Это мы с отцом доставили их обоих в больницу.

Мы только что говорили о них. Отец уверял, что Зиновий останется ночевать на Песчаном острове, потому что он осторожен и в пургу не поедет. Я ему возразил, что не останется ни за что, потому что завтра воскресенье и должна прийти Таня.

Мы еще немного поспорили об этом. Отец делал на кухне книжную полку в подарок знакомым новоселам. А я сидел у плиты, дожидаясь, когда вскипит чайник. Ветер за бревенчатыми стенами прямо-таки бесновался, завывал, как гиена, и каждую минуту загонял дым обратно в трубу.

В кухне было довольно дымно и щипало глаза.

Когда постучали в дверь, я почему-то ужасно испугался и со всех ног бросился отпирать.

Так и есть — это был Зиновий. Он держал на руках Клоуна. Их совсем замело снегом. Зиновий едва вошел, положил Клоуна на пол. Я сам раздел Клоуна и перенес на папину постель. Я не понял, в сознании он или нет: глаза смотрели, но были какие-то неподвижные, словно он смотрел далеко. Ясно, его надо везти в больницу, мы здесь ничем не поможем.

Я только хотел это сказать, но, обернувшись, увидел, что отец хлопочет около Зиновия. Зиновий пытался улыбнуться, пошутить, как всегда, но не мог: обессилел.

Мы его раздели, дали выпить вина, того самого, которое приготовили к приходу Тани. Я снял с него сапоги и надел ему на ноги домашние шлепанцы, как вдруг услышал:

— Ты же обморозил руки! — воскликнул отец с ужасом. Я предложил растирать их снегом, но отец сказал, что это устарело — нужно, наоборот, тепло. Он налил в бак теплой воды и заставил опустить туда обе руки. Как я заметил, руки были очень бледные, словно у покойника. Отец стал их легонько растирать в воде. Парили, а когда осторожно вытерли чистой байкой, увидели, что руки покрылись сине-багровыми и фиолетовыми пятнами. Зиновий морщился, ему было больно.

Мы с отцом очень испугались за него. Тогда отец сказал:

— Пойду за машиной, надо их обоих в больницу.

Он быстро оделся и ушел. Я спросил Зиновия, обедал ли он. Он говорит: "Кажется, нет". Но есть не хотел. Еле я его уговорил выпить горячего бульона.

Я приготовил одежду, чтоб сразу всем одеться, как придет машина. Зиновий терпеливо ждал, сидя на табуретке и тяжело дыша. 338

— А где Радий? — спросил я нерешительно.

— Он мерзавец, — устало сказал Зиновий. Я понял все и ужаснулся. Бросившись к аптечке отца, я накапал валерьянки и дал Зиновию выпить. Просто растерялся чего-то, ведь Зиновий не терпел даже запаха валерьянки. Но он послушно, как давеча вино, выпил. Вряд ли он понимал, что пьет. Совсем ухайдакался, бедняга! Я подошел к Клоуну. Он так же смотрел далеко. На мой вопрос, как он себя чувствует, не ответил, только скривился, будто хотел заплакать.

Скоро подъехал отец. Шофер Костя Танаисов так и бросился к Зиновию.

— Что ты, парень, неужто поморозился? — Он со страхом осмотрел его руки. Мы быстро одели Зиновия. А Клоуна просто укутали в одеяло и внесли в вездеход. Когда их доставили в больницу, я отвел Костю в сторону и шепнул ему про Радия.

— Узнай, дома ли он, — попросил я. — А вдруг сбился с дороги? Надо тогда идти его искать, пока не замерз.

Костя сразу отправился искать Радия. Пока дежурная, молоденькая девчонка, хлопотала возле Зиновия и Клоуна, Костя уже вернулся.

— Ничего ему, стерве, не сделалось, лежит и курит! — шепнул он мне.

— Ты заходил к нему?

— Нет. В окно заглянул.

Скоро прибежала запыхавшаяся Сперанская. С ней пришли ее муж и Таня Эйсмонт. Но больных уже увели в палату.

Мы остались сидеть в приемной. Все молчали. Через час вышла Александра Прокофьевна, какая-то растерянная, будто побитая. Сперанский пытливо посмотрел на жену. Она сказала нам, чтоб все шли спать, пока ничего определенного сказать нельзя. Она же на всю ночь останется в больнице.

— Будет сделано все возможное, — привычно заметила она. Мы с отцом решили остаться. Сперанский стал настойчиво звать нас к себе.

— Пошли! — радушно приглашал он. — Татьяна напоит нас чаем. Посидим, покалякаем. Телефон же есть… Все равно мы здесь ничем не поможем — там сейчас всякие уколы, инъекции, вливания. Пошли?

Пурга заметно слабела.

— К утру совсем прояснит, — сказал Сергей Николаевич.

— На сердце только не проясняется, — горько заметила Таня. — Я не понимаю, что произошло? Почему Радий не хочет со мной говорить? Даже не отпер мне дверь…

Значит, она уже была у Глухова. Я помнил, что Радий живет в том доме, где и Сперанские.

Когда мы сняли шубы и отряхнулись от снега, все сели у неубранного стола: видно, они пили чай и не успели убрать. Я рассказал то, что узнал.

Сперанский ахнул и полез за трубкой, но не закурил.

— Мерзавец! Какой, однако, мерзавец! — повторил он вне себя. — Бежал, спасая собственную шкуру! Бросить беспомощного Клоуна на Зиновия…

Сперанский вдруг с негодованием взглянул на помертвевшую Таню.

— За него переживаешь? — почти грубо спросил он. Немного погодя он подошел к телефону.

— Это санитарка? Нюра, как только Александра Прокофьевна освободится, попроси к телефону. Поняла? Когда освободится! Что? Просила ей не звонить? Он задумчиво опустил трубку.

Так мы маялись в неизвестности еще часа два. Сперанский сам вскипятил чайник, заварил крепкий чай. Выпили по стакану. Я несколько раз незаметно взглянул на Таню… Татьяну Григорьевну. Теперь было видно, что ей 27 лет, никак не меньше. И я тоже подумал, за кого она переживает.

В первом часу Таня ушла. Сергей Николаевич принес нам с отцом одеяла и подушки.

— Ложитесь-ка вы спать, — посоветовал он, — а я дойду до больницы и узнаю, как там…

— Может, и я с вами? — попросился я.

— Нет, лучше я один. Постарайтесь уснуть, завтра день нелегкий.

Когда Сперанский ушел, я оделся и вышел во двор. Пурга уже стихла. Просто дул сильный ветер, и все. Даже месяц показался; он был на ущербе, мимо него неслись редкие облака. Похолодало. Я обошел дом и тихо подкрался к окну Радия — его комната была на первом этаже. Может, это было мальчишество, но мне хотелось на него взглянуть. Стекла уже почти замерзли, но один угол остался снизу. Занавески Глухов так и не задернул. И свет не потушил. Он сидел на кровати и мрачно смотрел перед собой.

Не хотел бы я быть на его месте…

Я вернулся в дом и лег спать. То есть разделся и лег, но мы еще долго говорили с отцом.

Нам было очень жаль Зиновия, но никак мы не предполагали того, что случилось потом. Мы думали: он полежит в больнице, подлечится, и все заживет. На гидрострое обмораживания случались часто. Я сам как-то, недоглядев, обморозил себе щеку: было синее пятно величиной с пятак. Долго болело.

На другой день весь гидрострой знал о несчастье. Об этом только и говорили. Все поголовно были в курсе событий и знали больше меня. Стало известно, что Александра Прокофьевна ошиблась, заподозрив Клоуна в симуляции, когда у него уже был перелом стопы, — рентген подтвердил это. Когда Клоун понял, что ему не дойти, он так испугался смерти, что у него случился шок.

Все восхищались Зиновием, донесшим на руках Клоуна.

Возмущались поступком Радия. Когда Глухов появился, его провожали недоброжелательными взглядами, а то и свистками. Он, видимо, струсил и, сославшись на простуду, сидел дома. Таню почему-то тоже все осуждали неизвестно за что! Но никто не думал о том, что Зиновий может лишиться рук. Даже врачи… сначала. Но на другой день к вечеру все определилось…

Мы сидели в кабинете главного врача: Сперанский, Таня, мой отец и я. Александра Прокофьевна, осунувшаяся и подурневшая, сидела за письменным столом, закрыв глаза рукой. Я вошел позже всех и думал, что у нее разболелась голова. Но, когда она опустила руку, понял с замиранием сердца, что она сейчас скажет что-то ужасное.

И она сказала:

— У Гусача отморожение четвертой степени. Уже появилась линия демаркации некроза… омертвение. Необходима ампутация обеих конечностей…

— Обе руки? — переспросил Сергей Николаевич, сильно побледнев. На жену он смотрел со страхом и жалостью.

— Обе. До локтей почти.

Таня заплакала, отвернувшись к стене. Я весь похолодел и взглянул на своего отца. Ведь он любил Зиновия, как родного сына. Иногда мне казалось, что он любит больше его, чем меня. Он его знал десять лет, а меня только год. Отец с усилием прокашлялся. Он казался спокойнее всех… дорого давалось ему это спокойствие.

— А что будет, если не ампутировать? — хрипло спросил он.

— Смерть от заражения крови. — У Александры Прокофьевны задрожали губы, но она тотчас сделала усилие и овладела собой.

— Я не могу ему сказать… не могу! — с каким-то даже удивлением вскричала она. — Хватит того, что ампутировать придется мне.

— Надо вызвать еще одного хирурга! — заметил Сперанский и потупился. Все долго молчали. Было что-то противоестественное в нашем бессилии, что невольно возмущало и подавляло. Как это пойти к веселому, доброму парню и сказать: тебе отрежут сейчас обе руки!

— Он не согласится! — неожиданно сказала Таня.

— Как же… — начала было Александра Прокофьевна и вдруг встала и отвернулась к окну, наверное желая скрыть слезы. Вошла медицинская сестра Екатерина Ивановна, маленькая, пожилая, энергичная женщина, черноглазая, с пышными седыми волосами, и сказала, что Зиновий хочет видеть Михаила Харитоновича.

— Пусть идет, — произнесла, не оборачиваясь, Сперанская. Отец поднялся и в задумчивости постоял среди комнаты.

Все смотрели на него, даже Александра Прокофьевна обернулась и тоже смотрела на него, должно быть думая то же, что и я: какой он большой и сильный человек, столько перенесший в жизни, но не сломленный. Бороду он так и не сбрил, хотя все собирался это сделать.

— Ну, что же… я сам поговорю с ним. — И пошел за медсестрой.

— Зиновий не согласится! — снова сказала Таня, — Вот увидите!

— У него же золотые руки! — заговорил Сперанский. — Добрые, ловкие, рабочие руки! Какая чудовищная нелепость!!!

— Во всем виновата я… — упавшим голосом произнесла Александра Прокофьевна. — Как я могла так ошибиться в диагнозе? Ведь у Клоуна была ярко выраженная маршевая стопа. Перелом плюсневых костей стопы. Вот к чему приводит предвзятость. Я не верила ему с самого начала, едва он вошел. Никогда не прощу себе!

— Во всем виноват Глухов, — зло возразила Таня. — Бросить товарища так безжалостно и подло!

— А он не считал их за товарищей, вот в чем вопрос! — неожиданно для себя сказал я. — Он не ушел бы, если бы вместо Клоуна и Зиновия были бы, к примеру, Сергей Николаевич или главный инженер. Клоуна ведь он за человека не считал… Зачем же Глухову рисковать из-за него своей драгоценной жизнью? Я уверен, что это так и было. Спросите у него сами.

— Все с него спросят! — угрюмо бросил начальник гидростроя.

За широким окном сумерки. Никто не поднялся, чтоб включить свет.

Над котлованом занялось зарево огней. Каждый вечер зажигались пятидесятиметровые светильники со множеством ослепительных прожекторов. Мимо окна прогрохотали самосвалы с бетоном. Бетон теперь везли день и ночь…

Зиновий Гусач, король трассы. Так все называли моего друга. Как же он будет без рук? Не знаю, сколько мы так сидели в молчании. Вошел отец и остановился в дверях.

— Зиновий отказался наотрез, — сказал он. — Я не смог его убедить.