1

«Дети, которые приходят в ваши дома с ножами в руках это ваши дети. Не я научил их этому. Вы научили. Большинство тех, кто пришли ко мне на старое ранчо, тех, кого я называю «семьёй», это – отвергнутые вами… Я сделал для них всё, что мог, я поднял их с мусорной свалки, я дал им новые имена и сказал им: «В любви нет ничего плохого»… Я представляю собой лишь то, что живёт внутри всех и каждого из вас… Я никогда не ходил в школу, так и не научился толком читать и писать, я сидел в тюрьмах, поэтому остался неразвитым, остался ребёнком, в то время как ваш мир взрослел. И вот я вгляделся в то, что вы создали, и не смог этого понять… И если бы я мог, я бы выдернул сейчас этот вот микрофон и вышиб бы им ваши мозги. Потому что именно этого вы заслуживаете, именно этого… Разве является секретом тот факт, что музыка призывает молодых подниматься на борьбу с истеблишментом? Музыка говорит с вами каждый день, но вы глухи, немы и слепы, вы не способны воспринимать её. И ещё многое… Вот дети и бегут от вас на улицы – и в конце концов всё равно натыкаются на вас!

Я хочу, чтобы вы знали – в моём распоряжении весь мир. Если вдруг я выйду на свободу, я устрою такое, что убийство Шэрон Тэйт покажется вам детской игрушкой…»

Хет-трик прочёл текст, отложил в сторону распечатку, снял очки, сделал приличный глоток из пузатой бутылки дорогущего французского коньяка, закурил сигару, подумал:

«В чём-то он прав. Если бы Гитлера в своё время приняли в Венскую академию живописи, то, скорей всего, и второй мировой войны не было бы. Общество пожинает плоды своего равнодушия к отдельно взятому индивидууму. То же самое и в случае с Чарльзом Мэнсоном. Если бы социум позаботился о нём ещё в детстве, уделил ему должное внимание, то отказ продюсера «The Beach Boys» записать альбом с его музыкой не разозлил бы Мэнсона настолько, что он пошёл на такое зверское убийство. Его, так называемая, «семья» даже не посчиталась с тем обстоятельством, что люди, которых они зарезали как свиней, не имели к этому долбанному продюсеру никакого отношения – просто дом был именно тот, где он жил, и всё. А убивали они их, распевая песни «The Beatles».»

Хет-трик отхлебнул из горлышка. Коньяк заполнял каждую клеточку, растекался по телу, внося в него покой и умиротворение. Всунул в рот сигару, втянул в лёгкие сладкий, расслабляющий дым. Нервы чуть-чуть успокоились. Но страшная картинка всё так же стояла перед глазами.

«Зачем мне надо было туда ходить? Шестнадцать колотых ран в беременной женщине. Беременной на девятом месяце. Жуткое кровавое месиво. А какая Шэрон была красивая! Может быть, у меня тоже, как у этого грёбаного маньяка Мэнсона, устраивающего вместо мирных демонстраций ужасные казни ни в чём неповинных граждан, нелады с психикой? Пощекотал себе нервишки, называется! Что теперь? Осталось только в фашистских концлагерях побывать и на средневековых пытках поприсутствовать. «Молот ведьм» на практике изучить.»

2

Вакханалия достигала своего апогея. Семьдесят восемь обнажённых девушек (брюнеток, шатенок, блондинок), упившихся вином и шампанским и нанюхавшихся наркотика, уже потихоньку стали разбиваться на пары и прямо на траве заниматься лесбийской любовью. Отдельные, особо уторчавшиеся, занимались любовью втроём, вчетвером, а то и вшестером. Только ноги в белых гольфах и чёрных лёгких кроссовках выглядывали из груд шевелящихся тел. А на газоне то тут, то там валялись брошенные белые велосипедные шапочки.

Фредди, сперва появившийся в образе королевы Англии, а потом избавившийся от жаркой горностаевой мантии и парика и превратившийся в японскую гейшу, теперь скинул с плеч и расшитое цаплями кимоно, оставшись лишь в стрингах. Правда, золотая корона опять красовалась на его буйной персидско-индийской головушке. Кокетливо улыбаясь, он заигрывал с огромным нигерийским негром, одним из тех, кто, изображая рабов, три часа тому назад вынесли его на носилках к восторженно кричащей толпе. Ещё один негр, комплекцией поскромнее, чем его сотоварищи-носильщики, постоянно торчал у Меркьюри за спиной, обмахивая его страусовым опахалом.

Помимо семидесяти восьми велогонщиц (видимо, их количество соответствовало году на календаре), присутствовало девятнадцать трансвеститов, тринадцать карликов, столько же монашек и семь факиров. Плюс я, изображавший из себя официанта. И не только изображавший, но и реально подносивший присутствующим хрустальные бокалы, до краёв наполненные шампуниевоподобными жидкостями.

Китайские фарфоровые тарелки с едой на столиках в пёстрых шатрах были опустошены, вино и шампанское выпиты, исполинский торт (в виде пениса-велосипеда) со взбитыми сливками, шоколадом и марципанами съеден, белый порошок с серебряных подносов вынюхан. Все фокусы факирами были продемонстрированы, все фейерверки запущены. Единственно, музыка никак не могла умолкнуть, снова и снова через колонки проигрывалась одна и та же песня – «Bicycle Race».

Пора было уходить. Обстановка складывалась взрывоопасная. Тем более, что карлики, так же, как и я, выступавшие в роли официантов и угощавшие гостей чистым колумбийским кокаином, и сами основательно расширили себе сознание и как-то странно на меня поглядывали своими осоловевшими глазками – того и гляди навалятся гурьбой, не отобьёшься. Некоторые из них уже начали снимать с себя камзолы, сплошь усыпанные перламутровыми пуговицами, и разминаться. Я представил, как они набрасываются на меня и острыми чёрными коготками до крови расцарапывают мою белоснежную рубашку. По-моему, они заподозрили во мне переодетого журналиста.

Свою спутницу я нашёл в самом углу лужайки. Под кокосовой пальмой. В объятиях трансвестита. Он погрузился лицом в большущие сиськи Анфисы и что-то там бормотал ей насчёт миллиона долларов. Анфиса уже в Москве, до «тайм-транспортировки», была на взводе, а тут она окончательно слетела с катушек, решила похулиганить: на велосипеде врезалась в шатёр, толкнула в торт карлика, факиру подожгла тюрбан.

– Валим отсюда, Анфиска, – приказал я ей, – давай руку.

– Ну, кисюня, – заканючила она, – останемся ещё хоть на немножко, здесь так клёво, лучше, чем в Барвихе.

– Чехова, что я сказал?

Я оторвал её от еле живого трансвестита и потащил к воротам. У ворот валялась целая гора велосипедов. Семьдесят восемь штук, надо полагать. Я вынул из заднего кармана брюк мобилку и обернулся. Фредди и огромный негр занимались любовью. Карлики спаривались с монашками. Факиры – с велосипедистками. Трансвеститы в основном бродили, наблюдая. Закольцованная песня «Bicycle Race» продолжала орать из динамиков. Пьяная Анфиска в ухо мне подпевала: «I want to ride my bicycle, I want to ride my bike, I want to ride my bicycle, I want to riding, where I like (Я хочу ездить на моём велосипеде, я хочу ездить на моём велике, я хочу ездить там, где я хочу)».

Над виллой привязанный к земле канатами и снизу подсвеченный прожектором парил полосатый, как зебра, воздушный шар с красно-розовой надписью на боку – «JAZZ».

На Вирджинских островах вовсю шла вечеринка Фредди Меркьюри в честь выхода нового альбома «Queen».

3

– Оператор?

– Да, Артём. Я вас слушаю.

– Откуда вам известно моё имя?

– Как же мне его не знать? Я координирую этот проект.

– Какой ещё проект?

– Проект «Телефонная будка».

– Так, значит, я участвую в проекте?

– Конечно.

– А меня кто-нибудь спросил, хочу ли я в нём участвовать?

– Если бы спросили, не исключено, что вы бы отказались, а ваша кандидатура нам очень подходила. Вас выбрал компьютер.

– Чем я ему так понравился?

– Живёте уединённо, не имеете родственников, по возрасту подходите. И так далее. Для чистоты эксперимента это как раз то, что нужно.

– В чём смысл эксперимента?

– Не могу сказать. Потому что, какой же это тогда эксперимент? Ведь он ещё не закончен. Проект «Телефонная будка» продолжается.

– Ладно. А кто проводит эксперимент? Похоже, применяются какие-то новейшие технологии.

– Вы угадали. Это совместный проект Силиконовой Долины и Манчестерского политехнического института.

– То есть все появления из ниоткуда заказанных мной вещей это их ноу-хау?

– Абсолютно верно. Телефонная будка является приёмником-передатчиком.

– Мгновенная переброска на расстояние материальных объектов, я так понимаю?

– Вы правильно понимаете.

– Хорошо. И что же, только я один участвую в эксперименте?

– Эксперимент проходит по всему миру. В России кроме вашей установлено ещё двенадцать таких телефонных будок. В различных городах.

– Значит, моя будка – тринадцатая?

– Ну, если вы суеверный человек, можете считать её первой или седьмой. В зависимости от вашего счастливого числа.

– Угу. О’кей, оператор. Кстати, как мне к вам обращаться? Имя у вас имеется?

– Лучше всего, если вы будете называть меня просто оператором.

– Ну, что ж. Тогда такой вопрос. По окончании проекта вы вернёте себе назад, полученные мной деньги?

– Всё, что вы попросили и ещё попросите, останется у вас.

– То есть пока не закончился эксперимент, можно грести деньги лопатой?

– По секрету скажу вам, те двенадцать россиян, что с вами участвуют в проекте, только тем и занимаются, что требуют у будки деньги. Дальше первой опции они не продвинулись. Вы единственный, кто позвонил оператору.

– А долго ещё продлится эксперимент?

– Этого я тоже вам сказать не могу.

– Ладно. Хорошо. Есть ли какие-нибудь дополнительные опции у будки кроме указанных?

– Чего бы вам хотелось?

– Могу ли я, например, наказать тех людей, которые так или иначе обидели меня?

– В принципе это можно устроить. Будка позволяет исполнить многие ваши сокровенные желания. Даже побывать в прошлом и встретиться с интересующим вас человеком.

– Правда? Ого! Машина времени! Можно перемещаться и в прошлое, и в будущее. Вот здорово!

– Только в прошлое. Будущее ведь ещё не наступило. Для путешествий в прошлое есть одно обязательное условие.

– Какое?

– Там нельзя ничего менять.

– Понятно… А такой вот вопрос.

– Давайте.

– Летела стая, совсем небольшая, сколько было птиц и каких?

– Не понял вас. Какая стая?

– Совсем небольшая. Сколько было птиц и каких?

– Не понял.

– А я вообще с живым человеком разговариваю или с компьютером?

4

Лунный пейзаж был как настоящий. На стенах павильона висели огромные цветные фотографии лунной поверхности, сделанные 40 лет назад, во время экспедиций «Аполлонов». Все фотографии отражали особенности лунного рельефа, и только одна была исключением – классическая фотография Эдвина Олдрина, в белоснежном скафандре стоящего на поверхности Луны и глядящего в объектив фотоаппарата. Естественно, лица Эдвина видно не было, а в чёрном стекле светофильтра его шлема отражалась фигура Нила Армстронга и часть угловатой конструкции посадочного модуля.

– «Спайдер Машина» – абсолютно автономная, – рассказывал Фриц. – Даёшь ей конкретное задание, а как его выполнить, она сама решает. Наша «Паучиха» обладает разумом.

– Так уж и разумом, – усомнился Ричард.

– Можно проверить, – Фриц обещающе улыбался.

– Ну что ж, – Ричард на минуту задумался, – …сделаем так.

Он вытащил мобильный телефон из внутреннего кармана тонкой шелковистой курточки с яркой круглой эмблемой и с надписью «Virgin Lunar» на груди и сказал:

– Задача следующая. «Spider Machina» должна найти эту вот штучку. Положи-ка её вон в ту яму, а сверху камнем накрой.

– Понятно, – сказал Фриц, всё ещё довольно ухмыляясь.

– Это первая часть задания, – добавил Ричард.

– А какая вторая?

– Потом скажу.

– Gut.

Главный инженер Бременского института искусственного интеллекта взял телефон, отнёс его в указанный Брэнсоном маленький кратер, надвинул на лунку один из валунов, в беспорядке разбросанных по лунному ландшафту, затем подошёл к компьютеру и что-то там над ним поколдовал.

«Spider Machina» действительно была похожа на паука. Никаких колёс, вместо них – восемь суставчатых насекомоподобных ног. Как только сигнал был получен, она довольно резво добралась до искомой точки, благополучно обойдя опасные провалы, встретившиеся ей на пути. Потом рукой-манипулятором освободила вход в воронку и вытащила оттуда телефон. Фриц при этом стоял рядом с Ричардом, не вмешиваясь в процесс, и продолжал улыбался.

– Замечательно, – сказал Брэнсон, – а теперь пусть «Паучиха» позвонит с моего телефона на твой.

Фриц улыбаться перестал. Он озадаченно поводил указательным пальцем по переносице, снова сходил к компьютеру и снова над ним поколдовал.

«Spider Machina» ничего не делала минут пять. Обдумывала ситуацию. Пальцы на руке-манипуляторе были слишком толстые, чтобы нажать на маленькие кнопки мобильного телефона. И когда уже Брэнсон готов был колкой шуткой поддеть Фрица, «Паучиха» вдруг совершенно неожиданно двумя пальцами, как плоскогубцами, перекусила кончик одной из антенн, торчащих из её кубической головы, а потом подняла из пыли тонкую проволочку и именно ей начала отыскивать в меню номер телефона своего хозяина.

5

«Чем ты лучше чудовища-Мэнсона? Да ничем, ты такой же убийца, как и он. Но я же никогда не убивал женщин. Ну и что? Ты даже хуже его. Почему это? Потому что ты убивал по приказу. Тебе приказывали, ты убивал. Тебе приказывала партия, тебе приказывала власть. А ему никто не приказывал. Он был сам по себе. Ты ведь играл в чужие игры, обслуживал систему. Я такая же жертва, как и Чарльз Мэнсон. Я продукт извращённого общества. Общества, имеющего двойную мораль. Общества, которое, с одной стороны, восхваляет убийство, а, с другой, осуждает. Чингисхан, Наполеон, Мао Цзедун, Сталин – все они убийцы, а общество возвело их в ранг выдающихся исторических личностей. Только Гитлер со своими газовыми камерами и крематориями выпадает из этого списка. Не было бы «фабрик смерти», наверняка, памятники бы в его честь понаставили. Люди всегда занимались убийством: убивали себе подобных, убивали животных. Они едят мясо меньших братьев своих, покупая его в магазине, и при этом чувствуют себя непричастными к убийству, поскольку сами убийством не занимаются. По этому поводу хорошо сказал Оззи Осборн: «Я бы хотел открыть ресторан. И каждый раз, когда клиент заказывал бы бифштекс, я бы приводил живую корову и резал бы её у него на глазах». Люди убивают каждый день. И каждый день рекламируют убийство. Разве Роман Полански, снимающий фильмы о насилиии и жестокости, косвенно не содействовал банде Мэнсона, зверски убившей его жену?… Чёрт!»

Он неловко взялся за бутылку, и та, выскользнув из руки, упала набок, расплескав остатки коньяка на стол. С полированного дерева коньяк струйками потёк на персидский ковёр. «Хрен с ним, – подумал Хет-трик, – сейчас ещё закажу. Будка даст мне, что пожелаю.» Он оглядел преобразившийся ангар. Здесь было всё для комфортного проживания холостого мужчины: диван-кровать, два стула, стол, электрообогреватель, кухонная плита, холодильник, санузел, душевая кабина, ковёр, кондиционер, торшер, телевизор, компьютер. Пачки денег и золотые слитки ему пришлось вернуть через функцию «Оператор». Чтобы не мешали. А вот целый магазин игрушек, тоже оставшийся после Аналитика, Хет-трик развёз по детским домам. Он туманно посмотрел на телефонную будку, из открытой двери которой выглядывали скомканные, брошенные им впопыхах вещи образца 1969 года. Вернувшись из Лос-Анджелеса, он сразу же отправился в душ, словно хотел отмыться от той грязи, в которую давеча довелось окунулся.

«А ведь Аналитика никто не приказывал тебе убивать. Тут ты с Мэнсоном одинаков. Зачем ты его убил? Из-за выгоды, из-за корысти? Аналитик сошёл с ума, он мне был бы только обузой. Он уже самому себе был не нужен… И всё равно не я монстр и не Мэнсон. Чудовище, порождающее чудовищ, – это само общество. Тварь-матка из фильма Джэймса Камерона «Чужие».»

6

Лизавета всегда хотела стать королевой. Правда, с фамилией ей не повезло. В девичестве она носила фамилию, которая не только не была благозвучной, но и оскорбляла её обладателя. Фамилия у Лизаветы была Педерашко. В детстве это обстоятельство не имело особого значения, а вот, как девочка подросла и стала девушкой, тут-то и возникли проблемы. Одноклассники дразнила её до слёз. Поэтому при первой же возможности Лизавета выскочила замуж. Мужа она не любила, а выбрала его себе главным образом из-за очень подходящей фамилии – Царский.

Став Елизаветой Царской, выпускница института иностранных языков прекрасно понимала, что даже с такой роскошной фамилией ей до настоящей королевы Англии, до королевы Елизаветы, ещё ой как далеко, и поэтому она решила сделать следующий шаг к своей заветной цели – развестись и выйти замуж за иностранца. С первой половиной задачи она справилась великолепно, отобрав при разводе у бывшего мужа однокомнатную малогабаритную квартиру. А вот выйти замуж за иностранца оказалось не таким-то уж и простым делом. Поскольку, во-первых, Лизавета была некрасива, и богатые иностранцы не обращали на неё никакого внимания, а, во-вторых, те иностранцы, которые всё же обращали на неё внимание, были, как правило, альфонсами.

Во время знакомства с Артёмом Лизавета работала в школе скромной учительницей английского языка, ненавидящей весь мир: своих родителей – за то, что те имели такую дурацкую фамилию и за то, что она родилась некрасивой, правительство – за то, что оно платило ей нищенскую зарплату, мужчин – за то, что те её не любили, и королеву Англии – за то, что та была королевой Англии, хотя на вид почти ничем не отличалась от престарелой матери Лизаветы.

После успешной продажи «Человека с лампочками» ещё одна невероятная удача улыбнулась мисс Царской. Ей наконец-то посчастливилось познакомиться в Сети с симпатичным богатым англичанином, с которым у неё завязалась длительная любовная переписка. Лизавете нравилось всё: внешность англичанина (он даже был чуть-чуть похож на Джеффа Линна), его хобби, его двухэтажный дом, его автомобиль, его туристический бизнес, а, самое главное, то, что он приходился дальним родственником некоей Кэролайн Фрэйд, ставшей относительно недавно женой Чарльза Спенсера, который в свою очередь являлся – о, боже! – братом покойной принцессы Дианы.

Такой уникальный шанс выпал в жизни Лизаветы впервые. И она готова была на всё, лишь бы приблизиться к особам королевской крови, то есть к своей мечте. Единственное препятствие заключалось в том, что наученная горьким опытом общения с мужчинами она решила перестраховаться и выслала своему любимому не настоящую свою фотографию, а обработанную на компьютере подделку. Англичанин, конечно же, влюбился в присланное ему фото. Но на самом деле для того, чтобы соответствовать представленному на нём изображению, Лизавете необходимо было снова посетить пластического хирурга, ранее уже придавшему её формам некоторую соблазнительную округлость, а денег у неё на эту операцию пока ещё не было. И она их собиралась взять ни у кого иного, как у Артёма.

7

– «Каждый раз, когда мы сворачиваем доллар в трубочку, мы душим президента.»

– Нормально.

– А вот ещё. «Деньги можно швырять на ветер, пока ветер дует в твою сторону».

– Неплохо.

– «Зачем мне изучать эту грёбаную математику, если у меня достаточно денег, чтобы купить себе грёбаный калькулятор?»

– Оригинально.

– Но это так, для затравки. Сейчас поинтереснее прочитаю. «Библия – важнейшее литературное произведение, но когда люди умирают за слова, написанные на бумаге, – это странно и опасно!»

– Угу. Это уже посерьёзнее будет.

– А как тебе такое высказывание? «Война христианства с дьяволом всегда была борьбой с самыми естественными человеческими инстинктами – потребностью в сексе, насилии и самодовольстве – и отрицанием принадлежности человека к миру животных. Идея рая – это просто христианский способ устроить на земле ад.»

– Церковники на него не обиделись?

– Папа Римский предал анафеме.

– Прекрасно. Нынешний Папа предаёт анафеме рок-музыканта, а во время второй мировой тогдашний Папа с Гитлером дружит.

– Нет, тогдашний Папа с Гитлером не дружил, хотя к фашистам относился лояльно. Приятелем Гитлера был муфтий Иерусалима. Но не всё так однозначно. С одной стороны, тысячи католических священников в концлагерях сидели, а, с другой стороны, высокопоставленные чиновники Ватикана помогали скрываться от правосудия нацистским преступникам, в том числе Адольфу Эйхману и доктору Йозефу Менгеле.

– А ты в курсе, что на оккупированных советских территориях при поддержке немецкого командования открылись десятки тысяч церквей?

– В курсе… Я тут недавно выяснил, за что именно католическая церковь судила Галилео Галилея. Оказывается, его утверждение, что Солнце неподвижно стоит в центре мира, а Земля движется вокруг Солнца, прямо противоречило Святому Писанию, где говорится совершенно обратное.

– То есть библия не в курсе, что Земля вертится.

– Выводы относительно компетентности «единственного истинного учения» напрашиваются соответствующие. Но мы отвлеклись. Напоследок ещё одна цитата Мэнсона: «Почти все, кого я встречал в своей жизни, не понимали, что сатанизм состоит не в ритуальных жертвоприношениях, раскапывании могил и поклонении дьяволу. Дьявол не существует. Сатанизм – это поклонение самому себе, потому что только ты ответственен за свои собственные добро и зло».

– Верно подмечено… Вообще, Саша, ты меня удивил. Я полагал, что кроме истории третьего рейха, ты больше ничем не интересуешься.

– А меня удивил Мэрилин Мэнсон. Ведь музыку его я терпеть не могу. А ещё удивил ты. Не думал я, что так быстро восстановишь своё материальное положение, найдёшь высокооплачиваемую работу, долг мне вернёшь. Ты свои вещи у Рок-н-ролла выкупил?

– Не успел. Умер Рок-н-ролл…

– Да ты что!

– От разрыва сердца. Пришёл он как-то раз домой, а всё его годами нажитое имущество исчезло. Расстроился он и умер.

– Нашли воров?

– Странное дело. Ни взлома, ни отпечатков пальцев. Ничего обнаружено не было.

– Ситуация… Белые тапки – эмблема печали. Слышь, Арт, а что с телефонной будкой? Чем история-то закончилась?

– Ничем. Я будку вместо шкафа использую.

– Прикольно. Ну, ладно, спасибо, что позвонил, поздравил с юбилеем. Юбилей – репетиция похорон.

– Ха-ха-ха! Как появишься в городе, заходи. По стаканчику опрокинем… Эй, погоди, не отключайся. Забыл тебя спросить. Если бы у тебя была машина времени, и ты бы встретился с Гитлером, какой вопрос ты бы ему задал?

– Какой вопрос? Почему он в сорок третьем не заключил мир со Сталиным? А зачем тебе?

– Просто хотел узнать.

8

К трём часам ночи они закончили съёмки Крабовидной туманности и пошли отдыхать. Поскольку в журнале наблюдений время с трёх до пяти значилось, как резервное, и никаких дополнительных программ на этот период там запланировано не было. Оба они, обсуждая новые возможности телескопа в связи с установкой на нём мультиобъектного спектрометра ближнего инфракрасного диапазона во время недавнего техобслуживания

«Хаббла» экспедицией «Discovery», удалились в соседнюю аудиторию, а я остался в аппаратной, потому что был так потрясён панорамой глубокого космоса, что спать мне пока не хотелось.

Я приготовил кофе, устроился во вращающемся кресле за рабочим столом и посмотрел на экран монитора. Там вместо далёкой Крабовидной туманности теперь был сектор неба, видимый астронавтами с борта «челнока». Ничего интересного. Я представил, как это будет потрясающе, когда я когда-нибудь в будущем в качестве шефа проекта по поиску внеземной жизни вот так же, как сейчас, буду сидеть за компьютером и одним нажатием кнопки управлять многотонным космическим глазом, висящим в верхних слоях земной атмосферы. Я представил, как отсюда, из университета Хопкинса, нацеливаю «Хаббл» на какой-то находящийся на расстоянии десятков световых лет участок вселенной и – о, чудо! – вижу инопланетный корабль на фоне россыпи разноцветных звёзд.

За стеной давно уже стихли разговоры моих руководителей, а я всё ещё не спал, воображая, каким бы мог быть на вид звездолёт пришельцев. Скорей всего, размышлял я, это будет никакое не «летающее блюдце» и совсем не такой корабль, который мне довелось видеть в фантастическом фильме Ридли Скотта, а, наверное, нечто совершенно другое. Но то, что я непременно пойму, несмотря на его внеземную конфигурацию, что это именно чужой корабль, в этом я был абсолютно уверен.

Я сидел в кресле за рабочим столом, пил кофе, мечтал о том, как прославлюсь, и как мне дадут Нобелевскую премию. И совершенно случайно обратил внимание на какое-то движение, происходившее на мониторе компьютера. Приглядевшись, я понял, что в поле зрения телескопа попал некий объект, летящий над Землёй. Мало того, навстречу ему двигался ещё один, аналогичный. Мне было прекрасно известно, что огромное количество спутников запускается в космос, поэтому я не удивился увиденному. Подумал только, сейчас вот они разлетятся, и я пойду спать. Но произошла странная штука – спутники не разлетелись, а столкнулись. Точнее даже не столкнулись, а… состыковались. Две светящиеся точки образовали одну, которая, что любопытно, не продолжила свой полёт, а повисла на одном месте.

Я знал, на какие кнопки нужно нажать, чтобы получше рассмотреть странное явление. Приблизив точку и наведя на резкость, я не поверил собственным глазам. Это действительно были два спутника. Один большой, продолговатый, с разными всякими полусферами и усечёнными конусами, а другой – маленький, почти идеально круглый, шарообразный. И что-то там между ними происходило, какой-то процесс. Что это за процесс я очень скоро понял. Потому что буквально через несколько минут от большого спутника не осталось и следа. Его поглотил маленький, скушал, так сказать, по кусочку. И, что самое удивительное, маленький спутник при этом сам не увеличился в размерах. Съев своего собрата, маленький спутник, как ни в чём не бывало, снова продолжил движение, исчезнув из поля зрения телескопа.

Что это было? Чему свидетелем я стал? Получалось, что по орбите Земли ходит спутник, который зачем-то съедает другие спутники. Но с какой целью? Загадка. Тем не менее, я не стал будить моих учителей, я не стал звонить в Центр космических полётов Гаддарда. Потому что подумал, а вдруг то, что я увидел, каким-то образом связано с секретными военными проектами NASA, и если это так, а, скорее всего, так оно и есть, то у меня, обычного студента-практиканта, которому, благодаря хорошим оценкам, посчастливилось поучаствовать в одном из научных экспериментов университета, могут быть большие неприятности, если я буду задавать лишние вопросы. И тогда мне не видать моей будущей Нобелевской премии, как не видать Крабовидную туманность невооружённым глазом.

9

– А ты здорово похорошела, – сказал Артём, – буквально расцвела. За время моего отсутствия стала ещё более желанной. Честно признаюсь, не ожидал.

Розовое облегающее платье очень шло Лизавете и сидело на ней, как на манекенщице. Заметно увеличившиеся груди и ягодицы выглядели довольно сексуально.

– Это я в фитнесс-зале занимаюсь и на особой диете сижу, – объяснила она.

Макияж хоть и придавал Лизаветиному лицу некоторую привлекательность, но до названия «симпатичное» оно явно не дотягивало.

– Я смотрю, ты и картину Торгерсона на самое видное место повесила. А какая роскошная у неё рамка! Удивила, ну просто удивила.

Лизавета повращала туда-сюда головой, потрясла мелкими кудряшками. Обольстительно улыбнувшись, сказала:

– Золотую рамку, между прочим, мне на заказ делали. Я цвет золота обожаю. Кстати, Артюша. Если бы рядом с «Человеком» поместить «Два лица», ещё лучше бы смотрелось. Я бы для «Двух лиц» серебряную рамочку купила.

Артём через соломинку отпил «кровавой Мэри», подумал: «А сколько лиц у тебя?», но от него Лизавета услышала совершенно другое:

– Если Солнышко будет тёплым и ласковым, то я ему и вторую картину подарю.

Лизавета подтянула чулок-паутинку, промокнула платочком губы, закурила длинную сигарету. По комнате начал расползаться ментоловый аромат.

– Если бы ты почаще ко мне заходил, то и тепла от Солнышка было бы больше.

«Обиженную из себя строит, сейчас я погляжу, что у тебя внутри на самом деле.»

Артём приложил к уху мобильный телефон, сказал:

– Алло, оператор. Моя девушка любит цвет золота. Пусть у неё на пальце появится золотое кольцо.

У Лизаветы сигарета вывалилась изо рта, когда её взор кольнул блеск бриллианта.

– Что? Откуда? Как ты это сделал?

И так слегка выпученные глаза Лизаветы стали вываливаться из орбит.

– Волшебный телефон, Лизонька. Исполняет любые желания, – гордо заявил Артём, вальяжно развалившись на диване.

– Разыгрываешь. Фокусы. Такого не бывает.

Лизавета глупо улыбалась, совершенно обалдев от внезапно появившегося на мизинце кольца

– Ещё как бывает. Секретные военные разработки англичан. Тайное оружие Джэймса Бонда. Нашёл у отца в сейфе. Сейф у него за книжными полками стоял, представляешь?… Сама попробуй. Пожелай чего-нибудь.

Артём отдал телефон Лизавете. Мобильник был красного цвета. На лицевой стороне вверху красовалось изображение золотой короны, ниже шла чёрная надпись – «Telephone».

– Куда нажимать?

– Тачфон, Лизонька. Кнопок нет. Я уже всё включил. Говори, что тебе надо. Оно и появится.

Сначала Лизавета попросила к кольцу бриллиантовые сережки, потом к бриллиантовым серёжкам ожерелье. Потом, когда перед зеркалом закончились охи и ахи, вошла во вкус и заказала настоящую царскую корону, обсыпанную драгоценными камнями, а потом… Потом она как-то виновато посмотрела на Артёма и тихонечко сказала:

– Хочу, чтобы Артём Комаров исчез из моей жизни. Пусть он убирается от меня к чёртовой матери, к чёртям собачьим, этот рыжий идиот.

И дико по-сатанински расхохоталась.

Но ничего не произошло. Артём никуда не убрался. Ни к чёртовой матери, ни к чертям собачьим. Как сидел он на диване, так и продолжал сидеть. В его руке тоже появился красный мобильный телефон, и он сказал в него всего лишь четыре слова:

– Оператор, опция номер одиннадцать:

Первым взорвался Лизаветин язык. Вытянулся намного длиннее её длинного носа и хлопнул, словно новогодняя петарда. Затем взорвались сиськи. Быстро увеличились до чудовищных размеров и разлетелись на мелкие кусочки. Обдав Артёма волной кровавых ошмётков. Затем взорвалась задница. Обе ягодицы лопнули, как два исполинских нарыва. Забрызгав поддельными внутренностями стену с поддельной картиной. А напоследок взорвались глаза. По максимуму вылезли из глазниц и брызнули слизью-сукровицей.

Лизавета, издав прощальный хрип, замертво грохнулась на пол.

Артём, вынув соломинку, отхлебнул большой глоток «кровавой Мэри», поглядел на бокал, громко сказал:

– Это же не «кровавая Мэри». Это же «кровавая Лиза».

И как-то нехорошо рассмеялся.