить, мы же прощаемся. У АДа имеются все основания на меня злиться. Он просил меня сказать правду, ещё как просил. Переступил через самого себя, чтобы я ему доверилась. А я не смогла. Он так тщательно доказывал своё равнодушие, что я поверила, поэтому правда застала меня врасплох.

— Если ты знал, что я тебя подставлю, тогда зачем притащил к себе на дачу? Зачем отпустил в больницу? Захотелось поиграть на краю? Без меня в жизни недостаточно развлечений? — Слова щекочут горло, просятся наружу. — Отдай меня Седову. Пусть делает, что хочет. У меня была возможность его убить, но я ей не воспользовалась. Винить могу только себя. Если Василий передумает и начнёт охоту, я не допущу, чтобы ты стал первой жертвой.

— Лера! — АД отбрасывает полотенце и стоит передо мной совершенно обнажённым. Это смущает, отвлекает. Профессиональный спортсмен, хотя и в прошлом, и это заметно. Моргаю, сосредотачивая взгляд на его лице. Очень недовольном, искажённом бешенством. — Я уже сказал, что тебе не о чем беспокоиться. Я со всем справлюсь и разберусь с Седовыми. Единственное, о чём тебе следует волноваться, — это о том, чтобы не пропустить поезд.

Всё. Курок спущен. Я лечу и с размаху ныряю в неразбавленный гнев.

— Не смей! Прекрати разговаривать со мной, как с ребёнком! — В гневе бросаю в АДа мокрое полотенце. — Я должна отвечать за свои поступки и не позволю, чтобы ты из-за меня пострадал!

— Раньше надо было думать!

— Раньше не получилось! Зато теперь я могу всё исправить! Вернусь в больницу и поговорю с Василием…

— Да поезжай хоть сейчас! Сам тебя доставлю.

— И поеду. — Натягиваю бельё, разрываю защитную плёнку на гипсе, бросая на пол шуршащие комки. — Сама доеду и поговорю с ним начистоту.

— Нет! — Сжимая кулаки, АД трясся от гнева.

— Да! Это моя жизнь!

— Я сказал «нет»! Молчи, нечистая сила! — АД отбрасывает остатки плёнки и обнимает меня, удерживая, чтобы не рыпалась.

Сомкнутые тела, дрожащие от пережитого. От жизни, которая вместила в себя слишком многое. От невозможности нашей ситуации. Хочется расколоть её, выпотрошить, достать сердцевину и согреть в руках. В ней — только мы с АДом, вдвоём, переигрываем жизнь заново.

— Прости, Лера, я не должен на тебя кричать. Сегодня был тяжёлый день. Прости за то, что сказал про поезд. Я имел в виду по-хорошему.

— Что по-хорошему? — потёрлась щекой о его грудь, успокаиваясь. — Хочешь, чтобы я по-хорошему волновалась о расписании поездов?

АД засмеялся, и я подхватила. Колебания сильной груди передались моему телу, и мы захохотали уже в голос, выпуская из себя остатки нерастраченных эмоций.

— Лера, я не хочу посвящать тебя в подробности, но поверь: я не так прост, как кажусь.

— Ты не кажешься простым, но я всё равно хочу знать, что ты задумал.

АД недовольно покачал головой, но объяснил.

— Я не задумал ничего особенного. Просто буду следить за Василием, чтобы убедиться, что он не передумает и не предпримет шагов в твоём направлении. В окружении Седова есть люди, которым я доверяю. Например, я знаю, что с того момента, как мы покинули палату, Василий ни с кем не связывался. За эти годы у меня накопилось достаточно информации… сама понимаешь. У нас с ним непростые отношения, но нас связывает большее, чем работа. Поэтому ни о чём не волнуйся. Отправляйся к родителям и живи дальше. Если возникнут проблемы, я тебя найду.

АД найдёт меня в случае, если возникнут проблемы. Это безумие, но я почти хочу, чтобы что-то случилось. Чтобы жизнь снова свела нас вместе.

Прощаться слишком больно, слишком окончательно. Слишком по-хирургически.

АД не из тех, кто бросается красивыми обещаниями, и это хорошо, хотя и больно. Очень. Потому что он не обещает мне ничего, кроме безопасности.

— Ты со всем справишься, — обещает АД.

— Благодаря тебе, — подлизываюсь я и морщусь от слащавости моих слов. Чего уж сейчас подлизываться, надо было думать вчера, когда АД предлагал мне переиграть всё с самого начала. А теперь решение за ним. — То, что ты для меня сделал…

АД прерывает меня, проводя ладонью по губам. Хорошо, что прерывает, потому что я не знаю, как выразить противоречивые чувства.

— Даже если кажется, что ты зашла в тупик, можно переиграть, — говорит АД, как эхо моих мыслей.

— Всё можно переиграть, — я повторяю его прошлые слова. Смотрю в глаза, открыто транслируя надежду. Сейчас самое время для обещаний, для планов на будущее.

АД отводит взгляд.

— Почти всё.

Это «почти» врезается в грудь кулаком. Всё, кроме нас.

— Прости меня, АД. Я — эгоистка, всегда ею была. Зациклилась на мести и всё испортила. Даже толком не поблагодарила тебя.

— Дура.

Отвернувшись, АД подобрал одежду.

— Наверное.

— Дура, потому что пытаешься себя судить. Ты хоть понимаешь, что тебе пришлось пережить, Лера? Как можно говорить об эгоизме после такого?

— Мне уже лучше.

— Лучше ей! — проворчал АД, застёгивая джинсы. — Ты с самого начала думала только обо мне. Эгоист бы требовал, настаивал, жаловался, а ты, даже страдая, думала обо мне. О том, что со мной не так, почему я тебе помогаю. Подстраивалась под меня в попытке добраться до сути и помочь. Мне! Ты пыталась помочь мне, а не себе.

— У меня ничего не вышло.

— Ты правда так считаешь? — усмехнулся он через плечо. — Ты отвлекла меня от собственного ада. Всё это время я думал только о тебе.

— Будем считать, что мы друг друга отвлекли, — слабо улыбнулась я.

Мы одеваемся. Поспешно, не глядя друг на друга, как любовники после тайной встречи.

— Что делать с этой квартирой? — спрашивает АД, зашнуровывая ботинки.

— Ничего, спасибо, только посоветуй надёжных перевозчиков. С владельцем свяжусь сама.

Кивает.

— Деньги… — начинает сложную тему. Ещё не предлагает, но готовится.

— Всё в порядке, у меня достаточно сбережений. Я ещё не оплатила тебе моё содержание за эти дни.

— Про бензин не забудь, — усмехается он. — Плюс я беру почасовую оплату, как твой шофёр и нянька. — Качает головой. — Не говори глупостей.

— Ты тоже.

Я иду к двери, но АД настигает и сжимает меня в неловком кольце рук. Слишком сильно, слишком недолго.

— Вот теперь можешь идти.

— АД! Ты знаешь, что я…

— Знаю, Лера, — прерывает он.

Не хочет услышать моё признание?

Мы расстаёмся по-деловому. АД уже меня отпустил, поэтому эмоции схлынули с его лица, уступая место привычной мрачности. Включив радио, он везёт меня на вокзал.

До поезда ещё целый час, и мы можем перекусить, выпить кофе, погулять, поговорить…

Нет, «мы» ничего не можем, потому что «нас» не существует.

Поэтому, когда АД паркуется в неположенном месте, я покорно выбираюсь из внедорожника. Если бы он собирался ждать поезда вместе со мной, поехал бы на стоянку.

Он остаётся в машине.

— Ты в безопасности, Лера.

Звук его голоса, как скрежет ржавого механизма. Эмоций — ноль. На лице — штиль, идеальное спокойствие.

Я плачу. Слёзы на удивление светлые и очень тёплые. Вытираю их ребром ладони и улыбаюсь. Мне немного страшно, чуть-чуть, не более того. Остальные чувства настолько глубокие, что не описать. Не отделить одно от другого. Настолько сильные, что, как хребет, держат меня и двигают вперёд.

— Счастливого пути, Лера.

Слова, как иней на ресницах. Тяжёлые, колючие, тянет закрыть глаза. Холодом режет взгляд.

Иду к вокзалу. За спиной сигналят недовольные водители, но АДа это не волнует. Оборачиваюсь в надежде, что он следит за моим уходом, но нет. Откинулся на сидении и смотрит вперёд. Руки сложены на руле, постукивает пальцем по запястью.

Вернуться бы и сказать, что я его люблю. Что хочу переиграть всё сначала, но в этот раз не допущу ни одной ошибки. Буду всю жизнь вымаливать его прощение. Можно снова струсить и оставить записку. Подойти к машине под глупым предлогом и положить лист бумаги на заднее сидение. Одно слово — «люблю».

Думаю, АД и так знает, что я его люблю, он всегда и обо всём догадывается. Ему не нужны мои записки, а мне не нужны лекции о том, как глупо я всё испортила. Сама знаю, что недостойна АДа. Мне предстоит вместить это гигантское сожаление в мою оставшуюся жизнь.

Вот и вокзал.

Я осталась одна, и в этом есть что-то настолько сильное, что дыхание вздрагивает во мне судорогой. Лера, прошедшая через ад. Мне предстоит разобраться в случившемся, понять, как и почему я позволила слепящему безумию мести взять верх над разумом. Но это потом. А пока я должна познакомиться с собой, новой и незнакомой. АД прав, что отпустил меня, иначе нельзя. Я должна остаться наедине с собой и начать сначала.

А потом, однажды, может быть… если сможет, если захочет, если тяга не исчезнет, АД найдёт меня.

Не верить чужим словам и чувствам очень легко. Но я не могу не верить поступкам. АД меня найдёт.

Люди обнимаются, тискают друг друга, не снимая шапок, пальто и рукавиц. Растирают слёзы по обветренным счастливым лицам.

Вокзал. Жизнь, переливающаяся через край.

Как же хочется этого — смеха до слёз, человеческого тепла, самого обычного, прозаичного быта.

Хочется помогать людям. Это желание настолько сильное, что я прижимаю руку к рёбрам и задерживаю дыхание. Я соскучилась по людям. Смотрю на них, и разбросанные части души постепенно встают на место.

Я вижу их — в палате, в моём кабинете, в больничном коридоре. Мы обмениваемся улыбками и взглядами, которые порой сильнее и пронзительнее долгой беседы.

Я — врач, и этим всё сказано.

Пойду-ка я, переиграю мою жизнь. Пора.

 

ЭПИЛОГ

Если я богат, как царь морской,

Крикни только мне: — "Лови блесну!" —

Мир подводный и надводный свой,

Не задумываясь, выплесну.

Дом хрустальный на горе для неё.

Сам, как пёс бы, так и рос в цепи…

Родники мои серебряные,

Золотые мои россыпи!

Если беден я, как пёс, один,

И в дому моем шаром кати -

Ведь поможешь ты мне, Господи!

Не позволишь жизнь скомкати…

Дом хрустальный…

Не сравнил бы я любую с тобой,

Хоть казни меня, расстреливай.

Посмотри, как я любуюсь тобой, —

Как Мадонной Рафаэлевой!

Дом хрустальный…

(«Дом хрустальный» В. Высоцкий)

Четыре месяца спустя

Накинув белый халат, спешу по коридору. Я проспала. Да, снова проспала. Это случается редко, но выспаться я люблю. Вот и выбрала себе профессию по душе — помогаю людям с нарушениями сна. Красивое слово — сомнология. Ординатуру мне засчитают, осталось доучиться всего пару месяцев. Буквально через неделю после приезда к родителям прочитала в интернете про открытие нового центра и засмеялась от радости. Знак судьбы, не иначе. Ярослав Игоревич тоже хохотнул. «Думаешь, тебе позволят спать на работе?» — поинтересовался едко, но выбор одобрил. Родители с трудом, но поверили в историю про аварию, хотя до самого моего отъезда так и поглядывали на шрам на запястье. Не хотели отпускать меня в другой город, в новую жизнь, так до конца и не осознали, что я больше не буду хирургом.

На работу меня приняли после первого же интервью. Переехала, устроилась.

У меня всё хорошо, даже лучше, чем хорошо.

Пока что наше отделение ютится в нескольких палатах рядом с нейрохирургией. Да, именно нейрохирургией, поэтому на работу я вхожу, не поднимая глаз. Вот как переедем в новый центр, у меня всё будет замечательно.

Не подумайте, я люблю свою работу. Ещё тогда, на вокзале поняла, что дело не в том, что ты делаешь, а в том, почему. А ответ прост — я люблю людей. Люблю помогать, делать что-то настолько значимое, что захватывает дух. Но по хирургии скучаю. Иногда по ночам снятся операции, ярко, в деталях, вплоть до тактильных ощущений. Просыпаюсь по будильнику, и если операция не закончена, то говорю вслух: «Зашейте без меня», — и только тогда иду в душ.

Я уже говорила, что у меня всё хорошо? Поверьте, так и есть.

Постучавшись, захожу в палату проведать больную. Она оставалась в больнице на ночь с электродами на голове и под видео наблюдением.

— Как храпится? — проверяю весело. Мне везёт с пациентами. Как на подбор, интересные люди с неиссякаемым чувством юмора. Если не спишь по ночам, только смех и спасает.

— Должна признать, что в больнице храпится намного лучше, чем дома, — в тон мне отвечает пациентка, нарочито томным движением отбрасывая провода через плечо. — Красота, а? Пожалуй, я здесь останусь. — Оглядывается на камеры и шепчет с ухмылкой: — В том, что персонал следит за тобой, пока ты спишь, есть нечто волнующее. Среди них есть симпатичные мужчины?

— А то! Их по внешнему виду и нанимают.

Мы смеёмся, и я присаживаюсь рядом. Просто так, поболтать.

— Вас скоро отпустят домой, — обещаю.

— Так уже отпустили. Только жду, когда снимут электроды. Хотя можно и так оставить. Муж всё равно считает меня медузой Горгоной (8), так что не заметит разницы.

— Мы сегодня же начнём обрабатывать записи, и я вам позвоню. Посмотрим, что вам мешает спать.

Чуть нахмурившись, больная кивает. Встречается со мной взглядом, и я цепляю в нём надежду. Укрепляю её, удерживаю. Даю молчаливое обещание.

— Давайте я сниму электроды, чтобы вам быстрее освободиться.

Люблю работать руками. Всегда любила, и этого не изменишь.

Но в целом у меня всё хорошо. Очень даже замечательно. Я вас убедила? Надеюсь, что и себя тоже смогу убедить.

Попрощавшись с больной, выхожу в коридор. Сегодня приём короткий, потому что начальство готовится к церемонии открытия нового центра. Я в бизнес не влезаю, моя работа — помогать больным, но переезда жду с нетерпением. В новом здании нам отвели аж два этажа с лабораториями, удобными кроватями и уймой самого современного оборудования. Вот сегодня вечером и отпразднуем. Всё, как положено — торжественные речи, спонсоры, красная лента, фуршет. Маленькое чёрное платье. АД бы не одобрил, назвал тряпьём, для него закрытое платье слишком консервативно. Ну и ладно, я такая — консервативная. Скромная. Если не считать некоторых эпизодов, о которых лучше не вспоминать, а то засосёт под мифической ложечкой.

У меня всё хорошо. Действительно хорошо. Красивый город, интересная, любимая работа, друзья.

Ладно, скажем так — у меня всё более-менее. Сначала было тяжело — я не могла простить себя за побег в больницу, за острое сумасшествие, за недоверие к АДу. Скучала. Очень. Волновалась за него. Не хотелось переигрывать жизнь в одиночестве. Вроде всё хорошо, но внутри пусто. Да, я жадная и неблагодарная, но АД разбудил во мне незнакомую потребность, и теперь её не усыпить никакими уговорами. Легко сказать: «Пойду-ка я, переиграю жизнь». Можно погрузиться в работу и быт, зацепиться за привычное счастье. Намного сложнее избавиться от чувства, что всё это время я упускала что-то невероятно важное. Связанное с АДом, с его молчаливым присутствием, с тем, как его взгляд ощущается на моей коже. С тем, как он держал меня за руку.

То, что он для меня сделал, незабываемо. То, на что собирался пойти, — невероятно. Но дело даже не в этом. Я влюбилась. В ту самую встречу в больничном лифте, с первого взгляда. Влюбилась — и всё. Перечеркните остальное, отмойте наши отношения от драмы и благодарности, и останется только желанная тяга. И она ныла внутри, упрямо топала ногами, требуя возвращения АДа.

АД изменил меня настолько, что я не помещаюсь в моё прошлое счастье.

За всё это время я не получила от него ни единой весточки. Неудивительно, но обидно. Обратно мне пути нет, а вот он мог бы… мог бы простить за недоверие, за глупость, за всё остальное.

Захотел бы — простил. Значит, не захотел.

Даже Седов дал о себе знать. Да-да, Василий Седов, и тот прислал мне письмо. Всего несколько слов, зато какие памятные. Получила я его через месяц после переезда. Маленькая карточка, а на ней — шесть слов:

«Мой сын не стоил такой жертвы».

Замечательный папаша. Становится понятно, что у Стаса не было шансов вырасти нормальным человеком.

К карточке прикреплён чек на огромную сумму. Реально огромную, способную изменить жизнь десятка людей.

Что я сделала? Выбросила его, не задумываясь. Подогрела ужин, выпила чаю. Посидела у окна. Потом сунулась в мусорное ведро, разгладила чек и улыбнулась.

Есть идея получше.

Перевела деньги на счёт благотворительного центра реабилитации детей. От имени Василия Седова. Пусть знает, что его откуп пошёл на доброе дело. Об этом потом в газетах писали, даже пытались интервью взять, но Василий отказался. Сослался на проблемы со здоровьем.

Я надеялась, что после этого услышу от АДа хоть слово. Хоть «Знаю, что ты отказалась от денег, молодец». Или «Знаю, что ты отказалась от денег, дура». Приняла бы любой вариант, но нет, не написал. У меня были основания надеяться, что АД меня не забыл. Например, то, что за мной следили. Как обычно, погружённая в собственные мысли, я заметила охрану только через два месяца, да и то случайно. К счастью, неприметный мужчина сразу пояснил, кто его нанял, иначе я бы не на шутку испугалась. Пройдя инструктаж, я старательно притворялась, что не замечаю присутствия охраны.

Я частенько подумывала о том, чтобы заявиться к АДу на дачу, навестить. Даже спросила об этом охрану, но в ответ получила строгий запрет. Настолько жёсткий, что внутри тут же зародился протест. Возьму и поеду, чтобы извиниться, больше ничего. Тут же представляла, как АД выставляет меня на улицу. Или хуже — смотрит с жалостью, типа: «Влюбилась, дура? А ведь я же предупреждал». При мысли, что дверь может открыть другая женщина, становилось так тошно, что хоть кричи. Я сожалела, что мы так и не подружились с Женей, хотя какая уж тут дружба. Ни разу не сказала ей правду, а потом украла машину. На таком начале дружбу не построишь.

Вот так и живу. Вроде всё хорошо, но этого мало. Нужно большее. Не успокоюсь, пока не найду.

* * *

На открытие центра я не опоздала, и на том спасибо. Втиснулась в битком набитый лифт между пожилой женщиной и парнем в наушниках. Шесть вечера — самое время навещать больных, поэтому в новом здании больницы — толпа, не пробиться. Выдохнула, отстраняясь от смыкающихся дверей, и окаменела.

Меня словно заморозило.

Страх? Нет, точно не страх. Дежавю? Оно самое. А ещё радость, почти осязаемая, теплом вырывающаяся из всех пор.

Я излучаю счастье.

Стою, пошатываясь, взглядом упираюсь в блестящие панели лифта и не дышу.

Я чувствую его. В битком набитом лифте.

Присутствие АДа врезается в мои мысли чувственной дрожью.

Третий этаж. Двери открываются, но пассажиры стоят на месте. Только не говорите, что в лифте — непослушное дитё, нажавшее на все кнопки сразу.

Четвёртый этаж.

Переступаю с ноги на ногу. По плечам бежит озноб. Прикрываю глаза и кладу ладонь на закрывшуюся дверь лифта. Правую ладонь. Правую рабочую ладонь. Придерживаюсь, вслушиваясь в хор человеческого дыхания. Пытаюсь прийти в себя, чтобы обернуться, проверить, поздороваться, в конце концов.

Пятый этаж.

Вышли трое пассажиров. В лифте осталось человек пять, но я не могу повернуться, чтобы подсчитать точно. Чтобы проверить, кто стоит за моей спиной. Хотя зачем проверять, я и так знаю.

Он приехал ко мне.

Облегчение проносится сквозь меня вихрем. Всё в порядке, он рядом. Не забыл меня. Простил.

Мой вам врачебный совет — верьте знакам судьбы, они не лгут. Если бы я поверила, когда встретила АДа в первый раз, если бы заговорила с ним, вышла следом… если бы он поверил, то…

Не станем вспоминать о прошлом.

За спиной раздаётся тихий смех. Похоже, моё смятение не укрылось от АДа.

Восторг разливается по телу живительной силой, и следом возвращается разум. Улыбаюсь, не оборачиваясь назад. Сейчас устрою ему достойную встречу.

— Четыре месяца! — заявляю громко. — Ещё бы пару месяцев погулял, тогда бы вообще приезжать не стоило, — стараюсь, но не могу сдержать счастливый смех.

Стоящие рядом пассажиры недоумённо хмурятся и смотрят на мои уши в поисках наушников телефона.

Я не стесняюсь посторонних.

Смеюсь, потому что счастье наполняет меня до краёв. Всем сердцем чувствовала, что это не конец. Знала, что АД вернётся, потому что между нами связь такой силы — не разорвёшь. Но червячок сомнений всегда рядом. Страшное «а вдруг?» то и дело заползает в мысли, и становится сложно справиться с собой, со своей новой жизнью. С болезненной нуждой в любимом мужчине. С осознанием, что я его подставила.

— Ты ещё поговори у меня, — отвечает АД за моей спиной. — Не стоило приезжать, видите ли.

В его голосе — улыбка. Пассажиры удивлённо оглядываются.

Я бы подождала, пока они выйдут, но не могу. Не могу, понимаете? Для меня их не существует, я парю от радости.

Но я так легко не дамся. АД заставил меня ждать целых четыре месяца!

— Твои охранники меня достали, — прячу улыбку. — Чуть ли не в палаты со мной заходят.

— Да ну?

— Не спорь, я знаю, что ты их нанял.

— Привыкнешь, — усмехается.

— И не подумаю.

— Надо же было убедиться, что ты не загуляла с мужиками.

— А с чего ты решил, что не загуляла? Может, я с охранниками и загуляла.

На шестом этаже вышли двое, остальные — на девятом. Мне нужен седьмой этаж. Был нужен, но я его проехала. Так и стояла у дверей, пропуская пассажиров.

Двери лифта закрываются, и АД приседает за моей спиной. Сильные пальцы пробегаются по лодыжке, обхватывают голень.

Ох.

Мы переигрываем прошлое, заново, с чистого листа. Нервы гудят, как высоковольтные провода, перед глазами — звёздочки.

Я так ждала его возвращения, так хотела нового начала. С ним. Вдвоём.

Колени предательски дрожат, и я ощущаю его улыбку. Тёплые губы прижимаются к подколенной ямке, руки удерживают ослабевшие бёдра. Хорошо, что удерживают, а то свалюсь.

— Раз уж ты так рада меня видеть, то может, сразу в подсобку? — шепчет, выцеловывая рисунок на бедре. Руки пробираются под платье и бесстыдно здороваются с моим телом. АД смеётся, провоцирует, а я дрожу. Не могу сдержаться, потому что счастье застало меня врасплох.

Мысли выбиваются из-под контроля. В них я послушно веду АДа в подсобку, в кабинет, да куда угодно…

Никогда. Ни за что. Это не я. Это неэтично, неправильно. Это совершенно не возбуждает. Нисколько.

Только если чуть-чуть, самую малость.

Нет.

Нереальным усилием заставляю себя стряхнуть дурман и хмыкаю.

— Даже не знаю, что у тебя больше разгулялось, — ручонки или фантазия? И не надейся.

Отступаю в сторону, и АД покорно опускает руки. Принимает мою игру.

Лифт спускается вниз. Судьба сжалилась надо мной, посылая пассажира. Тот понимающе смотрит на нас и улыбается, отворачиваясь.

АД поднимается на ноги и притягивает меня к себе, спиной к груди. Хорошо бы нажать кнопку хоть какого-то этажа, но мы не двигаемся.

Я понемногу расслабляюсь. Уже и забыла, как сильно АД на меня действует. Сбивает с ног одним присутствием, а уж прикосновением — и того пуще. Ведь так и не посмотрела на него, боюсь, что эмоции захлестнут с головой. Пока он просто стоит рядом, я хоть как-то держу себя в руках.

— Приехал, значит?

— Приехал. Выпьешь со мной кофе?

— Извини, но я опаздываю на работу. — Прикусываю губу, чтобы он не догадался, что я улыбаюсь. Но он всё замечает и тихо смеётся.

— Ничего страшного, прогуляешь.

Пассажир прячет усмешку за рукавом пиджака. В лифт заходят ещё двое, и АД прижимает меня сильнее. Хотя куда уж сильнее, он и так пророс в мою душу.

— Ты слишком часто ходишь в столовую с каким-то белобрысым козлом, — заявляет недовольно, но улыбка всё ещё прячется между слов. — Пусть он выпишет тебе больничный.

— Во-первых, он не козёл, а сотрудник, а во-вторых, я иду на важное мероприятие.

— Неужели? А судя по твоему платью, ты собралась на похороны…

— И не начинай!

— И не собирался.

Пассажиры усиленно прислушиваются к нашей смешливой перебранке. Внутри всё ломится от чувств, да и у АДа тоже. Никак не выразить, только шутить и можем.

— Что у тебя за отношения с белобрысым козлом? — требует АД, водя губами по моим волосам. Портит причёску, короче. Бурчит, поэтому непонятно, шутит он или уже говорит всерьёз.

— Отличные отношения, не твоё дело.

— Ваше знакомство закончится быстро и плохо, — бормочет АД и сжимает руку на моей талии. Неужели ревнует? Качаю головой в искреннем изумлении. Учитывая наше безумное прошлое и всё, что он для меня сделал, ревность настолько неуместна, что у меня нет слов.

Доставив пассажиров на первый этаж, лифт снова начинает подъём, а мы всё ещё стоим в углу, прижавшись друг к другу.

— Так значит, на работу идёшь? — проверяет АД. — На важное мероприятие?

— Да.

— Белобрысый козёл там будет?

— Какое же мероприятие обойдётся без белобрысого козла? Ой, тьфу ты… он не козёл.

АД тихо смеётся и нажимает кнопку седьмого этажа.

— Договорились, мероприятие так мероприятие.

Двери открываются, и АД резко отпускает меня и выходит из лифта. На седьмом этаже. Куда это он намылился, не со мной ли… да и откуда знал номер этажа…

Спешу следом и наконец замечаю, что на нём — роскошный костюм. Уверенно рассекая толпу, АД направляется прямиком к заведующей. Та с воодушевлением жмёт его руку, представляет окружающим и радостно жестикулирует.

Незаметно подхожу со спины и прислушиваюсь к разговору.

— Вы правы, замечательный город, я здесь родилась и умру, — говорит заведующая. — И дети мои поездили по миру, а потом вернулись домой. Семейный город, и атмосфера здесь добрая. Я рада, что вы решили переехать, Андрей Сергеевич. Уверена, вам здесь понравится.

Официант пытается привлечь моё внимание к подносу с напитками, и я, не глядя, выбираю бокал. АД переезжает? Он знаком с заведующей?

АД делает шаг назад и, не оборачиваясь, ловит меня в толпе одной рукой. Рывок — и я стою в кругу коллег между ним и заведующей. АД делает это настолько быстро и ловко, что я не успеваю воспротивиться, а заведующая даже не запинается.

— А, Валерия Михайловна, — рассеянно говорит она, всё ещё глядя на АДа. — Добрый вечер. Так вот, Андрей Сергеевич, если вам понадобится совет, вы не стесняйтесь. Переезд — дело сложное, по себе знаю. В центральном районе отличные школы… у вас ведь есть семья?

— Будет, — уверенно отвечает АД, и на секунду наши тела соприкасаются. Я делаю огромный глоток шампанского и захожусь лающим кашлем.

— Тогда лучше сразу выбрать район с хорошей школой, — советует заведующая и, рассуждая о проблемах современного образования, уводит АДа к подобию сцены.

— Не помню, чьё это высказывание, но правильно говорят: талантливый человек талантлив во всём, — доверительно заявляет один из профессоров, подзывая официанта. — Денисов не афиширует, но раньше он был известным спортсменом, а теперь вот в бизнесе. И ведь не просто деньгами швыряется, а умный мужик. У него куча патентов. Как прошёлся сегодня по центру, сразу говорит: «А портативная аппаратура есть? Могли бы на дом выезжать, людям же дома спать привычнее». Я показал ему всё, что есть, и он загорелся на месте. Больше часа выпытывал, как можно усовершенствовать. Изобретатель, видишь ли…

— Откуда вы его знаете? — не свожу глаз с АДа, который пожимает руки спонсорам.

— Как откуда? Он же новый владелец Адлибитум, купил их недель шесть назад.

Адлибитум — компания, установившая оборудование в новом центре. Много разных приборов, но среди них видеонаблюдение — как раз по профилю АДа. Однако… когда он успел? Как? Почему не сказал мне? Слишком много вопросов, оставим их на потом.

— Фейхтвангер, — говорю тихо.

— Что? — не понимает профессор.

— Фейхтвангер сказал, что талантливый человек талантлив во всём.

— Ну, да.

Заведующая представила спонсоров и АДа и произнесла торжественную речь. Мне повезло с начальницей. Хорошая женщина без раздутого эго, да и работает по призванию. С таким чувством говорила о больных, что слёзы наворачиваются. После неё выступили спонсоры, потом АД сказал несколько слов о том, что техника должна служить людям, а не наоборот. Я словно пребывала в полусне, в котором АД незаметно инфильтрировал мою жизнь, не предупреждая и не спрашивая разрешения. Разодетый, официальный, он казался совершенным незнакомцем, от присутствия которого, тем не менее, подкашивались ноги.

Спустившись в зал, АД направился прямо ко мне, и остальные потянулись следом, подчиняясь его невидимой силе.

— Вы выбрали отличную специальность, Валерия Михайловна, — вежливо сказал АД, и остальные закивали, тут же заговорив о собственном выборе профессии. Наклонившись ближе, АД закончил фразу: — Сможешь высыпаться на работе, потому что дома особо не получится.

Покраснев, я с силой поджала пальцы ног, чтобы привести себя в чувство.

— Да что вы, Андрей Сергеевич, у меня дома как раз тихо и спокойно, атмосфера очень способствует сну. Никто не мешает, не появляется без предупреждения, — ответила с усмешкой.

— Какая же скучная у вас жизнь, — поцокал языком АД. Остальные тщетно пытались понять тему нашего спора.

— Наоборот, Андрей Сергеевич, в самый раз. Не люблю неожиданности.

— Не любите? Вас не привлекают даже хорошие неожиданности?

— Это смотря кому решать, хорошая неожиданность или так себе.

— Так себе? — вызывающе ухмыльнулся АД.

Всё, я больше не выдержу, вот-вот брошусь ему на шею при всех собравшихся. Свидетели беседы застряли между недоумением и пониманием, что происходит нечто особенное, понятное только нам одним. В принципе, так и было, — мы провоцировали друг друга, не зная, как выразить радость от нашей встречи. А я ещё и злилась, что АД купил компанию, обустроившую новый центр, а я об этом не знала. Заведующая говорила на собрании о новом владельце, но я не обратила внимания на имя, или она вообще его не назвала. А в бизнес я не лезу.

Мог бы и предупредить. А то я ждала, сомневалась, расстраивалась…

Отложим разговоры на потом, когда мы останемся одни.

Одни. Внезапно моё тело отяжелело, а мысли покрылись постыдным налётом похоти.

— Понимаете, Валерия Михайловна, — весело продолжил АД, — так бывает, что неожиданности должны быть именно неожиданными, так как имеются определённые обстоятельства, не позволяющие предупредить о той самой… хмм… неожиданности. Вы знакомы с такими обстоятельствами?

Я и есть то самое обстоятельство, которое встряхнуло АДа и заставило его перекроить всю свою жизнь. Однажды я спрошу у него про Седова, про то, почему мне понадобилась охрана, и про цену, которую АДу пришлось заплатить, чтобы Василий отпустил его ко мне. Цена длиной в четыре месяца.

Однажды я об этом спрошу, но не сейчас.

Заведующая — умная, проницательная женщина — просекла суть происходящего и смотрела на меня с задумчивой улыбкой. Остальные всё ещё путались в словах АДа. Один из спонсоров поднял бокал и заявил: — Хорошо сказали, Андрей Сергеевич! — и замолчал, уткнувшись в недоумённый взгляд АДа.

— Андрей Сергеевич, вы же здесь впервые, а мы вас целый день из центра не выпускали, — проворковала заведующая, глядя на меня. — Даже больницу не показали. А на верхнем этаже — кафе, и оттуда такая панорама — настоящее чудо. Видно всё вплоть до зелёной зоны. Валерия Михайловна, проводите нашего гостя, покажите ему вид на город.

Я смогла только кивнуть.

Мы идём рядом, восторг борется с волнением. Мы не успели узнать друг друга, стать настоящей парой. Смотрю на АДа и не узнаю. Не знаю, какие мы — нежные? Страстные? Шутливые?

АД улыбается моим сотрудникам, на лице — ни следа привычной мрачности.

Мы заходим в лифт.

— Получается, что мы теперь вместе работаем? — усмехаюсь я.

— В некотором смысле, но только если оборудование сломается или вам понадобится новое. А что?

— Не уверена, что смогу с тобой работать.

— А в чем проблема?

— Ты АД, и характер у тебя адский, — улыбаясь, повторяю его слова.

— Я Андрей, привыкай к этому, — смеётся он, взяв меня за руку.

— Как часто ты собираешься менять имя? Предупреди сразу, а то я запутаюсь.

— Не запутаешься, мы будем видеться очень часто.

— Уверен, что я соглашусь с тобой встречаться?

— А я и не предлагаю встречаться. — Прижимает меня к себе, смыкая руки сильным кольцом. — Всё намного хуже.

— Насколько хуже?

— Необратимо хуже. — Андрей смеётся и прижимает меня сильнее. Напряжение отступает, и я оплетаю его всем телом, как в постели.

— Простишь меня за всё, что я натворила?

— За что? За то, что заставила меня наконец-то разобраться в моей жизни? За такое благодарят, а не прощают.

— Я боялась, что ты не сможешь меня простить, и мы больше не увидимся, — прошептала, лаская губами его шею.

— Неправда. Ты знала, что я не смогу не приехать.

Улыбаясь, нежусь в тепле его рук.

— Ты ничего не обещал.

— Ты веришь обещаниям?

— Не особо.

— И я тоже. Признайся, ты же знала, что я со всем разберусь и приеду.

— Знала, — признаюсь неохотно. — Но боялась верить.

— Всё-таки, что ни говори, а ты — настоящая баба. Умеете же вы себя накрутить. Если знаешь, что я приеду, то при чём тут вера? — Андрей выпил возмущение с моих губ, растворил его в тихом смехе. — Прости, что не появился раньше и не дал о себе знать. Не мог. Я обещал, что ты будешь в безопасности, и я сдержал слово. Пока со всем не разобрался, не давал о себе знать.

— Но тебя не было целых четыре месяца…

— Если сейчас поругаемся, то снова придётся переигрывать.

— Ага и так до бесконечности.

— Точно. До бесконечности. Хорошее слово.

— Очень хорошее.

Мы выходим на двенадцатом этаже и, обнявшись, встаём у панорамного окна.

— Выпьешь со мной кофе? — спрашиваю.

— Выпью. Дома.

— А где дом?

— Где скажешь, — пожимает плечами Андрей. — Адлибитум — неместная компания, так что я здесь впервые. Забросил вещи в гостиницу, но надеялся, что там не задержусь.

— Заведующая почему-то думает, что ты собираешься сюда переехать.

— Собираюсь. Я твой, если возьмёшь. — Разворачивает меня лицом к себе, серьёзный донельзя, и проводит костяшками пальцев по щеке. — Возьмёшь?

— А у меня есть выбор? — спрашиваю шутливо, потому что выбора у меня нет. Никакого. Я влипла, пропала, утонула… я — его, если возьмёт.

— Конечно, Лера, у тебя есть выбор, — утвердительно кивает Андрей и нежно обрисовывает контур моих губ кончиком пальца. Потом чуть улыбается и поясняет: — Продадим мою квартиру и дачу тоже, купим здесь жильё. Поговори с заведующей, она посоветует районы с хорошими школами. Вот и будет тебе выбор.

* * *

Мы спешим ко мне домой с таким нетерпением, что водитель такси испуганно поглядывает назад. Еле успеваем закрыть входную дверь, как бросаемся друг на друга. Андрей тащит меня к кровати, по пути бормоча:

— Опять ты выбрала самую крохотную в мире квартиру! И это вообще не кровать, а почтовая марка.

— Съёмное жильё дорогое, да и вообще — я выбирала для себя.

— Эгоистка.

— Ты сослал меня к родителям и ни разу не позвонил.

Андрей отстраняется и сажает меня на кровать.

— Так, Лера, давай разберёмся с этим раз и навсегда. Не притворяйся, что не знаешь, почему тебе пришлось уехать, и почему я остался. Седов не собирался больше вмешиваться, однако я должен был проследить и закончить дела. Я должен был уйти…

Нахмурившись, Андрей пытался объяснить мне то, о чём я знать не хотела. Совсем. Раньше бы настояла, заставила рассказать всё в деталях, а теперь — нет. Доверяю ему и не хочу трогать прошлое.

— Ты должен был уйти правильно и окончательно, чтобы больше не вспоминать о прошлом, — предположила я, и он согласно кивнул. — Получилось?

— Получилось.

— Ты смог оставить прошлое в прошлом?

Андрей кивнул, но в глубине взгляда пряталась неуверенность. Какими бы старыми и затянувшимися ни были раны, раз уж они болят, ничего с этим не поделаешь.

К сожалению, в этом мы схожи.

— Так уж и быть, я попытаюсь уместиться на твоей кровати, — с притворным вздохом согласился Андрей.

— Да ладно, не мучайся, возвращайся в гостиницу.

— Не дождёшься.

Он положил ладонь на моё запястье, погладил шрам, прикоснулся к нему губами. Казалось невероятным сидеть рядом и никуда не спешить, не бежать, не мечтать о мести. Никаких игр, притворств и прозвищ. Просто Андрей, просто Лера. Бесконечные возможности и никакого страха.

Наша близость была спешной, почти нервной, словно мы пытались закрепиться в незнакомой жизни, в новых ролях. Пытались привыкнуть к настоящему и оттолкнуть призраки прошлого.

Андрей поселился у меня. Сначала его присутствие казалось странным, непривычным, словно в любой момент он сорвётся с места и снова исчезнет. Потом я привыкла, расслабилась, больше не ожидая подвоха. Мы постепенно становились парой, узнавали друг друга. Наша повседневная жизнь ничем не напоминала безумную неделю, проведённую на даче. И тем не менее мы были парой. Настоящей. Рядом с Андреем не приходилось беспокоиться, всё ли я делаю правильно. Нас вело шестое чувство, присущее очень влюблённым людям, помогающее обходить подводные камни отношений. Все камни, кроме одного, — нашего прошлого. Мы упорно не говорили о нём, так уж получилось. Андрей писал новые программы для центра, я работала. Мы ничего не придумывали, не переигрывали, а просто наслаждались друг другом.

Но прошлые раны никуда не делись. Отрицание — не выход, придётся научиться жить, не спотыкаясь о незажившие воспоминания.

* * *

— Лер, послушай, как давно ты знаешь Денисова? — спросила сотрудница Тамара через несколько недель после приезда Андрея.

— Познакомились в лифте перед открытием центра, — без заминки соврала я.

— Быстро же вы познакомились, — хихикнула Тамара. — Я хотела с ним поговорить, но так и не успела, вы рано ушли с открытия. Мои домашние им бредят. Раньше только муж, а теперь и сыну передалось, всю спальню обвешал плакатами, и его друзья такие же. Пересмотрели записи матчей Денисова по сто раз. Сын настолько болеет футболом, что я порой волнуюсь, даже обедает с мячом на коленях. Мне бы автограф попросить, но как-то неловко, ведь Денисов уже лет десять как ушёл из спорта после аварии. Не хочу его обидеть.

Слушая сотрудницу, я задержала дыхание. Передо мной словно дверь открылась. Раньше была глухая стена, и вдруг появился путь. Не мой путь, Андрея. Страшно касаться его прошлого, но душой чувствую, что поступаю правильно.

— Поговори с заведующей, пусть пригласит Денисова на воскресный пикник. Туда же с семьями приходят, вот и возьми своих мужчин, да и друзей сына пригласи. Ведь это не запрещено?

Прищурившись, Тамара подмигнула.

— А ты сама Денисова не пригласишь?

— Нет, не приглашу, — ровно ответила я. После открытия центра по отделению пошли слухи, но мы с Андреем не афишировали наши отношения.

— Тогда, может, попросишь для меня автограф?

— Извини, но лучше, если твой сын сам попросит.

Мысленно умоляю её согласиться и очень надеюсь, что это — правильный шаг.

— Ладно, тогда поговорю с заведующей, — вздыхает Тамара. — Всё-таки Денисов связан с центром, так почему бы не пригласить на пикник. И про друзей сына тоже спрошу.

— Ага, спроси.

Голос чуть дрожит, потому что ступаю на зыбкую почву. Если ошибусь, прощения не будет. Никогда. Но меня пронизывает уверенность, что я не ошибаюсь. В памяти мелькает табличка с игровыми футбольными лигами в бывшем офисе Андрея. Неделю назад я попыталась заговорить о футболе, но Андрей отмахнулся и перевёл тему. Нет, я не ошибаюсь, ему нужна связь с футболом. Значительная связь, которая бы залечила старые раны. Иногда то, что не получается у взрослых, дети делают с невероятной ловкостью.

Воскресный день выдался на удивление солнечным. Обычно как соберёшься на пикник, так надвигается чуть ли не тропический шторм. А тут повезло. Собралось человек семьдесят, везде снуют детишки. Вокруг клетчатые пледы и примятая колясками трава, в тени — массивные грили и столы с едой. Женщины возятся с салатами, а мужчины, понятное дело, кучкуются около грилей и потягивают пиво. Андрей переворачивает баранину, потом вытирает руки и подходит ко мне.

— Не пора ли сообщить твоим сотрудникам, что мы вместе? — спрашивает, делая глоток пива. — А то мужики меня уже сто раз об этом спросили.

— И что ты сказал?

— Что стараюсь тебя уговорить.

— А они что?

— «Смотри не лоханись, — сказали. — Лера — хирург. Как резанёт, мало не покажется».

— Думаю, что ты об этом и так знаешь, — ответила, смеясь, краем глаза замечая стоящую невдалеке Тамару. Осторожно подмигнула, и рядом с ней тут же появились три пацана. За их спинами топтался муж Тамары, и трудно сказать, кто волновался больше — мальчишки или он. Или я.

— Простите, пожалуйста, Андрей Сергеевич, — пробормотал сын Тамары, вытирая вспотевшие ладошки о брюки. — Не могли бы вы подписать плакат… хочу попросить ваш автограф… нельзя ли… тут ваша фотография… — беспомощно моргая, мальчик обернулся на отца, и тот кивнул в попытке подбодрить сына. «Можно попросить ваш автограф?» — шёпотом подсказал отец.

Молчание.

Сын не повторяет просьбу, а вместо этого зачарованно разглядывает Андрея. Тот замер с бутылкой пива у губ, даже не дышит.

Не то, чтобы его знакомые не знали, кто он такой. Знают, конечно, но со времени его футбольной карьеры прошло десять лет. Иногда мужики зададут пару вопросов, вот и всё. Имя у Андрея часто встречающееся, узнавать на улице давно перестали. О нём забыли, причём очень быстро. Никто никому не нужен, помните? Океан любви выливается в ничто. Интернетная слава живёт, в анналах футбола он записан навсегда, но это ж не живое? Факты прошлого не трогают душу. А тут — дети. Трое дрожащих парнишек, смотрящих на него с невероятным благоговением. Трое парнишек и отец в придачу.

— Вы лучший, — шепчет мальчик. — Самый лучший. После вас других неинтересно смотреть. Вы такие трюки выделывали, что класс просто.

Его друзья словно пробуждаются от спячки.

— Ага, точно. Помните, как вы на трибуну прыгнули после хет-трика… ну, когда три гола подряд забили в самом первом матче? Вас же только приняли в сборную, а вы сразу им показали…

— На трибуну не положено прыгать, а вы…

— А как головой ударили во втором матче! Вы же спиной стояли, но почувствовали приближение мяча и забили гол, да? Как так получилось? Вы же не видели мяч?

— Вы были самым молодым… у вас такой талант был… ну, то есть… — смутившись своей оговорки, мальчишка уставился на кеды с развязанным шнурком.

Я словно вросла в землю. Не мигая, смотрела на мальчишек и ждала реакции Андрея, как приговора. Моего приговора.

— Тренер летней школы сказал, что меня точно отберут в районную команду, — похвастался другой.

— А я умею мяч за спиной подкидывать. А спереди — тридцать раз запросто. Однажды я побью ваш рекорд! — пацан робко протянул плакат и ручку.

Андрей хмыкнул и отдал мне пиво.

— Да ну! — усмехнулся он. — Прямо так и побьёшь мой рекорд?

— Побью, — гордо сказал парнишка. — Вы так здорово делаете… — тут же смутился и глянул на отца, — … в смысле, вы раньше могли… короче, я видео смотрел, где вы в Мадриде играли…

— Не в Мадриде, а в Барселоне, — поправляет другой.

— Нет, я про чемпионат…

— Мяч есть? — вмешивается Андрей.

— Что, с собой, что ли? — малой внезапно осип.

— С собой, конечно. Мы же не воздухом будем играть?

— Папа! — заорал мальчик, но его отец уже бросился к машине. На траве осталось его недопитое пиво.

«А мне можно с вами?!» — заголосили остальные пацаны.

— И вы тоже собираетесь побить мой рекорд? — смеётся Андрей. Почти хохочет, причём от души.

— Да! Все ваши рекорды побьём!

— Прямо-таки все! Тогда шнурки завяжите, футболисты.

Мальчики демонстрировали свои таланты, Андрей наблюдал с интересом, даже с азартом. Играл с ними, уводил мяч, дразнил. Не сюсюкался, честно хвалил, делал замечания. К ним набежало ещё детей, мальчиков и девочек. Разыгрался настоящий матч.

Казалось, Андрей про меня забыл, что было очень кстати, потому что я — стыдно признаться — спряталась за деревьями и плакала.

Нет, плакала — это не то слово. Рыдала так, словно прорвало водопровод, аж подвывала. Люблю Андрея настолько, что его прошлая боль выходит через меня чёрным ядом. Пусть выходит, главное, чтобы от него ушла. Если повезёт, останется только старый шрам, сухой и ровный. И будущее, полное смысла.

— Вот так всегда, вкладываешь в вас знания, обучаешь, а вы раз — и в декретный отпуск, — раздался ворчливый голос заведующей. Как она, спрашивается, меня нашла?

— Какой ещё декретный отпуск? Зачем?

Заведующая фыркнула и обняла меня за плечи.

— Что значит, зачем? Ты что, в институте акушерство прогуляла? Заведёшь ребёнка и уйдёшь в декрет.

— Я не собираюсь…

— Никто не собирается, милочка, но факт остаётся фактом: у нас постоянная текучка женских кадров. Ладно, не пугайся, мы без тебя переживём, да и Андрею твоему уже пора семьёй обзавестись. Вон, посмотри, как он с детишками возится.

— Мы с Андреем не…

— Вот тебе пудреница и носовой платок, приведи себя в порядок, а то детей напугаешь. Сама то смотрела футбольные матчи с его участием?

— Смотрела.

Чуть ли не каждый вечер смотрела клипы в интернете, даже научилась в футболе разбираться.

— А я больше теннис люблю. Пойдём, Лера, надо с салатов мух сгонять, а то все отправились смотреть футбол, а у нас тут полная антисанитария.

Мы вернулись на поляну и занялись салатами.

— Ты в городе недавно, а Андрей вообще только приехал, поэтому обращайся за советом, если что, — предложила заведующая. — У нас здесь и подростковая футбольная лига есть, и летняя школа вот-вот откроется, да и школьные чемпионаты каждый год. А хороших тренеров днём с огнём не сыщешь. — Поцокав языком, женщина посмотрела на меня проницательным карим взглядом. — Ты не подумай, что я вмешиваюсь в вашу жизнь, это я с чисто эгоистичными соображениями предлагаю. У меня четверо внуков, все, как один, бредят футболом. А тут в городе появилась своя собственная звезда, да ещё и человек хороший.

— Хороший.

Слёзы снова затуманили зрение, угрожая вылиться в очередную неуместную сцену.

— Вот и я вижу, что хороший. И дети у нас в городе хорошие, будущие звёзды. Ты посмотри на них, они же Андрея твоего боготворят, а он — их.

— Вижу. Я с ним поговорю.

— Нет уж, Лера, поверь мне, пожилой женщине, с такими мужчинами не разговаривают. Их толкать надо. Головой вперёд, как с обрыва. Впрочем, ты об этом знаешь, ведь сама только что его толкнула, — заведующая подмигнула, и я поневоле рассмеялась.

Точно, толкнула. Вот он, метод Седова в действии. Я столкнула Андрея с обрыва, и он летит. Да так, что загляденье.

Мы ехали домой молча. Не поссорились, нет, просто я слишком волновалась. Вроде всё прошло гладко, но вдруг Андрей разозлится, что я вмешалась?

— Спасибо, — сказал он, когда мы свернули с шоссе.

Вот оно, то самое «спасибо». Благодарность длиной в одно слово и целую жизнь.

— Не за что.

— На следующей неделе я, наверное, зайду к Кириллу в клуб. Он попросил. Будут набирать детей в летнюю школу, и я… посмотрю, короче.

— Угу.

— Забавные ребята.

— Угу.

Я забыла, кто из детей Кирилл, но это не имеет значения. Радость поднимается изнутри горячей волной. Вот оно, излечение Андрея, оно впереди. Теперь он больше не связан с Седовым и сможет навсегда помириться с прошлым. Стараюсь не выдать своих чувств, но еле сдерживаюсь. Броситься бы к Андрею на шею, расцеловать и разрыдаться. Но боязно. Прошлое научило осторожности.

Андрей кладёт руку поверх моей и чуть поглаживает. Переплетает наши пальцы, сжимает. Крепко. На моём запястье — шрам, белесый, тонкий, и Андрей гладит его большим пальцем.

Руку я разработала хорошо, только последние два пальца по-прежнему согнуты. Двигаются, но не в полную силу. Андрей массирует их, не сводя глаз с дороги.

— Если надоест программирование, сможешь стать массажистом, у тебя талант, — посмеиваюсь.

— А кто тебе сказал, что я собираюсь работать? — в тон отвечает он.

Ага, конечно, так я и поверила, что он не станет работать. Целыми днями зависает в компьютере, разрабатывая новые технологии для центра.

— Не веришь? — смеётся он. — Зачем мне работать? Я продал свою долю в прошлой компании, удачно вложил деньги в Адлибитум, да и жена у меня — хирург.

— Я не хирург!!

— Вот и замечательно. Значит, насчёт жены возражений нет. А я-то волновался, что придётся фигнёй маяться — уговаривать, на колени падать и вытворять прочие глупости.

Минутку… Что он сказал?

В глазах Андрея искрится смех и ещё что-то незнакомое, но настолько сильное, что я задерживаю дыхание.

Он достаёт из кармана кольцо и кладёт мне в руку. Белое золото. В центре — круглый камень, явно не стекляшка. Безумно красиво, строго и элегантно. А ещё очень быстро и неожиданно.

Андрей молчит. Задумчиво постукивает по рулю и не смотрит в мою сторону. Своеобразное предложение, как раз в его духе. Хмуро разглядываю полусогнутый четвёртый палец и примеряю кольцо. Вроде размер подходит, однако застывший сустав встаёт на пути преградой.

— Давай-давай, массируй палец, не ленись, — усмехается Андрей. — Я специально заказал, чтобы впритык было, и не смогла больше снять.

— Может, на другую руку? — вопрошаю с надеждой.

— Нет уж, для меня важен именно этот палец. Массируй!

Растираю сустав и с трудом проталкиваю кольцо на место.

Красиво.

— Я так и знал, что удастся, — усмехается Андрей. — Вам, женщинам, только покажи кольцо — вы себе полпальца спилите, чтобы натянуть его на себя.

Я улыбаюсь, не реагируя на провокацию.

— Крепко держится? — с улыбкой проверяет Андрей.

— Очень крепко.

— Это хорошо. Теперь есть, о чём рассказать твоим сотрудникам. Надо было сразу на пикнике это и сделать, а то я заметил парочку козлов, которые на тебя заглядываются.

— Да ну? Срочно скажи, кто. Может, сразу кольцо верну.

— Я тебе верну! — Смеётся, но с силой сжимает мою руку. — Завтра приду в центр, вот и объявим новости. Закажем торт… чай? Шампанское? Понятия не имею, что делают в таких случаях, но надо, чтобы все отпраздновали и запомнили, что ты со мной.

— Я и так с тобой.

— Знаю.

— Тогда почему торопишься? Всё же хорошо.

Недовольно хмурясь, Андрей следил за дорогой.

— Мне мало, — ответил через какое-то время. — Я очень долго ждал. — Повернулся ко мне и повторил внушительно: — Очень долго.

— Я тоже. Только не будем очень уж спешить, ладно?

Андрей чуть заметно кивает. Он знает, что дело не в недостатке чувств, ведь я — его до конца, до кончиков коротких ногтей. Проблема в других людях. Хочу, чтобы они оставались в стороне, подальше. Пусть мы будем только вдвоём, наедине. Боюсь вмешательства посторонних, жизнь научила.

Когда мы вошли в квартиру, Андрей сразу направился на кухню. Даже обувь не снял.

— Где твои таблетки? — шуршит газетами, отодвигает посуду.

— Какие ещё таблетки?

— Противозачаточные.

— Ты что, снова меня похищаешь?

Захожу на кухню и теряюсь в прошлом: Андрей копается в корзинке у чайника и находит таблетки. Воспоминания сворачиваются в животе болезненным клубком. Когда-то он пришёл в мою квартиру и забрал меня… нет, мне не больно. Мне больше не больно.

Андрей смотрит на таблетки, потом на меня.

— Ты любишь свою новую работу?

Ну и вопросы у него. Не иначе как дети мячом по голове ударили.

— Люблю.

— Отдохнуть хочешь?

— От отдыха никогда не откажусь. Что ты задумал?

— Вот и отлично. — Выбрасывает противозачаточные таблетки в мусорное ведро.

— Эй!

— Отдохнёшь в декрете.

— Чегооо? Отдохнёшь?? В декрете?? Слышала бы тебя Женя! Только мужик может назвать декрет отдыхом.

— Несколько минут назад ты согласилась выйти за меня замуж. У нас будут дети, Лера. Много детей.

Вроде говорит с улыбкой, но в этой провокации слишком много правды. Андрей проверяет, насколько я уверена в своём решении.

— Поясни значение слова «много».

— В идеале я бы хотел иметь свою футбольную команду.

— В идеале ты признаешься, что только что пошутил.

— Хотя бы половину команды?

— Ты блефуешь, друг мой. Как дойдёт до дела, струсишь. Вспомни, как мы мучились с Гришей.

— Если ты про супермаркет, то мучилась ты, а не я.

— Только потому, что ты вручил мне ребёнка, а сам держался поодаль.

— Со своими детьми намного легче.

— Да ну?!

— Свою кровь легче понять.

— Ну-ну, удачи. В декрете будешь сидеть сам.

С каждой фразой Андрей подходит ближе. Обнимает меня, не сводя глаз с лица.

— Мы всё сделаем так, как ты хочешь, Лера. Только скажи. — Его слова перекликаются с воспоминаниями, настолько живыми, что захватывает дух. — Свадьба, медовый месяц, всё, что захочешь. Выбор за тобой.

— За мной? А ты собираешься участвовать?

— В медовом месяце — точно, остальное зависит от ситуации, — смеётся Андрей. — Если на свадьбу ты замотаешься в кубометры тюля и станешь похожей на меренгу, у меня, скорее всего, возникнут срочные дела.

— Десять минут назад я попросила тебя не спешить.

— Так я и не спешу. Я же не настаиваю, чтобы свадьба была завтра.

— Ты требуешь собственную футбольную команду детей!

— Если бы я спешил, мы бы их уже делали.

— Всех сразу?

— Если оптом, то будет легче.

— Ой, ждут тебя сюрпризы, ты и не поверишь, какие. — Трусь щекой о его грудь, вздыхаю. — Ладно уж, раз выбор за мной, то скажем так: предложение ты уже сделал. Не ахти как романтично, но зачту. На свадьбу соберёмся где-нибудь с Женей и моими родителями — и всё.

— Уверена, что этого хватит?

— Уверена, что и этого не нужно. Мне хватит тебя.

Андрей выдыхает, словно стряхивает с себя невыносимую ношу.

— Это хорошо.

— Что хорошо?

— Что ты не собираешься надевать громадное свадебное платье. А в остальном всё действительно будет, как ты захочешь. Веришь?

— На все сто. А как насчёт того, чего хочешь ты?

— Я уже это получил, а остальное — фигня. — Чмокнув меня в нос, Андрей потянулся. — Как же хорошо мы с тобой всё переиграли.

— Ага, даже встретились в лифте. Интересно, как долго ты в нём катался?

— Не поверишь, но нисколько. Я надеялся удивить тебя, когда приду на открытие, так что наша встреча была совершенно случайной. Кстати, о случайностях. Я уже несколько лет интересуюсь Адлибитум, а тут как узнал, что один из их контрактов в твоей больнице, то понял — судьба. Или снова случайность.

Как же, случайность. В случайности я больше не верю. Уж извините, жизнь научила.

* * *

Когда я пришла на работу на следующее утро, на посту заметила одинокую мужскую фигуру в белом халате. Стоит, листает историю болезни. Центр только открылся, больных ещё нет, поэтому непонятно, что незнакомец тут ищет. Подхожу ближе, чтобы проверить, и в этот момент мужчина, не поворачиваясь, каркает моё имя.

— Леонова?

— Да.

Заглядываю ему в лицо и тут же отступаю назад. Ох, блин. Нейрохирург, специалист по эпилепсии.

Натянуто улыбаюсь.

— Центр только открылся, заведующая будет позднее.

Ретируюсь в надежде, что он не заметит, но он щёлкает пальцами, подзывая меня обратно. Глаза всё ещё сосредоточенно сканируют историю болезни.

— Я к вам пришёл, — удивляет меня хирург. Откуда он меня знает, понятия не имею. Я стараюсь держаться подальше от нейрохирургов, назовём это странной формой самозащиты. — Пару недель назад вы прислали неврологам двадцатилетнего больного с необычными приступами.

— Да, помню. Поймали их на видео, пока он спал.

— Если у вас есть несколько минут, могу показать его новые записи. Очень интересный случай.

С неохотным «угу» веду его к компьютеру.

Хирург вводит пароль, и какое-то время мы обсуждаем больного.

— В пятницу утром поставим ему субдуральные электроды. — Повернувшись, хирург впервые смотрит мне в глаза. Его возраст не определить. Судя по седине и морщинам на лбу, за пятьдесят. Борода, усы, растрёпанные волосы — лица почти не видно. Только глаза, но они не выражают ничего особенного, кроме усталости.

Смотрит на меня так, словно проверяет, знаю ли я, что такое электроды. Самонадеянная заноза, вот он кто.

— Я рада за больного, он — отличный парень и уже давно мучается без диагноза. Если найдёте причину, избавите его от приступов.

Говорю очевидное, и даже под усами видно, как хирург недовольно кривит рот.

— Выкроите время в пятницу утром?

— На что? — вопрошаю тупо.

— Электроды, говорю, ему нужны. Внутримозговые. Вот и сделаем доброе дело, — излишне громко и почти по складам говорит он, намекая на мою тупость.

Сделаем?? Это он не меня ли имеет в виду?

— Вы сделаете, а я навещу его после операции.

— Ваш больной, вот вы и сделаете, Леонова, — недовольно пыхтит хирург. — А я помогу.

Наверное, он что-то перепутал. Слышал, что я хирург, вот и предлагает. Хотя как он может не знать, кто у них в больнице оперирует, а кто — нет?

— Спасибо, но я не оперирую.

— Тогда и я не буду, — он пожимает плечами, встаёт и собирается уходить.

Это ещё что за бред?

— Простите, но у меня после аварии повреждена рука. Теперь я работаю в новом центре…

— Заключение писали левой рукой?

— Да.

— Судя по вашей писанине, Леонова, вы — левша. Не придраться ни к одной букве, почерк в разы лучше моего. Судя по тому, что я о вас слышал, вы — кремень и безупречно справляетесь обеими руками. Судя по отзывам вашего врача, вы одержимы реабилитацией. Сомнология — это хорошо, но хирургия лучше.

— Вы не понимаете! Я никогда не смогу…

— Бросьте, Леонова! Это чисто женский подход к жизни — в первую очередь думать о том, что с тобой не так. Меня это бесит. Давайте, наоборот, подумаем о том, что вы сможете сделать. Сначала попробуем по мелочи — поможете мне поставить электроды, а потом посмотрим, что дальше. Я же не отнимаю у вас хлеб? Занимайтесь своей сомнологией, сколько хотите.

— Не отнимаете.

— Тогда в чём дело? Хотите оперировать?

Гортань сжалась с такой силой, что не могу дышать.

— Да, — отвечаю с трудом.

— Вот и врач говорит, что он вам упражнения назначает, а вы всё узлами балуетесь, — засмеялся хирург. Жаль, что не видно его лица, ведь так хочется понять, о чём он думает.

Только бы не жалость. Если Ярослав Игоревич с ним связался и попросил о любезности, типа: «Пустите болезную в операционную хотя бы зажим подержать», — то я… я не знаю, что с ним сделаю… Сегодня же уволюсь и уеду.

— Вас попросили мне помочь? — спрашиваю напряжённым, сдавленным голосом, аж горло свело.

— Помочь? — удивляется хирург. Вроде искренне, хотя фиг разберёшь со всей этой порослью на лице. — Ваш больной попросил, чтобы вы ассистировали. Слышал, что вы — хирург, вот и высказал пожелание. Вы, видите ли, на него впечатление произвели. Сказал, что приятно иметь дело с человеком, который любит свою работу. Вот я и решил поинтересоваться, что это у нас за нейрохирург завёлся, который прохлаждается без дела. Не могу сказать, что я впечатлён, уж слишком вы нервная и подозрительная. Худшие женские качества, если хотите знать моё мнение. Но дам вам шанс — заполним пару бумажек для допуска в операционную и посмотрим, что там с вашими руками.

Надо же, как. Ведь действительно люблю свою работу, этого не отнимешь. Даже без операций, всё равно люблю. Из-за больных, из-за людей, их и люблю. Остальное — техническая сторона дела. И жизнь люблю, которая ко мне вернулась. Стала объёмной, словно была картинкой, а теперь — фильм.

Пытаюсь объяснить всё это, сбивчиво, торопливо. Кто бы знал, с чего меня вдруг прорвало, да ещё и в такой неподходящий момент.

К счастью, хирург быстро прерывает мою болтовню.

— Оперировать будем? — спрашивает настойчиво, и между бородой и усами прячется улыбка.

— Я не уверена… не знаю… — вдыхаю, чтобы набраться смелости, — будем.

— Вот и славно. Вокруг полно случаев, когда правши становятся левшами, да и вообще — поработаете со мной и узнаете: для меня нет ничего невозможного. Как и для людей, которые со мной работают.

О, какой знакомый характер! Если сбрить бороду и усы, обнаружу близнеца Ярослава Игоревича, не иначе.

— Спасибо.

— Загляните ко мне после работы часов в шесть. Подпишем бумажки и навестим операционную. Без свидетелей. Посмотрим, до чего вы дореабилитировались, и подготовимся к пятнице.

А то я не пробовала! А то я с инструментами не играла! Левую руку натренировала так, что и вправду, как левша. Правой могу помогать, сносно. Но всё равно ничего серьёзного сделать не смогу. Наверное, не смогу?

— Леонова! — почти крикнул хирург. — Предупреждаю, я — человек жёсткий, порой жестокий. Со мной легко не будет. Поняли?

Плавали, знаем. Мне вообще везёт на особо покладистых мужчин.

— Поняла.

— Если то, что я о вас слышал, — правда, будете и дальше оперировать со мной. Если захотите, конечно, я вас не принуждаю. Кстати, Леонова, навестите своего больного, он в двести седьмой палате. Будет уговаривать вас участвовать в операции. Если хотите, поломайтесь для приличия, вы же женщина, — усмехнулся, подмигивая.

«Я не женщина, я — хирург!» — эти старые слова больше не мои. Я настолько женщина, что не верится. Андрей запустил во мне мутацию невероятной силы. И вот — у меня появился второй шанс получить мою мечту, а я топчусь на месте. Не узнаю её, она как бы и не мечта вовсе. Любимое дело — да, призвание — да. Но без одержимости, которая раньше управляла моей жизнью.

Хирург внимательно следит за моими эмоциями и что-то пожёвывает. Только бы не бороду, а то мы не сработаемся.

— Можно спросить, зачем вам это? — спрашиваю, не сдержавшись. — Столько возни, аттестаций, документов, а потом ещё и следить за новым работником, причём дефектным. У вас ведь полный штат талантливых хирургов.

Он постоял, подумал, глянул по сторонам и начал расстёгивать рубашку. Убрал галстук в карман и, приспустив рубашку с плеч, обнажил уродливый шрам.

— Упал на горнолыжном курорте. Пришлось восстанавливать обе руки. Долго, муторно, страшно. Насмотрелись? Больше это обсуждать не собираюсь. Никогда, Леонова, понятно? Даже когда напьёмся. Жду вас после работы, вот мой номер телефона.

Кратко, чётко и никаких эмоций. Так и ушёл в расстёгнутой рубашке.

Сколько же нас таких, испещрённых шрамами, борющихся за своё счастье.

* * *

Пустые операционные пахнут одинаково — стерильностью. Владимир — так зовут хирурга — раскладывает инструменты на металлической поверхности стола. Где-то за кадром проплывают воспоминания, но я решительно их отгоняю.

Любовно поглаживаю инструменты, здороваюсь, а Владимир наблюдает за мной с едва заметной улыбкой.

— Покажите, что вы можете левой, а что — правой. Наложите пару швов на салфетку, поупражняйтесь с зажимами.

Следит за моими действиями, кивает. Потом выносит вердикт.

— Придётся поработать, но в связке с другим хирургом вы сможете делать очень многое. В пятницу и попробуем.

Владимир смотрит на меня слишком пристально, потому что чувствует мою неуверенность. Я и сама поражена настолько, что не знаю, что сказать. Ведь должна прыгать от радости, но словно что-то упирается во мне, не желая возвращения старой мечты. Дни и ночи в больнице, полное посвящение себя работе… вспоминаю свою прошлую жизнь и изумляюсь. Ведь я была по-настоящему счастлива, так откуда эти сомнения? Вот оно, моё прошлое счастье, лежит передо мной, предложенное щедрым, понимающим человеком. Бери — не хочу. Неужели я действительно не хочу?

— Леонова, я вам вот что скажу. Вы — хирург, хотите вы этого или нет. Не знаю и не хочу знать, что вас сдерживает, дело ваше. Однако поверьте: не сегодня и не завтра, может, и не в этом году, но ваши руки потянутся к работе. Поэтому задумайтесь о моём предложении. Параллельно занимайтесь, чем хотите, но поддерживайте в себе огонь, чтобы, когда он вдруг разгорится костром, вы не пожалели об упущенном шансе. До пятницы.

— До пятницы.

Владимир ушёл, а я осталась в операционной. Провела ладонью по белому кафелю стены, включила и снова выключила монитор, кивнула кособокому отражению в блестящем металле стола.

Потом улыбнулась и поехала домой.

Владимир прав, он во всём и полностью прав.

Но сейчас у меня есть дела поважнее.

Андрей сидел на диване, уткнувшись в компьютер.

— Ну что, будем делать? — спросила с порога.

— Что? — моргнул он, глядя поверх экрана.

— Как что? Детей. Всех сразу.

Как же это порой легко — сделать шаг, который перевернёт всю твою жизнь.

* * *

Есть вещи, которые я о себе не знала. Скажу больше: в годы одержимости работой я вообще ничего о себе не знала. Например, того, что захочу жить в пригороде в доме с резной печкой и настоящей баней. Или того, что на Новый год попрошу мужа подарить мне парник.

— Какой парник? — не сразу понял Андрей.

— Стеклянный. Для овощей.

Судя по тому, с каким недоумением он посмотрел на холодильник, муж никогда раньше не задумывался, откуда появляются овощи. Однако парник купил, причём сразу, а не на Новый год, и возился с ним в саду до самой слякоти. Превратил чуть ли не в стеклянный дворец. Мужик, сами понимаете, им только предложи что-то построить. Теперь вот гадаю, что буду делать с сооружением такого масштаба, в нём овощей можно вырастить аж на целую футбольную команду… Хотя…

Ещё я не знала, что мне настолько понравится быть беременной. То, что Андрей пришёл в восторг от моего растущего животика, не удивило, я читала об этом в журналах. Ага, женских журналах, я покупаю их в больничном киоске каждый понедельник. Подсела, как на наркотик. А вот моя собственная реакция на беременность поразила — не могу перестать улыбаться ни на секунду. Внутри столько счастья, хоть по кружкам разливай.

Я не знала, что я настолько женщина. До мозга костей.

С Владимиром мы подружились, да и с Андреем они сразу нашли общий язык. Ещё бы, характеры-то похожи. О прошлых травмах ни слова, а в остальном сошлись, словно мы все — друзья детства. Да и жена у Владимира оказалась на удивление приятной, мягкой женщиной, хотя с таким мужем другая и не ужилась бы. Вот и дружим семьями. Я так и работаю в новом центре, но оформилась на отделение к Владимиру на четверть ставки, чтобы хирургический стаж не прерывался. Оперирую с ним понемногу, разрабатываю руки. Знаю, что вы скажете: хирургом нельзя быть на четверть ставки, и вы, конечно же, правы. Однажды…

— Однажды ты загоришься, Лера, и тогда тебя всей больницей не потушить будет. А пока живи, как нравится, но не зарекайся, — сказал Владимир.

Я и не зарекаюсь. А насчёт горения — мы с Андреем так и горим. Как вспыхнули однажды в больничном лифте, так и продолжаем. Если выразиться словами Жени — торфяной пожар потушить трудно. Кстати, она переехала поближе к нам. Живёт в центре города, в квартале от больницы. Мы с Женей подружились, хотя она по-прежнему относится ко мне с опаской — вдруг обижу Андрея? Ещё бы, ведь она так и не узнала всей правды. Но в одном она оказалась права — мы с мужем горим друг другом.

Женя говорит, что переехала с одной целью: посмеяться над тем, как мы с Андреем будем справляться с ребёнком. Когда она заявила это в первый раз, муж фыркнул и сказал, что у него всё готово.

Женя — наивная душа — поверила уверенным словам деверя и посмотрела на меня с упрёком.

— Видишь, Лера, я же говорила, что Андрей для тебя изменится!

— Ты была права, — улыбнулась я, не желая выдавать наши маленькие домашние секреты.

И только когда Женя узнала, что именно подразумевал Андрей, сказав: «У меня всё готово», то посмеялась от души. Идеально выстриженный газон около дома, детские футбольные ворота и десяток мячей. Вот и всё, что Андрей приготовил к рождению ребёнка.

Когда Женя ушла, Андрей обнял меня и заставил посмотреть ему в глаза.

— Ты же знаешь, что я дурачусь, да, Лер? Как пьяный хожу, а всё от радости. Мы с тобой, ребёнок. Не привык я к счастью.

— Привыкнешь. — Голос ломается, но уверенно отвечаю на его взгляд.

— Ты не исчезнешь?

— Куда ж я с таким животом исчезну?

Андрей проводит губами по моим, как в наш первый, несостоявшийся поцелуй на даче. Тогда я искала спасения от тьмы, а теперь благодарю её за встречу с мужем.

— Ты же знаешь, Лера, что я всё сделаю. Всё, как ты захочешь. Знаешь?

— И родишь за меня?

— И ро… эээ… с небольшими исключениями.

— Небольшими?

Андрей насупился и притянул меня ближе.

— Эй, я серьёзно. Ты же знаешь, я всё сделаю. Буду ночами с ним не спать…

— Или с ней.

— Да с кем угодно. Буду менять эти… как их… пелёнки.

— Памперсы.

— И их тоже. Ты ведь знаешь, что я всё сделаю?

Что взять с беременной женщины? Расплакалась я. Как тут не расплачешься?

— Знаааююю, — завыла, а внутри такое счастье, что горячо.

— Ну, если знаешь, тогда хочу показать тебе кое-что интересное. Вот, смотри, что я нашёл.

Достаёт из портфеля каталог моторизованных машин для детей.

Будет нам развлечение, мало не покажется.

Кстати, мой белобрысый приятель с работы, которого Андрей так и обзывает «козлом», спрашивает про Женю чуть ли не каждый день. Увидел её в больничном кафе, когда мы водили Гришу на прививки, и запал не на шутку. Я попыталась рассказать об этом Жене, но споткнулась об её всё ещё больной взгляд. Ничего, заживёт, будем надеяться, что вскоре.

С Ярославом Игоревичем мы иногда созваниваемся. Оказалось, что они не знакомы с Владимиром, так что прошлый начальник действительно не вмешивался в мою жизнь. Всё это — случайность, одна большая невероятная случайность.

Когда я сообщила Ярославу Игоревичу о замужестве, он захохотал.

— Денисов? Футболист? Лера, ты серьёзно? Я же пошутил тогда, на обходе, когда сказал, что ты хочешь выйти замуж за футболиста.

— Вы помните о той шутке?

— Как о ней не помнить, это же был день операции Седова.

— Вам надо оракулом подрабатывать, будущее предсказывать.

Вот так сложилась судьба, сплела нас всех вместе, отсекая прошлое. А я ведь так и не знаю, как Андрей расстался с Седовым, и что делал во время нашего расставания. Мстил ли, кому, как. Однажды спросила и тут же засомневалась. Начав жизнь сначала, стоит ли ворошить прошлое?

— Судьба обо всём позаботилась, — ответил Андрей с заминкой. — Почти обо всём. Если будешь настаивать, я расскажу. Всю правду. Но хорошенько подумай, уверена ли ты, что хочешь об этом знать.

Уже почти сказала «хочу», но передумала. Поняла главное: что бы он ни сделал Седову и остальным, это ничего для меня не изменит. Раз уж муж не страдает угрызениями совести, то и я не стану. Для меня Андрей как был, так и остаётся вне правил.

На днях я вспомнила о послании Седова: «Мой сын не стоил такой жертвы». Вроде всё ясно: меня принесли в жертву, чтобы отомстить за произошедшее со Стасом. Но обо мне ли речь? Не верю, что Василия волнует моя судьба. Скорее, самой страшной жертвой стала для Седова-старшего потеря Андрея. Уж об этом он точно сожалеет.

Знаете, что непривычнее всего? То, что Андрей всё время улыбается. Работает в новой компании, а в свободное время тренирует детские команды. Боюсь сглазить, но счастье ему к лицу, оно выпустило из него прошлую боль.

А я… а что я? Вы и так знаете. Счастлива, конечно.

Наша первая встреча была странной, наш путь оказался тернистей обычного. Но я ни о чём не сожалею, смирилась с потерями и с прошлым. Потому что за всё это получила такую награду, что дыхание перехватывает.

Жизнь — ещё та головоломка, понатыкает скрытого смысла невесть куда, а ты потом мучайся, разбирайся. Столкнёт тебя с незнакомцем, от которого все мысли набекрень, и что делать? Вдруг это — судьба, вдруг — предупреждение, вдруг ещё что… Твоя так называемая вторая половинка.

Насчёт второй половинки: зря я в неё не верила. Кажется, всё хорошо, всё на месте, чувствуешь себя счастливой и цельной. А потом встретишь человека, который тебе предназначен, и в душе раскрывается острая нужда. Зияет, ноет.

Тогда и понимаешь, что никогда не была цельной, не знала, как плосок твой мир.

Любовь с первого взгляда — это риск. Это сильно, страшно. Сотрясение жизни.

Ломать привычки, обрезать старые связи, избавляться от недоверия.

Кромсать привычную жизнь, чтобы выкроить в ней место для странного незнакомца.

Думаешь, думаешь…

А думать-то и нечего, надо резать.

Верьте мне, я — хирург.

 

ВТОРОЙ ЭПИЛОГ

Хирург Велов любил дорогое вино, женщин и свою работу. Именно в таком порядке. К своей жене, Владиславе Степановне, он относился со снисходительной нежностью, ведь именно она многие годы сохраняла домашний уют, готовила, стирала и терпела хроническую неверность и перепады настроения мужа. А этих перепадов было вдоволь, особенно когда популярность хирурга Велова начала гаснуть, и перестало хватать денег на столь полюбившиеся развлечения. Трудно сказать, что послужило причиной карьерного спада, но скорее всего, простая лень. Ведь на поддержание успешной частной практики требуется много усилий, однако всю свою энергию хирург Велов тратил на вышеупомянутых женщин и дорогое вино.

Поэтому, когда всем известный и могущественный Василий Борисович Седов вызвал Велова к себе и попросил о любезности, отказать он не смог. Вернее, смог бы, но не захотел. Любезность оказалась намного более неприятной, чем ожидал хирург Велов, однако он справился на «ура». Стоило только притвориться, что он в своей обычной операционной, и ассистентка (и, по совместительству, любовница) Галочка подаёт ему нужные инструменты, как крики обезумевшей жертвы отошли на задний план. Подумаешь, порезал запястье орущей девице. Ну и что, что она — хирург? Зато как профессионально сделал, с минимальной кровопотерей.

А потом у хирурга Велова появились деньги. Много денег. И связи тоже появились, полезные и не очень. Не очень полезными были те, которые пристрастили его к белому порошку. Мужчина уже не молодой, хирург Велов любил насладиться лёгким химическим кайфом перед тем, как позвать Галочку в свой кабинет и заняться тем, что его скромная жена окрестила низменными развлечениями.

Всё шло очень даже хорошо, пока однажды в кабинет вместо Галочки не зашла полиция, а сама любовница, рыдая, обвинила хирурга Велова в том, что он, видите ли, продаёт тот самый белый порошок, причём делает это давно и активно и даже её, бедняжку, пристрастил к пагубной гадости.

Велов посчитал это обвинение нелепым и кощунственным, потому что, во-первых, он ни за что не стал бы тратить такую ценность на уже порядком опостылевшую любовницу. К тому же, он покупал порошок у её дальнего родственника. Посочувствовав его тяжкой доле, сотрудники полиции представили ещё ряд доказательств, в том числе показания свидетелей, и изумлённый (в очень неприятном смысле) хирург оказался в тюрьме. После долгих страданий и размышлений он пришёл к единственному возможному выводу: его подставили с таким мастерством, что за этим стоит кто-то из окружения Василия Седова, если не он сам. Это казалось немыслимым, ведь Велов обещал магнату оказать ещё много подобных услуг и никому не рассказал о небольшой операции на заброшенном складе. Однако других версий не имелось.

Месть была разыграна безупречно и имела для Велова долгосрочные неприятные последствия. Более того, профессиональной пригодности хирурга был нанесён необратимый ущерб. После непонятно из-за чего завязавшейся тюремной драки Велов очнулся с открытым переломом большого пальца правой руки. Как это случилось, он помнил с трудом, однако вероятность дальнейшей успешной карьеры была весьма низкой, ибо реабилитационные возможности тюремного лазарета не были рассчитаны на восстановление профессиональных навыков хирурга.

Увы и ах, но Велову осталось только посыпать голову пеплом и наслаждаться маленькими радостями, которые предлагала тюремная жизнь. А радостей этих было всего две. Жена, верная и преданная Владислава Степановна, навещала его и по возможности приносила домашнюю выпечку. Бывший хирург Велов пристрастился к персиковому пирогу и, несмотря на ограничения тюремной диеты, наел себе основательное брюшко. Второй радостью был поиск новостей о семействе Седовых, потому что в кой-то веки удача повернулась к знаменитому Василию Борисовичу своим морщинистым задом. Велов в упоении выискивал в прессе ненавистное имя, радуясь тому, как быстро и бесповоротно Станислав Седов, беспутный сын Василия, спускает великую ювелирную империю в унитаз. Вот пришлось продать Сибирские филиалы конкуренту, вот проигран огромный тендер, вот Станислава оштрафовали за нелегальные финансовые манипуляции. Газетчики сделали дружный вдох в ожидании покаяния Седова-младшего. В ответ Станислав «забыл» появиться в суде и улетел на гонки в Монте-Карло.

Империя Седовых крошилась на части с удивительной лёгкостью, как шербет. Как корабль, натолкнувшийся на айсберг.

— Хорошо, что у меня нет детей, — думал Велов, представляя мучения Василия Седова. Как же это страшно — стать свидетелем разрушения всего, что ты построил с невероятным трудом, причём не кем-то посторонним, а руками твоего собственного сына. Василий Седов не вмешивался, в прессе говорили, что здоровье не позволяет. Однако Велову казалось, что работа принесла бы меньше вреда здоровью Седова, чем поведение его сына. Других наследников у Василия не имелось, несмотря на череду молодых жён, оставивших след в его банковских счетах. Поговаривали, что был в его окружении ещё один близкий человек, которого Седов считал чуть ли не сыном, и что разрыв их отношений окончательно подорвал здоровье магната. Серьёзное было дело, вплоть до покушения. Кто этот человек, и что послужило причиной разрыва, Велов не знал, но не скрывал злорадства.

— Всё-таки есть в мире справедливость! — заверял себя бывший хирург, выключив новости и возвращаясь на тюремную койку.

-----

8 — Медуза Горгона — мифическое чудовище со змеями вместо волос.