Судно «Юё-мару» двигалось на юг вдоль тихоокеанского побережья острова Хонсю. На борту находилось двадцать два человека: пятнадцать курсантов и семь членов команды, включая капитана, старшего механика, первого помощника, радиста, инспектора из службы надзора и двух охранников. Девять заключенных, приписанных к палубной команде, по очереди занимали место у руля. В рубке постоянно находилось шесть человек: капитан Эда, радист, курсант-рулевой, курсант, следящий за показаниями радара и другими приборами, и еще двое читающих лоции. На второй день плавания очередь стоять за рулем выпала Кику, Яманэ следил за радаром, а Хаяси читал лоции.

Одной из учебных задач была спасательная операция в открытом море. Капитан Эда уточнил у Накакура, где они находятся. Тот ответил:

— 142 градуса 39 минут восточной долготы и 40 градусов 44 минуты северной широты.

И тут из динамиков донеслось:

— Человек за бортом справа по курсу!

— Человек за бортом! — крикнул Кику, заглушил мотор и резко повернул вправо.

Его учили, что прежде всего следует приблизиться к утопающему, но так, чтобы не поранить его вращающимся винтом. Для этого корма судна должна находиться на некотором расстоянии от утопающего. Сделав поворот, следует медленно двигаться, пока не будет установлен визуальный контакт. Потом бросить спасательный круг и, не упуская утопающего из виду, подойти к нему с подветренной стороны на расстояние двадцать-тридцать метров, потом заглушить мотор, чтобы позволить шлюпке медленно подойти к утопающему. Сейчас «утопающим» был большой красный мяч. Но он так и остался на месте, потому что тренировка пошла не так, как было запланировано. Кику не учел волны в открытом море и не сумел выполнить маневр, усвоенный им в условиях тихой бухты. В открытом море надо было повернуть судно так, чтобы волны били в левый борт. Но Кику развернул судно на сто восемьдесят градусов, отчего волна стала бить в правый борт, и теперь ему оставалось только наблюдать за тем, как судно удаляется прочь от мяча, символизирующего тонущего матроса.

— Что случилось, Куваяма? Какие-то трудности? — рассмеялся капитан.

— Я и не думал, что море может так сильно штормить, — ответил Кику.

Эда приказал Хаяси посмотреть последнюю сводку погоды.

— Над островами Бонин сохраняется область высокого давления. Ветер южный. Над Южной Сибирью формируется антициклон, который будет перемещаться на юг.

Выслушав сводку, капитан Эда понимающе кивнул:

— При таких погодных условиях опасаться нам нечего.

— Кроме шквального ветра, — почти закричал Накакура, а радист начал передавать местную метеосводку:

— Приближается небольшой тайфун, который предположительно затихнет где-то к югу от Окинавы и не достигнет больших островов.

Дул легкий бриз, стайки летучих рыбок то и дело мелькали над поверхностью моря, в рубке стояла жара. Пот ручьями стекал на лоции, и Кику утирал лоб рукавом, не отрывая глаз от гирокомпаса.

На третью ночь они вошли в порт Ситигагама в префектуре Мияги и бросили якорь у дамбы, застроенной серыми складскими помещениями. Когда закрепили швартовы, по рядам заключенных пробежала дрожь возбуждения: сегодня им было разрешено принимать гостей. Те, чьи друзья и родственники заранее подали заявление, получили разрешение на часовое свидание сразу после ужина. Как только солнце зашло, родственники скопились на набережной. Охранники по списку проверили имена и анкетные данные. Наконец стали поочередно вызывать заключенных, и все, кроме Кику, сошли на берег. Яманэ встречала женщина с ребенком, очевидно жена. Хаяси ждала молодая пара — брат с сестрой или супругой. К Накакура приехала мать. Услышав свое имя, Накакура сначала заколебался, лицо его помрачнело. Падающий от фонарей свет превратил сцену свиданий в театр теней. Среди них Кику рассмотрел Яманэ, высоко поднимающего своего ребенка. Он наблюдал за силуэтами, когда рядом появился капитан.

— Что, чувствуешь себя одиноко? — спросил он. Кику повернулся и долго всматривался в загорелое лицо капитана.

— Кажется, им весело, — ответил он наконец.

— Мне говорили, что ты сирота, — сказал капитан. Отражение ночных фонарей играло на его лице. — Должно быть, тебе непросто. — Огни мерцали, отчего выражение его лица, казалось, постоянно меняется. — В жизни я знал двух сирот, — продолжал он, — обоим в юности пришлось нелегко. В те времена эти парни не могли получить работу в крупной компании просто потому, что у них не было родителей. Поэтому оба моих друга кончили плохо, все у них пошло наперекосяк. Говорят, что существует две категории сирот: одни всю жизнь бунтуют и борются со всеми, с кем сталкиваются, а другие обманывают и мошенничают. Интересно, к какой категории относишься ты?

Глубокий, хриплый голос капитана звучал довольно ободряюще. Соленые брызги несколько охладили разгоряченное тело Кику и сняли усталость от долгого плавания.

— Не знаю, — ответил он.

— И правильно делаешь! Тебе незачем это знать. К тому же и те, и другие в конечном счете чувствуют себя в равной степени одинокими.

Кику ничего не ответил.

— Посмотри, Куваяма, — продолжал капитан, указывая на фигуры стоящих на набережной. — Это и есть семья. У меня самого две дочери, скоро будет внук. Я знаю, что ты привык всего добиваться сам, но это не причина для того, чтобы не создать собственную семью. Куваяма, мой мальчик, вот что тебе нужно: создать семью, для которой ты будешь опорой.

Кику пытался отыскать среди силуэтов Яманэ, Накакура и Хаяси. Наконец высмотрел Хаяси: тот сидел на ограждении, болтая ногами, и рассматривал в свете фонаря какой-то листок, вероятно фотографию. Яманэ с ребенком на плечах помахал

Кику рукой..

— Кику! Иди к нам на минутку! — позвал он.

— Иди, иди, — сказал капитан, похлопав его по плечу.

Яманэ встретил Кику на берегу.

— Это мой сын, — сказал он, с гордостью демонстрируя ребенка. — Я хочу сделать из него настоящего моряка. Малышу не исполнилось еще и года, а он уже умеет плавать.

Яманэ широко улыбался. Кику наклонился и приложил ухо к крохотной груди ребенка. Малыш испуганно захныкал.

— Слышишь? — спросил Яманэ. Кику кивнул, и его друг принялся качать ребенка, напевая ему песню:

Я — моря малое дитя,

Пусть я в лесу расту,

Но моря слышу шум всегда…

Песня поплыла над толпой, и улыбка осветила лицо стоявшего на палубе капитана. Через пару строк он громко подхватил ее, и Кику тоже запел приглушенным голосом. Когда песня кончилась, раздались шумные аплодисменты.

Вдруг Кику заметил два ярких луча, стремительно летящих по шоссе. На миг выхватив из тьмы склады и серые стены и осветив темные силуэты на набережной, лучи исчезли. Всего на одно мгновение перед глазами Кику промелькнул красный «лендровер», и по влажной серой ночи над бухтой пробежала красноватая рябь. «Анэмонэ!» — воскликнул он про себя, вспомнив ее теплый, гладкий, изящно заостренный язычок.

Курсанты спали на простых койках, установленных на время похода в специальном отсеке трюма. Тюремный отсек площадью в шесть квадратных метров был забит койками в пять рядов по три яруса. Обитатели его пребывали в такой тесноте, что с трудом могли перевернуться с боку на бок. Остальные члены экипажа спали на палубе, а двое охранников сменяли друг друга на часах перед люком, ведущим в тюремный отсек. Этой ночью в трюме почти никто не спал — мешали жара и возбуждение, вызванное первым за долгое время свиданием с родственниками. Люк был оставлен открытым, но бриз внутрь не проникал. Заключенные лежали в мокром белье на влажных простынях, и одновременное дыхание пятнадцати пар легких с каждой минутой увеличивало влажность. Откуда-то снизу доносилось сдержанное рыдание. Кику, лежавший на третьей койке в среднем ряду, почувствовал, что Яманэ трогает его с соседней койки за плечо. Яманэ указал ему на Накакура: нижняя койка с правой стороны. Накакура плакал, уткнувшись лицом в подушку.

— Бабушка у него умерла, — прошептал Яманэ. — А он ее очень любил. Только что поссорился с мамашей! Бедняга!

Но Кику оборвал его, заявив, что проблемы Накакура его не интересует и ему хочется спать.

— Из-за жары спать невозможно, но если мы не заставим себя хоть часок покемарить, завтра нас ждет сущий ад.

Яманэ согласно кивнул. А Накакура все не мог успокоиться.

Ситигагама был конечным портом маршрута «Юё-мару». Отсюда корабль должен был возвращаться в порт приписки. Если уж совершать побег, то только здесь. Согласно плану, Анэмонэ должна была спрятать в разных местах по пути отсюда к Токио три машины. Оставалось только дождаться, пока все заснут. Вскоре Кику услышал в темноте, что все дышат ровно и глубоко. Но только он собрался встать, как вдруг осторожно поднялся Накакура. Когда он проходил мимо, Кику хлопнул его по плечу.

— Ты куда? — прошептал он.

— Поссать, — ответил Накакура, но поднялся мимо туалета по лестнице на палубу. Кику занервничал и разбудил Яманэ.

— Яманэ! Накакура хочет слинять. Надо его задержать.

Стараясь не шуметь, Кику встал с койки и полез к люку. Высунув голову, он увидел, что Накакура сидит на корточках в тени капитанского мостика и смотрит на охранника, который спустился на набережную поболтать с полицейским из береговой охраны. Иногда охранник бросал взгляд на судно. Рядом с Кику из люка высунулся Яманэ.

— Накакура, не делай этого! — зашипел Яманэ. Нахождение на палубе ночью приравнивалось к попытке бегства, что означало по меньшей мере автоматическое недопущение к сдаче экзамена по морскому делу. Даже на расстоянии было заметно, как вздымается и опускается спина Накакура. Спуститься на набережную так, чтобы этого не заметил охранник, было невозможно. Оставался еще один способ — соскользнуть с левого борта, но всплеск от падения в воду и покачивание судна тоже неизбежно привлекли бы внимание охранника. И тут Кику услышал рев мотора. «Дерьмо!» — выругался он про себя. Он знал, что Анэмонэ наблюдает за судном из расположенного где-то поблизости здания. Увидев Кику на палубе, она должна была как-нибудь отвлечь охранника. Наверное, по ошибке приняла Накакура за Кику! «Лендровер» остановился на дальнем конце набережной, и он услышал ее голос.

— Простите! В клубе моряков началась драка! — закричала она, и вскоре послышался удаляющийся топот. Пока он размышлял, что делать, Анэмонэ вернулась.

— Офицер сказал, что ему нужна ваша помощь, — старалась она убедить охранника поспешить на усмирение вымышленной драки, но так, чтобы он не успел разбудить сменщика. Похоже, это у нее получилось. Надо было шевелиться. Взять Накакура с собой, а потом…

Снова послышались торопливые шаги Анэмонэ. Он услышал, что охранник спрыгнул на дорогу. Кику решил: к чертям Накакура! Если не бежать сейчас, другого шанса может не представиться! Он готов уже был выбраться на палубу, как вдруг Накакура выпрямился и с криком «А-а-а-а-а-а-а-а!» сиганул через поручень в воду. Кику увидел, что в рубке зажегся свет, и укрылся в люке. В следующее мгновение из двери выскочили капитан и инспектор, а на набережной вновь появился охранник. Накакура, производя неимоверный шум, молотил ногами по воде и продолжал орать.

— Поздно! — пробормотал Кику, выползая на палубу.

Луч прожектора высветил Накакура. К этому времени Яманэ и Хаяси тоже выбрались из люка, но заметивший их на палубе охранник подбежал и велел спуститься вниз. Прежде чем нырнуть в люк, Кику увидел над ограждением набережной бледное лицо Анэмонэ. Сообразив, что парень в воде — не Кику, она стала оглядывать палубу и успела заметить отмашку, которую сделал ей Кику, прежде чем исчезнуть в люке. Она вернулась на дорогу к автомобилю и завела мотор. В тот момент, когда охранник захлопнул люк над головой Кику, тот услышал рев удаляющегося «лендровера» и голос капитана:

— Накакура, мать твою так! Хватайся скорее за крюк!

На следующий день отправление судна задержалось на четыре часа из-за допроса в полицейском участке и составления рапорта в Исправительный центр несовершеннолетних. Наказание Накакура было решено отложить до возвращения в Хакодатэ, однако все это время он обязан был провести в тюремном отсеке.

— Я вовсе не собирался бежать, — сказал он Кику, когда тот принес ему ужин.

Накакура рассказал ему, что обожал свою бабушку, а его мать терпеть ее не могла. Мать, бывшая медсестра, красила волосы и пользовалась дезодорантами, запах которых он не переносил. Вчера, во время свидания, мать, отвратно ухмыляясь, сообщила, что бабушка погибла в автокатастрофе, но, «к счастью», у нее была страховка, благодаря которой мать сумела съездить со своим новым дружком на Гавайи. Накакура, опустив голову, объяснил, что единственной целью его побега было убийство матери. Услышав это, Кику с трудом сдержался, чтобы не ударить его. «Из-за тебя, идиот, — подумал он, — сорвался мой побег. Другого шанса не будет. Теперь нас будут стеречь, как коршуны».

«Юё-мару» на большой скорости шел к Хакодатэ. Причиной спешки было не столько опоздание, сколько тайфун, который, вместо того чтобы стихнуть в районе Окинавы, изменил направление движения. Судовой радист постоянно передавал последние метеосводки. Капитан Эда был настроен на то, чтобы, несмотря на опоздание с выходом, вовремя достичь намеченного порта, ибо с той командой, что была на борту, не всякий порт мог дать ему пристанище.

Ливень еще не начался, и от тяжелых туч стало душнее и жарче. Низкое небо напоминало огромную металлическую крышку, покрытую ржавчиной и не способную отражать свет. Первым признаком надвигающегося шторма был вспенивший волны ветер, словно ворвавшийся в узкое пространство между тучами и морем. Сначала согретый жарким воздухом ветер казался теплым и ласковым, но вскоре резко усилился, чуть не сорвал флаги, подхватил сохшие на палубе робы и швырнул их на корму. Когда ветер на мгновение стих, курсанты почувствовали первые признаки морской болезни — казалось, что липкий кожный зуд просачивается внутрь их тел.

Из-за усилившегося ветра капитан, впервые за все путешествие, сам встал за штурвал. Сзади на них стремительно надвигалась свинцовая стена. Шквал настиг их, и корабль резко накренился. Море покрылось белой пеной.

Начался ливень. Он лил откуда-то сбоку, проникал под дождевики, вымочил всех до нитки. Казалось, ливень бичевал людей по голой коже. Всякий раз, когда судно взлетало на высокой волне, у Кику немела шея. Капитан отдал приказ приготовить якорь. Первый помощник велел курсантам спуститься вниз. В трюме они увидели Накакура, который, обхватив грудь руками, со стоном катался по полу. Вонь блевотины ударила им в ноздри. Курсантам было приказано лечь на койки и привязаться к ним, но сильная качка мешала забраться на койку. При очередном сильном крене один из курсантов поскользнулся на блевотине Накакура и упал. Горячий тяжелый воздух врывался в люк. Кику крепко ухватился за койку и попытался на чем-нибудь сосредоточиться.

Дыхание пятнадцати набившихся в тюремный отсек курсантов скоро смешалось с вонью. Казалось, этот мерзкий воздух прилип к коже, и ничего иного они уже не ощущали. У Кику онемела не только шея, но и лицо. Ни его кожа, ни голова ничего больше не ощущали, казалось, работали одни только внутренности. Курсанты валились на пол, стаскивали с коек простыни и запихивали их себе в рот. Кику держался. Его голова превратилась в сильнейший магнит, притягивающий к себе остальные части тела. Словно что-то попало в глотку, стоило чуть-чуть разжать губы, как кислая слюна текла по подбородку. Кику изо всех сил таращился в потолок, боясь, что, если опустит голову, желудок тут же вывалится наружу. Голая лампочка раскачивалась над ним, описывая дикие дуги, оставляя за собой ярко-оранжевый след. На одну оранжевую дугу накладывалась другая, и вот уже над головой Кику мерцала звезда. Потом она гасла и сменялась другой звездой. Кто-то блевал возле его ног. Выписываемые лампочкой узоры становились все более изощренными, и перед глазами Кику плясал теперь рой точек — оранжевых, зеленых, желтых. Разноцветные точки в глазах Кику стали казаться ему яркими ошметками блевотины. Кику захотелось оторвать себе голову-только бы успокоилось остальное тело.

Он с трудом осознал, что кто-то его зовет. Сверху, из люка, доносился голос:

— Куваяма! Яманэ! Хаяси! Наверх! В рубку! Ухватившись за койку, Кику перебрался через спины валяющихся товарищей и пополз к люку. Наверху он увидел, что из всех курсантов на ногах, кроме него, оставались лишь Хаяси, Яманэ и двое из команды механиков. Перебравшись по палубе к рубке, они нашли там первого помощника капитана — без сознания, с раной на голове.

— По местам! — скомандовал капитан и велел одному из них наблюдать за радаром, а другим — определять местонахождение судна с помощью системы «Лоран».

Под носом корабля одна за другой вздымались волны и разлетались на стеклянные нити под порывом ветра, окатывающим всех струями дождя и морских брызг. И все же выбравшиеся наружу курсанты были уверены в том, что наверху — под ветром, волнами и ливнем — куда лучше, чем в затхлом трюме. Здесь, под струями дождя, морская болезнь даже немного ослабла.

— Вот стервец! — пробормотал капитан. Корабль словно застыл на месте. Казалось, самое большее, на что он был способен, — это противостоять пытающимся его раздавить волнам. По радио передали штормовое предупреждение и призыв ко всем судам укрыться в ближайшем порту. Капитан приказал Хаяси определить, какая гавань — ближняя.

— Исиномаки! — тут же доложил Хаяси.

Радист попытался вызвать службу береговой охраны, но ее частота была, вероятно, перегружена — ответа не последовало. Тогда он связался с рыболовецким кооперативом и попросил разрешения бросить якорь в Исиномаки и вызвать скорую помощь. Из кооператива ответили, что все причалы забиты рыболовецкими судами и катерами и что они должны поторопиться, если хотят занять еще оставшееся место.

Ветер гнал по поверхности моря белоснежную пену. Яманэ крикнул, что радар зафиксировал неподалеку от них какой-то объект. Тут же послышался сигнал SOS. Тонуло пятитонное рыболовецкое судно. Сейчас его координаты были 142 градуса 18 минута восточной долготы и 38 градусов 58 минут северной широты.

— Просят о помощи, — сказал радист. — Находятся в одной морской миле к северо-востоку от нас.

Капитан проигнорировал сообщение и не обратил никакого внимания на ошеломленные лица курсантов.

— Следуем своим курсом, — объявил он. — Шторм усиливается, у нас нет времени на спасательные работы. Нас ждут в Исиномаки в пять минут восьмого. О них позаботится береговая охрана. Попробуем связаться с ними по радио, а если не ответят, свяжемся с рыболовецким кооперативом.

— Надо им помочь! — выпалил Яманэ, но его слова капитана не тронули. Минуту спустя из Исиномаки пришел ответ, что все катера береговой охраны заняты спасательными работами.

— Господин капитан! Мы обязаны спасти этот корабль. — Голос Яманэ звучал резко.

— Заткнись! — рявкнул капитан. Хаяси поднял голову от карты:

— Три минуты этим курсом — и мы окажемся рядом с тонущим судном!

— Они перестали передавать сигнал SOS, — доложил радист.

В этот момент в рубке появились еще три курсанта — бывшие рыбаки. Узнав в чем дело, они тоже принялись уговаривать капитана что-нибудь предпринять.

— Послушайте, вы, ублюдки, — прорычал капитан Эда, — вы, кажется, забыли, что вы — заключенные? Спасение людей — не ваше собачье дело!

— Это так, господин капитан, но прежде всего мы — рыбаки. Маленькому суденышку такого шторма не выдержать.

— Но как, по вашему мнению, мы это сделаем? Помощник капитана без сознания, я должен вести судно. Кто проведет спасательные работы?

— Мы, — сказал Яманэ, чувствуя, что капитан заколебался.

— Вот они! — закричал Хаяси, увидев столб оранжевого дыма прямо по курсу корабля.

Капитан подозвал Яманэ и что-то прокричал ему на ухо. Яманэ несколько раз кивнул, а потом велел Хаяси принести из трюма металлический трос.

— Когда будешь внизу, позови сюда человек пять из тех, кто еще способен стоять на ногах! — добавил он ему вслед.

Когда Хаяси вернулся, они с Кику обвязались веревками, концы которых были прикреплены к капитанскому мостику, и отправились один на корму, другой на нос корабля. Хаяси держался за поручень и передвигался на ногах, но Кику тут же сдуло на палубу ветром, пришлось ползти, волоча за собой трос. Добравшись до цели, он закрепил его сначала за брашпиль, потом за лебедку якоря. После того как трос был закреплен, восемь спасателей распределились вдоль него попарно. Кику, вооруженный багром, был в одной связке с Нака-кура, который, похоже, немного оправился от морской болезни.

Наконец они увидели судно, которое уже почти затонуло. Экипаж держался за красный буй, то вздымавшийся вверх на волне, то исчезавший из виду. При приближении «Юё-мару» над буем взметнулись руки. Кику попытался зацепить крюком один из спасательных кругов и подтянуть людей к веревочной лестнице, сброшенной с кормы. Он протянул багор молодому человеку, который что-то кричал, но когда парень дотянулся и схватился за него, огромная волна накрыла судно. Кику и Накакура успели ухватиться за поручень, хотя на миг показалось, что им конец, а парня с затонувшего судна той же волной выбросило на палубу. Кику зацепил его крюком за воротник и подтянул к себе. Парень был весь в крови и без сознания. Он оказался иностранцем.

— Браконьеры, — проворчал Накакура, вглядевшись в лицо матроса. — Судя по внешности, откуда-то из Юго-Восточной Азии.

Обшарив матроса, Накакура обнаружил, что тяжелый выпуклый предмет в боковом кармане его камуфляжных штанов не что иное, как пистолет.

Стояла кромешная тьма, в которой виднелись лишь огни сигнальных буев у входа в гавань Исиномаки и мерцающий свет маяка на отдаленном мысе. На пирсе стояли еще два прожектора, но тайфун уже добрался до них и разбил стекла, осколки которых сначала валялись на бетоне, а потом были смыты мощной волной и унесены в море. Весь остальной городок был словно окрашен в черный цвет.

Когда судно «Юё-мару» пришвартовалось к берегу, появились четверо полицейских в тяжелых синих дождевиках. За ними толпились работники рыболовецкого кооператива. Инспектор из службы надзора сошел на берег, чтобы обсудить условия размещения курсантов, и долго совещался с полицейскими. Телефонная линия в городке была оборвана, переговоры велись по рации. Положение усугублялось тем, что помещение полицейского участка уже заняли пережидающие шторм рыбаки, а директор начальной школы размещать у себя уголовников категорически отказался. Единственным местом, которое смогли предложить городские власти, оказался склад на рыбном рынке. Слова инспектора о том, что государство несет ответственность за этих людей и что они заслуживают лучшего обращения, остались без внимания. Пока шли переговоры, «эти люди» сидели под замком в трюме. В конце концов было принято компромиссное решение: инспектор согласился с тем, что курсанты будут спать в рыбном складе на полу, но каждому из них выдадут смену одежды и одеяло. Когда соглашение было достигнуто, инспектор попросил поторопиться, ссылаясь на то, что его люди безумно устали, но местные полицейские, которых оказалось всего четверо на весь городок, предпочли подождать подкрепления из центра префектуры.

— Не забывайте, — сказал старший полицейский, — что речь идет не только о ваших парнях. У вас на борту спасенные нелегалы, а их тоже необходимо содержать под стражей.

С затонувшего браконьерского судна удалось спасти семерых: они сбились в кучку в другом конце трюма, отчего в и без того тесном отсеке невозможно было повернуться. Почти у каждого имелось то или иное ранение. Рама, на которой крепились койки, не выдержала качки и тяжести тел и рухнула, так что сидеть было не на чем — пока шли переговоры, заключенным пришлось стоять по колено в соленой воде, смешанной с маслом и блевотиной. Судно бросило якорь и пришвартовалось, однако качка, хотя и ослабшая, не прекращалась и по-прежнему была невыносимой. Все меньше и меньше людей откликалось на доносившиеся сверху подбадривающие слова капитана и охранников. Временами судно сильно кренилось. Те, кто еще мог стоять на ногах, держались за остатки коечной рамы, а обессилевшие просто валялись в грязном месиве на полу. Их головы, возвышающиеся над этим месивом, в другое время могли бы показаться смешными, но сейчас было не до смеха. Отрезанный от внешнего мира трюмный отсек превратился в замкнутую емкость со своими собственными — тепловатыми и тошнотворными — приливами и отливами.

— Блядский потрох! Оставьте меня в покое! — стонал Яманэ.

Его снова мучила головная боль, причиной которой был удар лебедки, полученный во время спасательной операции. Кику из последних сил боролся с тошнотой и, чтобы отвлечься от нее, вспоминал картину, которая висела когда-то на стене молельни в сиротском приюте и изображала бородатого мужчину, протягивающего к небесам новорожденного ягненка. Кику представил себе, что этот человек — его отец, как говорили монахини, — стоит на краю скалы, возвышающейся над бушующим морем — непременно над бушующим морем. И впервые почувствовал, что на картине чего-то не хватает — быть может, крохотного тонущего суденышка где-нибудь в углу. «Значит, и я был на этой картине, — вдруг дошло до него, — я был на этом суденышке. Да! — сказал он себе. — У меня все получится! И когда я отсюда выберусь, этот бородатый мужчина, конечно же, будет ждать меня на сверкающей и великолепной скале!»

— Все в порядке! Всем наверх! Нашли вам ночлег! — услышал он вдруг крик инспектора, прозвучавший словно ответ на его мысли.

Выбравшись на палубу, подбадривая и обнимая друг друга, они оказались лицом к лицу с встречающими: джипом, оборудованным прожектором, двумя рядами полицейских и кучкой рыбаков, которые пялились на них, указывали пальцами и перешептывались. Заключенных затолкали в грузовик, вручив каждому по тонкому одеялу. Браконьеров-нелегалов посадили в джип и увезли в неизвестном направлении. Грузовик, однако, стоял без движения. Задержка была вызвана возмущением инспектора: вопреки достигнутой договоренности, местные власти не предоставили заключенным чистой одежды.

— Если эти парни настоящие моряки, поспят и в блевотине, не подохнут! — крикнул один из рыбаков, а остальные одобрительно захлопали.

Инспектор, не обращая на них внимания, продолжал настаивать на своем, пока наконец из грузовика не раздался крик:

— Рыбак прав! На кой хер нам их тряпки!

В этот миг порывом ветра сорвало брезент, которым был накрыт кузов, и сидевшие в нем заключенные оказались под дождем и ослепительным лучом прожектора. Один из них, с ног до головы испачканный, как и все, маслом и блевотиной, встал и обратился к толпе:

— Вы думаете, нам так уж нужно ваше дерьмо?

Его товарищи тоже стали подниматься на ноги, но полицейские с дубинками немедленно окружили машину. К этому времени тонкие одеяла уже насквозь промокли и стали мягкими и тяжелыми. Один из заключенных принялся колотить своим одеялом по скамье кузова.

— В жопе я видал эту полицию! Нас не запугаешь! — кричал он.

Несколько полицейских вытащили из-за пояса дубинки, но до серьезного не дошло: обе стороны вскоре угомонились.

Склад оказался серым строением в самом конце гавани. Дверь в него была очень низкой, так что, входя, приходилось нагибаться, но само помещение — размером в несколько гимнастических залов. Склад был почти под завязку забит мешками с цементом, и лишь в самом углу, за подъемниками, оставалось место, достаточное для того, чтобы все могли улечься. Как только заключенные, подстелив под себя старые газеты, разместились, Кику заметил, что с Яманэ ручьями льет пот, а его кожа, обычно гладкая, как пластик, покрылась морщинами.

Лежа на полу и прислушиваясь к шуму ветра и дождя, которые, казалось, не собирались прекращаться, Кику понял, что качка преследует его и на складе. В темноте огромного помещения, освещенного лишь пятью свечами, он ощущал, как море раскачивает его тело, внешняя оболочка которого неподвижна, а внутренности перекатываются и выворачиваются. Некоторое время спустя охранники принесли немного суси и горячий чай. Их встретили радостными возгласами, и лишь Яманэ чувствовал себя так плохо, что с трудом сделал один глоток. Кику же буквально проглотил доставшиеся ему три порции суси.

— Странная вещь морская болезнь, правда? — сказал он Хаяси, и тот, не переставая жевать, закивал в ответ.

— Как бы плохо тебе ни было, а жрать все равно хочется. Быть может, морская болезнь отступает немного, если что-нибудь попадает в желудок! — смеясь, сказал Хаяси.

— Хорошо, что ты в это веришь, — встрял На-какура, услышав их разговор. — Если перестанешь есть, совсем загнешься.

Тут их внимание привлек Яманэ, который, согнувшись пополам, сжимал руками голову. Они обменялись взволнованными взглядами.

Набив животы, парни вновь воодушевились и стали делиться впечатлениями. Кто-то рассказывал о пробоине в машинном отделении, кто-то вспоминал блевотину в трюме, кто-то — подробности спасательных работ. Вскоре к ним присоединился капитан. Дальнейшее обсуждение было прервано тем, что внезапно отворились двери — не те низенькие, в детский рост, через которые ввели заключенных, а главные, через которые на склад въезжают грузовики, краны и другие машины — и в них ворвался ветер, подхватив с пола газеты и задув свечи. Вслед за ветром появился серебристый автобус — без окон, но с большим прожектором на крыше. Кику уже приходилось видеть такие — точь-в-точь такой стоял в аллее в тот снежный вечер накануне Рождества.

Автобус сопровождали около десяти полицейских и столько же бойцов Отряда по борьбе со стихийными бедствиями, в желтых касках и ярких комбинезонах. Из толпы вышел человек в гражданском костюме, с микрофоном в руках. За ним двигалась батарея телекамер. Еще один тип, с виду продюсер, захотел поговорить с инспектором.

— Мы хотим записать интервью с заключенными, которые спасли иностранных рыбаков, — сообщил он и добавил с оттенком угрозы: — У нас есть разрешение из Исправительного центра несовершеннолетних преступников в Хакодатэ.

Вскоре врубили свет, и глазам заключенных предстали внутренние помещения склада, до сих пор скрытые мраком. Всех, кто принимал участие в спасении, посадили спиной к телекамерам, которые показывали только номера на спинах. Мужчина в костюме заговорил:

— Мы ведем репортаж со склада в порту Иси-номаки. Как уже сообщалось, тайфун номер 12 устремился на север и вызвал серьезные разрушения вдоль тихоокеанского побережья Центральной и Северной Японии, что вызвало справедливую критику в адрес излишне оптимистичных прогнозов Национального метеоуправления. Но на фоне этого стихийного бедствия разыгралась довольно необычная, волнующая человеческая драма, о которой мы и собираемся рассказать. Учебное судно, принадлежащее Исправительному центру несовершеннолетних преступников, во время учебного плавания спасло или, правильнее будет сказать, «захватило» — экипаж тонущего таиландского судна, нелегально промышлявшего в наших водах. Мы приехали сюда для того, чтобы поговорить с курсантами, приходящими в себя после схватки с бурей и отважной спасательной операции. Но предварительно мы должны объяснить, что для сохранения инкогнито заключенных их лица будут скрыты, а голоса изменены. Мы будем обращаться к ним, называя не имя, а номер. Ну что ж, Номер Три, как вы сейчас себя чувствуете?

— Я устал, — ответил Номер Три, то есть Хаяси.

— Еще бы не устали! — восторженно воскликнул репортер. — А вы как себя чувствуете, Номер Один?

— Представьте себе, я тоже подустал, — отвечал тот. — Во время шторма меня поддерживал адреналин, но как только мы вошли в гавань, я понял, насколько измотан.

— Вы говорите, как настоящий моряк! На берегу вам труднее, чем в море! А теперь скажите, Номер Шесть, вы знали, что спасаемое вами судно — браконьерское?

Шестым номером был Кику, который не стал отвечать. От бьющих в спину ламп было жарко, а человек, державший перед ним отражающий щиток, глазел на него и жевал резинку.

.. — Что ж, вполне объяснимо, что после всего пережитого трудно найти слова. Номер Пять, что вы могли бы сказать по этому поводу?

— Что это, телевикторина? — пробормотал Номер Пять, в замешательстве подавшись вперед.

В металлической пластине перед лицом Кику отражался Яманэ, который, скорчившись и обхватив руками мешок с цементом, сидел на полу. Еще до приезда телевизионщиков инспектор сказал, что не стоит везти Яманэ в больницу, что ему станет лучше, если дать ему как следует отоспаться. И действительно, после таблетки аспирина он уснул и спал до тех пор, пока его голову не задел один из толстых, змееподобных телевизионных кабелей. Яманэ судорожно дернул ногами и схватился за голову. Из его горла вырвался тяжелый стон. Содрогаясь всем телом, он приподнялся и, держа перед собой руку, как штык, с пронзительным криком каратиста обрушился на мешок с цементом. В течение нескольких секунд все окружающие — охрана, телевизионщики, заключенные — смотрели, как Яманэ в ярком свете софитов молотит мешок с цементом.

— Что за черт? — сказал тот телевизионщик, что жевал резинку. — Что ты себе позволяешь, мать твою! Передача в самом разгаре!

Но Яманэ, не обращая внимания ни на него, ни на окруживших его охранников, продолжал разносить мешок в клочья. Наконец он затих, сел, сложив руки на груди, крепко зажмурившись и кусая губы, словно пытаясь себя контролировать. Один только Кику знал, что он пытается вспомнить, как стучит сердце его сына.

— В чем дело, парень? — сказал немолодой полицейский, положив руку на плечо Яманэ. Тот открыл глаза и, умоляюще сложив ладони, посмотрел на него снизу вверх.

— Прошу вас… ведите себя… тихо, — проговорил он сквозь стиснутые зубы, и опять послышался тот самый стон.

— Он что, того? — спросил продюсер, покрутив пальцем у виска, а другой полицейский, помоложе, подошел к Яманэ сзади и ткнул его в плечо дубинкой.

— Прекратите! Пожалуйста! — сказал Яманэ, прижимая руки к груди и подергивая головой.

— Эй! Парень! — сказал полицейский, продолжая тыкать Яманэ дубинкой. — Что с тобой? Ты мешаешь людям с телевидения, ты слышал? Давай кончай.

Кику услышал, как Яманэ пробормотал: «Поздно, слишком поздно». Дальнейшее произошло так быстро, что Кику не смог бы, пожалуй, восстановить точную картину действий Яманэ. Очевидно, он вскочил, развернулся в воздухе и нанес мощный удар рукой. В следующее мгновение пожилой полицейский лежал в клубах цементной пыли со сломанной челюстью. Второй охранник замахнулся на Яманэ дубинкой, но тот уклонился вправо и нанес ему удар ногой в заднюю часть шеи. Все услышали, как хрустнули кости. Охранник рухнул вперед, опрокинув стойку с прожектором. Огромная лампа взорвалась, и ведущий передачи со стоном упал на колени: в глаза ему попали осколки стекла. Он начал было протирать глаза, но Яманэ ударил его ногой в подбородок, и ведущий упал на спину.

При виде случившегося телевизионщики молча обратились в бегство.

— Ложись! Все на пол! Быстро! — приказал один из полицейских заключенным и телевизионщикам, пока другие полицейские вытаскивали оружие. Отдавший приказ ринулся к Яманэ с пистолетом в руке, но выстрелить не успел: Яманэ встал на его пути и ткнул ему пальцами в глаза. Раздался хлюпающий звук. Пистолет упал на пол и выстрелил. Пуля попала в автобус и рикошетом отскочила в мешок с цементом. Все, у кого было оружие, нацелили его на Яманэ.

— Стойте! — закричал, выбегая вперед, капитан Эда.

Яманэ повернулся к капитану, но в этот момент двое полицейских выстрелили ему по ногам, и он, схватившись за бедро, упал. Но и в этом состоянии Яманэ продолжал вертеться колесом и сумел свалить две осветительных стойки, одну из которых схватил в руку. Чтобы избежать удара стойкой, полицейские стали приближаться осторожнее, ползком и перебежками, а Яманэ, ухватившись за раненую ногу, отчаянно пытался встать.

— Не стреляйте! — снова закричал капитан, но его голос был перекрыт воплем одного из операторов с крыши автобуса:

— Он сошел с ума! Убейте этого ублюдка! Яманэ, дрожа и стиснув зубы, все еще пытался подняться на ноги, опираясь на осветительную стойку. Один из полицейских подобрался совсем близко, и ему удалось выбить стойку из рук Яманэ, который потерял равновесие и упал, но при этом схватил полицейского за ремень. Тот издал крик, переходящий в шипение, и направил пистолет в лицо Яманэ, который резко ударил его по колену. Полицейский рухнул на Яманэ и на короткое время придавил его, позволив остальным полицейским приблизиться.

— Стреляйте по рукам! — послышался чей-то приказ, и одновременно раздалось три выстрела. Одна из пуль поразила правое предплечье Яманэ.

— Сволочи! — пробормотал Хаяси, лежа на полу.

Яманэ все еще пытался подняться. Прятавшиеся до сих пор телевизионщики прибавили свет и столпились вокруг него. Последним усилием Яманэ выпрямился во весь рост, и тут стоявший рядом полицейский сбил его с ног дубинкой. Удары дубинки так и посыпались на него, но он их словно не чувствовал. Выпучив глаза и тяжело дыша, полицейский с силой ударил Яманэ дубинкой по шее. Яманэ смотрел на полицейского, не шевелясь. Когда же тот принялся бить его по лицу, Кику не выдержал и вскочил на ноги. К счастью, все осветительные приборы были направлены на Яманэ, и Кику заметили только тогда, когда он оказался совсем рядом. Он схватил полицейского за воротник и швырнул его на землю. Кто-то ударил Кику по уху, и тогда в драку ввязались Хаяси, Накакура и еще двое заключенных. Увидев это, один из полицейских выстрелил в потолок, но Кику напал на него и опрокинул на землю. Некоторое время они боролись за пистолет, и Кику одолел его, опрокинув лицом вниз, и тут же увидел перед глазами дуло другого пистолета. Раздался выстрел, и Кику обрызгало кровью: целившийся в него полицейский схватился за ногу и упал навзничь. Краем глаза Кику увидел пистолет в руках Накакура, однако не успел понять, откуда он у него взялся. Накакура схватил одного из телевизионщиков и приставил дуло к его голове.

— Эй, вы все, бросайте оружие! — приказал он.

Серебристый автобус мчался сквозь шторм в сторону Уранояма. Накакура сидел за рулем, а Кику и Хаяси рядом. Уранояма был по плану последним портом захода «Юё-мару», и Анэмонэ должна была ждать там. В двух километрах от города они вышли из автобуса. Дождь прекратился, и, прогулявшись пешком, они обнаружили красный «лендровер» с надписью «Датура» на боку. Он стоял на стоянке у гостиницы рядом с доками. Они вызвали Анэмонэ по телефону, она вскоре появилась и, коротко представившись девушкой Кику, велела всем садиться в машину. К тому времени, когда полиция расставила посты на дорогах префектуры Мияги, «лендровер» находился уже на вполне безопасном расстоянии гораздо южнее.

На следующий день, когда фотографии Кику, Хаяси и Накакура появились повсюду на плакатах под шапкой: РАЗЫСКИВАЮТСЯ ОПАСНЫЕ ПРЕСТУПНИКИ, а полицейские останавливали машины на всех дорогах Северной Японии и номер за номером обыскивали малые и большие гостиницы, четверо людей, одетых в белоснежные костюмы яхтсменов, уже успели совершить дозаправку на острове Хакидзо. Теперь их яхта «Гаттерас», оснащенная двумя двигателями по 260 л. с, на всех парусах летела мимо Осима к острову Караги под ослепительно голубым небом, открывшимся после ухода тайфуна.