Хаси сидел на краю ванны. Разглядев, что его пальцы намылены и покрыты морщинками, он встал, сжимая в руке кухонный нож, и выключил душ. Кровь продолжала вытекать через отверстие слива, но Хаси, не вполне уверенный, что убийство Нива ему не приснилось, не вытираясь, мокрый прошел в спальню. Он звал Нива, ее нигде не было. Тогда он принялся ходить из одной комнаты в другую, пытаясь отыскать следы ее присутствия: окурки в пепельницах, обертки ее любимых леденцов, косметику на ночном столике, туфли в прихожей, грязные тарелки. Он положил нож на место, на кухонную полку. Никаких следов присутствия Нива! Он решил, что все ему приснилось.

Но даже если это был сон, в его сознании четко отпечатались выпуклый белый живот Нива с торчащим из него ножом и запах черной крови. В ушах звучали слова господина Д., назвавшего его «ненормальным», и он начинал подумывать, не так ли это на самом деле. Когда видишь сон, разве можно отличить его от действительности? Он вспомнил старушку, которая копалась на острове в мусорных кучах. Вот она-то и впрямь была ненормальной: ткнет пальцем в безоблачное небо и закричит: «Самолет!», а потом падает ничком на землю. «Так кончу и я, — подумал он. — Но почему?» Надо было задуматься об этом много лет назад. Ведь эта спятившая женщина на самом деле была его матерью. Или все это наказание за то, что он отрезал себе кончик языка? Возможно, все, что он видел, оставалось для других невидимым, а то, что видели другие, ускользало от его взора?

Хаси достал из холодильника кубик льда и сжимал его в онемевшей руке до тех пор, пока не почувствовал боль. Тогда он включил горелку на газовой плите и сунул ладонь в пламя, после чего завопил от боли. Нацарапал на клочке бумаги несколько цифр в колонку и попытался их сложить. Наконец открыл газету и прочел в разделе некрологов: «Ёсиё Гёура, каллиграф, умер между 11 и 2.30 утра в больнице Мацуяма от инфаркта. Похороны состоятся в Академии изящных искусств Гёура, по адресу: Мацуяма, Хонтё 9-3 с участием вдовы покойного Ёсиэ Гёура; адрес: Мацуяма, Ка-миири-тё, 3-4». «По крайней мере, я еще способен читать, — подумал он про себя. — Кажется, я нормальный».

Тут его внимание привлек чистый пластиковый пакет в кухне, а в нем что-то красное. Он рассмотрел: куча пропитанных кровью тряпок. Вот искомое свидетельство! Хаси почувствовал, как на его руках поднялись волоски. Вероятно, полиция уже идет по следу, чтобы арестовать его, после чего будет суд, и он, как Кику, окажется за решеткой и колючей проволокой, в сером здании за высокой стеной. «Я такой слабый, — подумал он. — Невозможно представить, что может случиться со мной в подобном месте».

Во входную дверь постучали, и он чуть не потерял сознание от страха. Но потом подумал, что так сумеет проверить, действительно он сошел с ума или нет. Когда постучали во второй раз, он посмотрел в дверной глазок. За дверью стояли двое полицейских. Хаси открыл дверь и пригласил их войти, полагая, что они тут же схватят его и наденут наручники. Вместо этого они вежливо поклонились.

— Извините, что беспокоим вас среди ночи после того, что случилось с вашей женой, и всего прочего, — сказал старший полицейский, — но, если вы не возражаете, мы хотели бы задать вам несколько вопросов.

— Понимаю. Войдите, пожалуйста, — ответил Хаси, хотя на самом деле ничего не понял.

— Вы, должно быть, все еще в шоке, — сказал второй, внимательно оглядывая комнату.

Хаси, тупо улыбаясь, кивнул. Полицейский тут же обнаружил на кухонной полке нож.

— Она пыталась покончить с собой с помощью этого ножа? — спросил он, показывая нож Хаси. Тот кивнул. — Как старомодно! — добавил полицейский. — А почему на нем нет крови?

Хаси замер перед ним:

— Я смыл кровь, — ответил он.

— Из-за чего у вас случилась ссора? Из-за другой женщины?

— Вроде того, — сказал Хаси. — Видите ли… У меня есть одна фанатка, она вечно всем рассказывает, что у меня с ней что-то было, в общем, врет напропалую, но Нива ей поверила и разъярилась. — Хаси начинал втягиваться в беседу. Правило то же самое, что и во время интервью: даже если не имеешь и малейшего представления, о чем тебя спрашивают, гляди прямо в глаза интервьюеру и отвечай с задумчивой улыбкой.

— Я понимаю, — сказал полицейский. — Наверно, нелегко быть знаменитым. По телевизору все выглядит отлично, но, конечно же, у таких звезд, как вы, свои трудности. Здесь сказано, что ваша жена беременна. Это правда? По ее словам, вы принуждали ее к аборту, и поэтому она решилась на самоубийство…

Хаси достал из холодильника бутылку с апельсиновым соком и налил каждому по стакану. Когда он пригласил всех присесть, полицейские немного расслабились, и один признался, что ему любопытно знать, что значит быть звездой.

— Ну, например, — сказал Хаси, — один хорошо известный вам певец имеет странную привычку: чтобы расслабиться перед концертом, ему нужно… как следует пропер деться!

Полицейские рассмеялись. Хаси тоже рассмеялся за компанию, но при этом почувствовал, что первое ощущение его не обмануло: происходящее было совершенно нереальным. Вскоре смех смолк, и, выкурив по сигарете, полицейские собрались уходить. Проводив их до двери, Хаси не выдержал:

— Скажите мне: я все еще сплю? Но куда в таком случае денетесь вы, когда этот сон закончится? Неужели просто испаритесь — пшик?

Полицейские молча стояли, почесывая головы и ухмыляясь.

— Это всегда так, — пробурчал один из них, — надеемся, в следующий раз будет лучше. — Они еще раз поклонились и захлопнули за собой дверь.

— Подождите! — крикнул им вслед Хаси. Когда они обернулись, он подошел к тому, что стоял ближе, и коснулся его щеки. — Это мне только приснилось, правда? Мне надо знать. Но если это сон, значит, я не совершил преступления и не зарезал Нива.

— Правильно ли я вас понял? — спросил полицейский. — Вы хотите сказать, что зарезали свою жену?

— Нет. Я в этом не уверен, — ответил Хаси, покачав головой. Полицейские подошли к нему. — Поэтому у вас и спрашиваю.

Теперь он говорил еле слышно. Полицейские начали шепотом совещаться, а Хаси еще раз коснулся их лиц. Сомнения нет: кожа, жир, пот. Если полицейский из сновидения окажется настоящим, как от него избавиться?

— Поздновато для шуточек, господин, — сказали они наконец. — Как бы там ни было, повреждения, нанесенные вашей жене, малышу вреда не причинили. Советуем вам навестить ее в больнице.

Хаси закрыл входную дверь и какой-то миг стоял, поглаживая ее твердую металлическую поверхность. Ему было интересно, утратила ли его рука способность к осязанию, и он наклонился, чтобы потрогать лежащий у порога коврик, покатать в пальцах кусочки грязи. Провел рукой по столу, схватил бутылку с апельсиновым соком и слизнул кислую каплю, упавшую на тыльную сторону ладони. Он подумал о царе Мидасе, превращавшем в золото все, к чему он прикасался. Наверное, это ужасно грустно: не иметь возможности ощутить под своим прикосновением что-то живое. Горло его сжалось, когда он вспомнил, что царь Мидас кончил тем, что остался единственным живым существом на земле. «Может, это от жары», — подумал он и включил кондиционер. Тот шумно заработал, в лицо хлынул маслянистый поток воздуха. Хаси прижался щекой к оконному стеклу, надеясь ощутить его ласковую прохладу, но стекло быстро запотело и нагрелось.

Он вспомнил свое детство, когда они с Кику жили на острове. В те времена его кожа была куда чувствительней, чем сейчас. Кожа всегда зудела, как зудит нежная розовая плоть от царапины или солнечного ожога. Малейшее изменение ветра или угла падения солнечных лучей вызывало ответную реакцию во всем теле. С тех пор кожа приобрела что-то вроде защитной пленки — из тонкого винила, пудры или масла, которая, ложась слой за слоем, защищала его от воздействия внешнего мира. Теперь он не мог с уверенностью сказать, что именно он ощущает: глаза, нос и уши уже давно существовали как бы отдельно. Ему требовалось пробудиться, заставить кожу снова зудеть, вырваться из этого сна.

Сжав левую руку в кулак, Хаси схватил лежавший на столе нож и с силой полоснул себя по запястью. На белой коже появилась алая линия, из нее хлынула кровь. Хаси пришел в ужас, но не от вида крови, а оттого, что ничего не почувствовал. Казалось, даже смерть во сне не вернет его в реальный мир.

Он выбежал из квартиры и вскочил в лифт. Когда лифт начал опускаться, Хаси остановил его между этажами и нажал кнопку срочного вызова. Из радиотранслятора раздался мужской голос:

— Алло… Что случилось?

— Помогите мне выйти отсюда, — завопил Хаси, снова и снова нажимая кнопку. — Я заплачу, сколько хотите!

— У вас случился пожар? Нет электричества? Что случилось?

— Лифт пытается меня куда-то увезти! Его двери откроются только в аду! Заберите меня отсюда! — орал Хаси, пиная ногой стену.

— Вы должны сказать, что случилось. Вы находитесь между одиннадцатым и двенадцатым этажами. Слушайте внимательно: свет отключен?

Хаси ударил по динамику, желая раздавить этот голос, расплющить карлика, говорящего с ним из черного ящика. Через некоторое время лифт пришел в движение. Когда двери на первом этаже открылись, Хаси поджидали два человека с огнетушителями и набором инструментов.

— Мать твою! — ругнулся один из них, увидев запястье Хаси. — Что с тобой? Ты ранен?

Не обращая на них внимания, Хаси бросился наружу и побежал по улице. Кровотечение не останавливалось, и Хаси позвонил в дверь какой-то частной клиники. В доме не было света, не доносилось ни звука, но Хаси продолжал ломиться в дверь, и тогда на втором этаже открылось окно, откуда высунулась голова какого-то молодого человека.

— Чего вы тут расшумелись? — недовольно спросил он.

— Я порезал себе вены, — крикнул Хаси, показывая руку.

— Ты можешь умереть! — сказал человек в окне, прицокнув языком.

Окно с шумом захлопнулось.

Хаси казалось, что левая рука — единственная часть его тела, оставшаяся в живых. Он вышел на середину бульвара и увидел вдали тринадцать высотных башен. Все поплыло у него перед глазами. «Этот город похож на гигантскую серебристую куколку, свившую кокон из влажных нитей. Кокон, изолированный от внешнего мира, теплый, сглаживающий все ощущения. Но когда же, когда из куколки родится бабочка? Когда взлетит огромная бабочка? Когда лопнет кокон и эти башни там, вдалеке?» Он лежал на белой полосе, разделяющей две стороны бульвара. Лишь его левая рука еще продолжала дышать. Фары автомобилей на миг ослепляли его, потом удалялись. Он принюхивался к земле, но не ощущал никакого запаха, земля была слишком сухой. «Спи!» — приказал он себе. Что-то бурлило внутри него, и ему хотелось, чтобы его внутренности отверзлись и он смог вырвать из себя это бурлящее нутро и швырнуть в лицо жирной личинке — этому городу.

Кику рыл яму в песке. Рядом лежали два трупа в костюмах аквалангистов. Когда Кику счел яму достаточно большой, он перекатил в нее тела. Женщина что-то говорила, молодая женщина с ягодицами и грудями, обтянутыми клетчатым купальником. Это Анэмонэ читала поминальную молитву, раскрыв над головой красный пластиковый зонтик. Потом бросила в яму горсть песка. Вздымая песок, подул ветер, и Анэмонэ прикрыла глаза рукой. Покончив с похоронами, Кику отломал от одного из растущих на берегу манговых деревьев толстую ветку и оборвал с нее мелкие веточки. Потом подогнал приготовленный шест под свой рост и, воткнув его в песок, согнул, чтобы проверить на прочность. Пока он занимался этим, на высоком берегу показался старик с черной козой и стал спускаться к побережью. Он потер руки мокрым песком, чтобы смыть машинное масло, а когда сполоснул руки, на воде появилась радужная пленка.

— Все отремонтировано, — объявил старик, и Анэмонэ встала.

— Кику! — позвала она. — Пора лететь бомбить Токио!

Кику поднял руку, давая понять, что сейчас будет готов.

— Что это он сделал? — пробормотал старик, обращаясь скорее к самому себе. У козы были набухшие соски, и время от времени на горячий песок падали капли молока.

— Кику? Сделал себе шест, чтобы прыгать, — объяснила Анэмонэ.

На сладкий запах молока слетелось множество мух, а Кику все примерялся к шесту.

— Кику! Перепрыгни через меня! — крикнула Анэмонэ, подойдя к краю воды и высоко подняв над головой зонтик.

Глядя на красный пластиковый купол, Кику начал разбег. Он нацелился на полуголую Анэмонэ, скрывающуюся в тени. Его мускулы были натянуты как струны. Вслед пяткам взвился белый песок — и вот уже сильное тело на мгновение рассекло перекатывающиеся над пляжем волны жара. Приветливо шуршали листья манговых деревьев, по телу Кику струился пот. В тот момент, когда Анэмонэ почувствовала на себе его дыхание — то самое горячее дыхание, которое она так часто ощущала ухом или щекой, — она закрыла глаза. Холодный поток воздуха окатил ее кожу, мгновенно высушил пот и вырвал из рук зонтик. Тот покатился по берегу, алый вихрь на белом песке, а потом заплясал на волнах. Анэмонэ долго стояла и глядела на красную точку, вращающуюся над глубоким зеленым морем.

Летучие мыши разволновались. Их черные тельца покрывали все стены и потолок ангара, и когда они все разом замахали крыльями, показалось, что ангар пришел в движение. Двигатель вертолета загудел, возвращаясь к жизни, лопасти завертелись. Кику распахнул дверь ангара. Яркий пыльный свет ворвался туда, и целая туча летучих мышей попадала с потолка. Звук падения маленьких мягких телец на бетон смешался с неприятным писком.

Вертолет, неторопливо наращивая скорость вращения лопастей, покатил по ковру из летучих мышей, тучами разбрасывая их по стенам. Уцелевшие устремились в темные углы ангара, туда, где еще оставалась влажная тень. Выбравшись наружу, вертолет медленно поднялся в воздух, оставляя за собой ошметки черных крылышек.

— Держись, Хаси! — пробормотал Кику. Перед его глазами стоял Хаси, которого терзали бесы. — Держись! Я лечу к тебе!

Хаси дрожал, опустив голову между коленей. Он пытался что-то сказать, но не мог произнести ни слова. Вечно он оказывается козлом отпущения. Он чувствовал запах лекарства и ждал, когда придет добрая собака-ищейка и освободит его. Но ранним утром на этой большой улице не было собак, если не считать раздавленных и утрамбованных в асфальт.

Кто-то положил ему руку на плечо:

— Вставай! Не лучшее место, чтобы здесь спать.

Хаси хотел убежать. От выхлопных газов у него слезились глаза и першило в горле. Со всех сторон из-за стекол открытых автомобилей на него смотрели удивленные лица. Кровь, сочащаяся с его запястья, свертывалась на газонной траве. По обеим сторонам бульвара скопились длинные пробки.

Хаси поднял голову. Полицейский теребил его за плечо:

— Слышишь меня? Здесь спать не положено! Да ты, кажется, ранен?

Вдали завыла сирена «скорой помощи». Какой-то водитель-дальнобойщик выплюнул жевательную резинку:

— Это же певец, тот самый, сирота, что из телика не вылазит! Неужто он превратился в бродягу?

Пошатываясь, Хаси попытался подняться, но не смог: от спекшейся крови левая рука присохла к траве. Он мог бы сказать, что земля впитала его кровь. Его тело превратилось в дерево. Хаси отодрал руку от земли, послышался звук разрываемой кожи. Стебельки травы приклеились к ране.

— Слушай, с каких это пор ты стал бродягой? — громко спросил водитель.

— Давай-ка, пошли! — велел полицейский, тряхнув его за руку.

Из окна грузовика дальнобойщик протянул Хаси журнал и шариковую ручку:

— Послушай, ты не мог бы расписаться вот здесь, на фотке этой блондинки? Вот этой, с вытаращенными глазами и торчащими сиськами.

Водитель вылез из грузовика и сунул журнал Хаси. Тот покачал головой и пробормотал:

— Нет, не хочу, — но гудки машин и сердитые крики водителей, стоявших позади грузовиков, заглушили его голос.

Дальнобойщик послюнявил палец и принялся переворачивать страницы журнала, пока не отыскал и не сунул Хаси под нос фотографию, занимавшую целую страницу:

— Смотри! «Западная девушка с изумительной грудью опускает голову на средневековый инструмент пыток!» Подпишись-ка покрупнее вот здесь, внизу, и я буду покупать твои диски!

Полицейский попробовал было вмешаться и сказал дальнобойщику:

— Полезай-ка назад в машину! Ты разве не видишь, что устроил пробку!

Двое водителей уже вылезли из машин и яростно пинали стоящий посреди дороги грузовик.

— Эй вы, идиоты! Прекратите это делать! У меня полный кузов яиц! — закричал дальнобойщик.

Хаси, не отрываясь, смотрел на фото блондинки. «Как печальна эта женщина с обнаженной грудью», — подумал он.

Один из водителей ударил по грузовику железной кувалдой. Застежки брезента порвались, и несколько яиц вывалилось на шоссе.

Звук сирены «скорой помощи» приближался. Тринадцать высотных башен сверкали в рассветной дымке. Яичная скорлупа прилипла к шоссе. С воем промчалась карета «скорой помощи». Рассмеялся молодой человек в мотоциклетном шлеме. Ветер принес тяжелый запах и перелистнул страницы журнала. Перед глазами Хаси еще раз мелькнуло печальное лицо «западной девушки». Яйца продолжали выкатываться из грузовика на шоссе. Хаси подобрал два яйца и швырнул их в сторону небоскребов. Они разбились о капот какой-то машины, и липкий желток размазался по нему. Когда машина пришла в движение, на ее капоте отражались окна небоскреба.

В оконных стеклах больничной палаты, несколько оживляя обстановку, отражались растения в цветочных горшках. Листья трепетали под потоком воздуха из кондиционера. Какая-то женщина с бледным лицом, чтобы придать горшкам блеск, протирала их смазанной вазелином тряпочкой. Ее ноги просвечивали сквозь фиолетовую нейлоновую ночную рубашку. Просвечивал и перевязанный бинтами живот. Кто-то постучал в дверь, и женщина вернулась в постель. Она прикрыла живот одеялом, накинула на плечи полотенце и сказала:

— Входите, открыто!

Вошла медсестра в сопровождении Хаси. При виде его Нива — а это была, конечно, она — громко закричала:

— Не пускайте его сюда!

Хаси печально опустил голову и показал Нива свое левое запястье:

— Я не сумасшедший, Нива, я наказал себя, я думал об этом всю ночь.

Нива дрожала с ног до головы. Медсестра попыталась увести Хаси. Тот оттолкнул медсестру. Она пошатнулась и схватилась за полку, уронив с нее на пол флакон с дезинфицирующим средством, который при падении разбился. По комнате распространился кислый запах, Нива зажала нос. От запаха у Хаси покраснели и припухли глаза. Он продолжал говорить:

— Понимаешь, я не могу больше оставаться бесполезным. А я знаю, что я бесполезен, я никому не нужен, я никогда никому не был нужен, и тогда мне захотелось самому ни в ком не нуждаться! Но ты же видишь, Нива, я одинок, и, в сущности, никто мне не нужен. Никто никому не нужен. И оттого, что я это понимаю, меня обуяла такая печаль, что я заболел. Но со вчерашнего дня, после того как я выпил немного собственной крови, мне стало немного легче. Мелкие насекомые садились мне на руку, я давил их одно за другим, отчего у меня на руке оставались черные пятна, и подумал, что кто-то задумал раздавить меня, подобно тому как я давил этих насекомых, которые, возможно, воспринимали мою руку как парк. А может быть, считали меня диким животным наподобие льва? Должны же они были понять наконец, что я не бабочка? Понимаешь, существует кто-то, кто хочет раздавить меня, как насекомое, но я не знаю, кто именно, возможно, тот, у кого тело наполнено воздухом, словно огромный шар, возможно, это он и слепил из гончарной глины мою мать — ту, которая произвела меня на свет, а потом бросила.

— Почему ты хотел меня убить?

— Я хотел заставить себя полюбить ту чудовищную вещь, которая мне угрожала.

— Тогда почему не убил?

— Мне было страшно, что если я убью тебя, то раздавят меня.

— Хаси, я ничего больше не смогу для тебя сделать. Тебе лучше было бы некоторое время провести в лечебнице.

Тут появились господин Д. и люди в белых халатах, которые схватили Хаси за руки. Он брыкался и пытался вырваться, забиться в угол комнаты, швырял в этих людей осколками разбитого флакона. Двое санитаров держали его за руки и за ноги. Хаси успел только прокричать:

— Господин Д.! Я все понял: вы — посланник человека, надутого воздухом!

Ему запихнули в рот резиновый кляп, рот заклеили и надели наручники. Ощущение кляпа во рту привело Хаси в состояние паники. Он хотел закричать: «Отпустите меня, я ничего не сделаю, отпустите!», но из-за кляпа не мог выдавить ни звука, доносилось только слабое мычание. Хаси принялся сучить ногами, от боли его лицо исказилось.

Он услышал, что Нива рыдает, а тем временем люди в белых халатах напяливали на него какую-то серую хламиду или, вернее, мешок с длинными рукавами и кожаным поясом. Он услышал, как щелкнули застежки, и понял, что теперь не способен даже пошевелиться. От ужаса Хаси обмочился. «Это что еще такое?» — завопил один из санитаров и принялся бить его по голове.

— Не бейте его! — закричала Нива, порываясь спуститься с кровати. — Ему страшно!

Господин Д. не позволил Нива подойти к Хаси.

— Он не в себе, — сказал господин Д. — Как это ни печально, но безумных приходится связывать.

Хаси валялся на полу под ногами господина Д., и ему были видны только живот и ноги Нива. Живот слегка вздымался под фиолетовой тканью, натянутая кожа подрагивала от судорожных толчков. Хаси заметался, стараясь хоть как-то приблизиться к ребенку. Он изо всех сил старался дотянуться до живота Нива, прикоснуться к нему, но люди в белых халатах подняли его и, словно мешок, закинули себе на плечи.

Пока уносили Хаси, господин Д. пытался успокоить Нива:

— Не печалься, Нива, предохранители перегорели, ему нужно немного отдохнуть, а потом, возможно, снова придет в норму «Нет, он не сможет там отдохнуть, — думала Нива, — в таких местах не отдыхают, он не должен отдыхать!» Обеими руками поддерживая живот, она побежала за Хаси, сдернула с пальца кольцо и сунула ему под смирительную рубашку, прошептав на ухо: «Хаси, это мое кольцо с изумрудом, ты поймешь, ты его помнишь, ты же всегда любил изумруды». Их окружили телекамеры. Сверкали вспышки, слепили прожектора. Камеры фиксировали бледное лицо Хаси, раздутый живот Нива. «Не сдавайся, Хаси! Даже если тебя будут жечь этими лучами, даже если обуглишься, не отступай, Хаси, не пытайся убежать, они тебя снова поймают, продолжай гореть, превратись в изумруд, Хаси, продолжай гореть, пока сам не станешь драгоценностью!» Он повернул голову к телекамерам. В видоискателе увидел тусклую радугу, в которой отражалось его лицо. Он несколько раз повторил в уме: «Это и есть я, мое подлинное лицо: плачущее, изможденное, с кляпом во рту! Это и есть я!» И, обращаясь к своему искаженному облику в видоискателе, подумал: «Где ты был? Где ты был? Я тебя всюду искал!»

В его волосах застряли осколки флакона, все еще пахнущие дезинфицирующим средством. То здание, куда его увели, было пропитано точно таким же запахом. Во дворе под сенью вишневых деревьев сидела молодая женщина в купальном халате и вязала. Когда Хаси проводили мимо, волейболисты в пижамах прекратили играть и уставились на него. Так же удивленно смотрели на него и женщины, сгрудившиеся вокруг фисгармонии. Когда шли через двор, по подбородку у него струился пот, смешанный со слюной. В конце двора они подошли к ограде с колючей проволокой, и солнце покачивалось в небе в такт шагам сопровождающих его людей в белых халатах. Внутри было темно, но он разглядел стоящую у входа небольшую скульптуру: ребенок в школьной фуражке, с рюкзаком за спиной и табличкой в руках: «Мама и папа, не волнуйтесь! У меня все в порядке. Я жду встречи с вами».

Гладкие коричневые руки и лицо пластикового манекена были покрыты сетью мелких трещин.

Хаси провели в комнату с белыми стенами и белым потолком и уложили на кровать. Сняли с бедер пояс. Мелькнули ножницы, и с него стянули штаны. Он почувствовал прикосновение к ляжке чего-то мягкого и холодного. Сделали укол. По телу разлилось тепло, челюсть отвисла. Он подумал, что совершенно не ощущает, где кляп, где язык, а где зубы. Глубоко погрузившись в матрас, он рассматривал лампочки на потолке. Одна из них была неисправна и мигала, отбрасывая зигзагообразные тени. Хаси почувствовал, как кто-то расстегнул застежки смирительной рубашки и вытащил из его рта резиновый кляп, и увидел, что с кляпа капает слюна.

Хаси подняли с кровати люди в белых халатах. Они потащили его по коридору, вдоль которого шли зарешеченные клетки, и швырнули на мокрый пол. В камере не было ничего, кроме сваленных в углу одеял, а из клетки напротив на Хаси смотрел какой-то старик, кожа которого была покрыта пятнами, а из-под распахнутого халата виднелось что-то вроде подгузника.

— Ты Хороший Человек? — спросил незнакомец. Лежа на циновке, Хаси приподнялся на локте.

Старик что-то крикнул и забился в угол. Повернувшись к лампе, он забормотал что-то невразумительное. Потом посмотрел на Хаси безумными глазами и, встретившись с ним взглядом, завопил:

— Я знаю, кто ты! Ты — Плохой Человек! Верно? Ты идешь по теням Хороших Людей и делаешь их несчастными! Я это знаю, прекрасно знаю! Тебе нужны деньги, правда? Пятьсот йен? У меня их нет, у меня вообще нет денег, но все равно я безгранично благодарен Господу, спасибо, спасибо, спасибо. Господи Боже мой!

Старик был явно не в себе, на лбу у него вздулись вены, он кричал все громче. Появился санитар и, пнув ногой в зарешеченную дверь, громко потребовал прекратить вопли. Старик показал пальцем на Хаси:

— Помогите! Это все он! Он ходит по моей тени и приносит несчастье! Умоляю вас, заберите его отсюда! Пусть Плохими Людьми занимается полиция. В больницах должны лежать только Хорошие Люди! В мире нет справедливости! Плохие Люди готовы растоптать тень самого Бога!

— Прекрати! — завопил санитар, в очередной раз пнув решетку и громко топнув ногой по бетонному полу. — Ты что, дедуля, этого захотел?

Санитар показал черный резиновый кляп. Увидев кляп, старик сунул в рот руку, словно пытаясь ее съесть. Сначала он издавал какие-то невнятные звуки, потом громко зарыдал. Санитар перепугался:

— Эй, дедуля, ты не так меня понял. — Старик продолжал рыдать. — Сейчас вызову доктора. Ты и в самом деле хочешь, чтобы я вызвал доктора?

При слове «доктор» старик прекратил рыдать, хотя спина его по-прежнему дрожала. Он застонал от страха и принялся грызть свою ладонь.

— Отпусти руку, перестань ее кусать! Старик мотал головой, из руки его капала кровь.

Санитар отпер висячий замок, шагнул в камеру и схватил старика за руку, пытаясь оторвать ее ото рта:

— Хватит! Прекрати! — Сняв тапок, он хлестнул им старика по щеке, после чего тот, кажется, немного пришел в себя. — Я сказал, прекрати! Понятно? — продолжал рычать санитар, выкручивая старику ухо. Несчастный затряс головой:

— Да, да, да!

Санитар сунул тапок старику под нос:

— Прекрати!

— Заткнись! — непроизвольно вырвалось у Хаси. Санитар с яростью обернулся к нему:

— Что ты сказал?

Хаси испугался и молча опустил голову. Снова послышался хлесткий удар тапком по морщинистой щеке старика. «Да, да, да!» — донесся слабый голос. Хаси чувствовал себя скверно. Ему хотелось разрезать свой язык на мелкие кусочки, раскромсать его. Потом он подумал, что язык ему отрежет этот человек в белом халате. Он закрыл глаза, прошептал молитву, которую выучил в сиротском приюте, и сказал громко и отчетливо:

— Заткнись! — И повторил еще раз: — Заткнись! — после чего открыл глаза.

Санитар отпустил ухо старика и посмотрел на Хаси:

— Кто это тут выпендривается?

Он вышел из камеры старика, отпер клетку Хаси и не торопясь вошел к нему:

— Кому ты сказал «заткнись»?

Санитар медленно снял с пояса дубинку. Хаси лежал лицом вниз. Дубинка приблизилась. Хаси незаметно ущипнул себя за руку, но ничего не почувствовал. «Я ничего не чувствую. Если он ударит, мне не будет больно». Он поднял глаза на санитара.

— Так это ты мне приказал заткнуться? — усмехнулся санитар, покачивая головой. Он схватил Хаси за плечо и опрокинул на циновку, а потом приподнял за левую лодыжку. Хаси заколотил по циновке правой ногой, пытаясь вырваться. — Как ты смеешь такое говорить санитару? Кончай выпендриваться, придурок! — сказал он и ударил Хаси дубинкой по ноге.

Тело Хаси прострелила боль. После второго удара боль пробежала от пяток до подбородка и отозвалась даже в затылке. Хаси сжал зубы, чтобы не закричать. Если бы он открыл рот, то наверняка попросил бы пощады. Он ощутил дрожь в паху. После третьего удара ему стало страшно. Хаси изо всех сил сжал зубы. После четвертого удара у него напряглись мышцы бедер и захотелось помочиться. Он подумал, что со следующим ударом непременно обмочится. «Только бы этого не случилось!» Лодыжка онемела. Страх пронзал все его тело от головы до пят, зубы стучали, но в тот момент, когда он готов уже был просить пощады, он прикусил себе язык. И подумал о том, что, когда собственноручно отрезал себе язык, сумел перенести эту боль. Хаси уже забыл, какой она была. Внезапно ему пришла в голову мысль: «А почему я должен переживать по поводу этого безумного старика из клетки напротив?» Но понимал, что старик — единственный свидетель случившегося.

«Даже если я описаюсь, мне не будет стыдно. Давай! — бормотал он, стараясь преодолеть страх боли, которую принесет следующий удар. — Давай, бей, не тяни!» От этих слов ему стало легче. Неприятие боли ослабло, желание помочиться исчезло. В этот момент пятый удар обрушился на его лодыжку. Он выдержал боль, стиснув зубы, хотя и пролил несколько капель мочи. «Давай, давай!» — снова пробормотал он. Его голос становился все отчетливей: «Давай, бей, ты ведь это умеешь!» — вопил он, колотя кулаками по циновке. Санитар отпустил Хаси. Хаси перевернулся и посмотрел на санитара. Тот раскраснелся от ярости и снова замахнулся дубинкой. «Бей, бей!» — закричал Хаси. Какое-то время дубинка висела над Хаси, потом санитар медленно опустил ее и сказал:

— Ты никогда отсюда не выйдешь. С тобой будут хорошо обращаться, назначат хорошее лечение, очень эффективное. Тебе прочистят голову и удалят всю гниль. Увидишь, как это приятно.

Тыльная сторона ноги Хаси начала разбухать. Старик наблюдал за ним. Как только санитар ушел, старик расхохотался.

— Так ты, оказывается, Хороший!

Хаси молча массировал ногу, вытянув ее вдоль прохладной стены.

— Ты Хороший Человек, Хороший, говорю тебе! — Кричал старик, облизывая руку.

— Замолчи! — рявкнул Хаси с мрачным видом. — Я тебя ни о чем не спрашиваю. Оставь меня в покое.

Погрустнев, старик несколько раз покачал головой:

— Да, да, да…

Тут Хаси взглянул на кучу одеял в углу своей камеры и с удивлением, обнаружил, что из-под них торчат пальцы ног — красивые, белые, женские. Под этими одеялами лежала женщина! Приглядевшись, Хаси увидел ее волосы, лоб и левую руку.

— У нее голова совсем не варит, — объяснил старик. — Она ни Хороший Человек, ни Плохой, она просто Капуста. Подгнившая капуста, есть ее нельзя.

На мизинце левой руки у Капусты было золотое колечко. Окон в камере не было, и Хаси удивился, не жарко ли ей под одеялами. В дальнем конце коридора жужжал вентилятор, однако сюда не доносилось ни малейшего ветерка. Было очень жарко, но Капуста, кажется, даже не вспотела. Тень от абажура желтоватой лампы покрывала ее левую руку, но кольцо время от времени поблескивало. Хаси посмотрел наверх: и абажур, и лампочка были неподвижны. Значит, Капуста шевелила пальцами, и кольцо отражало свет всякий раз, когда палец покидал тень.

Санитар принес ужин, вернее, какое-то месиво в тюбиках, молоко, рис, овощное пюре и соль. Хаси наблюдал, как он засовывает тюбик в рот Капусте и выдавливает ей в горло пищу. Из-за того, что на ней была странная маска, напоминающая противогаз, вроде тех, что он видел в заброшенных шахтах на острове, ему не удалось разглядеть ее лицо. Вниз с маски свисал гофрированный шланг. Санитар открыл на шланге клапан и воткнул тюбик в черную дырку. Он ждал, пока Капуста проглотит пищу.

После кормления одеяла убрали, и под ними действительно оказалась женщина. Санитар сменил на ней подгузник, промокнул задницу и посыпал тело тальком. Все это время женщина лежала неподвижно, словно полено. Только после того, как на нее набросили одеяла, она негромко застонала.

— Мы вычистили из головы Капусты всю дрянь, — сказал санитар, обращаясь к Хаси. — Скоро и из твоей вычистим!

Когда санитар ушел, Хаси опять заметил, что Капуста шевельнула пальцем. Приглядевшись, он заметил облачко талька, поднявшееся от слабого движения ее дрожащего пальца. Хаси подошел к ней по влажному ковровому покрытию и стал смотреть, как меняется характер движений пальца. Неизвестно почему все это напомнило ему одного печального припадочного из Токийского парка. Сколько часов они провели вместе! Хаси пел, а припадочный танцевал, подскакивая так, словно по его ногам стреляют из пулемета… Хаси подполз к Капусте на расстояние вытянутой руки. Из-под одеяла торчала худая коричневая нога, опухшая из-за плохого кровообращения. Хаси осторожно ее коснулся. Никакой реакции. Ущипнул. На ощупь ее кожа напоминала резиновый мешок, наполненный жидкостью, и Хаси подумал, что, если ее проткнуть, жидкость вытечет. Ему вспомнился бродяга из общественного туалета в Сасэбо. А что, если и она тоже — реинкарнация той красивой черной собаки, которая спасла его из камеры хранения? Хаси почувствовал, что должен что-то для Капусты сделать. Но что он мог сделать? Только спеть. И он запел, обращаясь к тому месту, где, по его представлениям, должна была находиться ее голова, и стараясь придать голосу звучание низких регистров духовых инструментов.

Сначала ему показалось, что Капуста его не слышит. Хаси даже подумал, что она глухая. Тогда он запел по-другому, изображая то звучание рога в глухом лесу, то шорох листьев, опускающихся на озерную гладь, то плеск волн у песчаного берега и, наконец, с закрытым ртом, первые такты из «Блюза Святого Витта», напоминающие трели птиц. Заметив, что одеяло зашевелилось, Хаси запел громче. Пальцы Капусты задвигались быстрее, и на ее ладонях выступили капли пота. Хаси прервал раздавшийся за его спиной крик:

— Давай что-нибудь поживее!

Хаси обернулся и увидел, что к решетке его камеры прильнуло множество лиц. Кричал старик.

— Это и в самом деле ты, — сказал он, когда Хаси замолк. — Я был уверен, что это не радио! Ведь прогноз погоды не передавали! А ну-ка, Хороший Человек, спой нам что-нибудь поживее! Марш или другую веселую песенку? А что, Капуста померла? Или нет? Так это было что-то вроде поминального плача? Капуста ненавидит такие штучки. Чем тише ты поешь, тем слабее она становится.

Как только Хаси перестал петь, ее пальцы начали двигаться как раньше. «Наверное, старик прав».

— Эй, милый! Тебе плохо? — снова обратился к нему старик. Толпа любопытных глядела на Хаси через решетку. — Хочешь, доктора позову? Укольчик тебе сделают.

— Неужели никому не понравилось, как я пою? — спросил Хаси у любопытствующих. Те переглянулись, и снова старик ответил за всех:

— Лично я люблю что-нибудь поживее… чтобы песня дух поднимала, — сказал он нехотя.

— Я понял, — пробормотал Хаси, отполз от Капусты и лег на пол в противоположном углу камеры. Толпа постояла, поглазела и разошлась, расползлась по темным углам, пока наконец не остался один старик, с беспокойством наблюдавший за Хаси.

— Спокойной ночи! — наконец сказал Хаси, начав раздеваться, и старик, довольно улыбаясь, исчез.

«Что значит: поживее?» — спрашивал себя Хаси и не мог вспомнить ни одной песни, которую можно было бы назвать «живой». «Чтобы дух поднимала? Нет таких, твою мать!» — пробормотал он и громко рассмеялся. Все казалось ему ужасно смешным и абсурдным. «Я сочинил множество мелодий, записал на пленку все мыслимые звуки, даже отрезал себе язык, и все-таки совершенно ничего не изменилось. Остается лишь потихоньку сходить с ума. И все для того, чтобы оказаться с резиновым кляпом во рту, в смирительной рубашке, все для того, чтобы плакать и просить прощения!» Капуста зашевелилась под одеялом, и Хаси повернул голову в ее сторону. У него мелькнула мысль спеть еще раз, и он даже открыл рот, но остановил себя. «Я болен, я устал от всех этих старых песен. Я хочу все забыть, забыть! Придумать новую мелодию? Но для этого надо изгнать из головы все прежние звуки, все старые мелодии, все воспоминания. Надо забыть бродягу из туалета в Сасэбо, окровавленные ножницы, бараний жир, мягкую женскую кожу, сырой воздух заброшенных шахт, улыбку на потном лице Кику — всех людей, все места, все запахи, все ощущения…» Он лежал долго, пытаясь подавить воспоминания, но один образ не покидал его и возникал всякий раз, стоило только закрыть глаза: его собственное лицо, которое он видел несколько часов назад в видоискателе телекамеры, испуганное лицо связанного по рукам и ногам человека, который больше не может ни говорить, ни двигаться. От этого образа Хаси не мог избавиться. Сам не зная почему, он почувствовал, что именно этому лицу и предстоит спеть новую песню. Он понял, что этот испуганный образ, лишенный имени, одежды, чувств и возможности двигаться, останется с ним навсегда. Что бы с ним ни случилось, он не утратит этот образ. Никакая муха с человеческим лицом его не перечеркнет. И никто не заставит его ненавидеть это малодушное и перепуганное лицо, потому что, сколько бы он ни искал, он не найдет другого образа, в котором вот так узнает себя.

Хаси услышал звук разбившегося стекла в зале и крик:

— Немедленно верните его в камеру!

Дверь камеры распахнулась, люди в белых халатах внесли мужчину в смирительной рубашке и бросили рядом с Хаси. Ему показалось, что, когда того бросили на пол, все здание задрожало. Словно с потолка свалилась бронзовая статуя.

Ошеломленная Капуста застонала и еще глубже зарылась в одеяла. Шланг ее противогаза болтался туда-сюда. Несколько врачей и санитаров прижали мужчину к полу, а один из них всадил в него толстый шприц. Он продолжал сопротивляться, вены на лице набухли, казалось, налитые кровью глаза вот-вот выкатятся из глазниц. Внезапно мужчина, несмотря на смирительную рубашку, так сильно дернулся, что стоявший у его плеча санитар отлетел к стене. Хаси, который в смирительной рубашке и пальцем пошевелить не мог, понял, насколько силен этот парень. Выстроившиеся по обе стороны коридора пациенты подзадоривали его криками.

— Хотя бы один живой! — прокричал старик. — Не поддавайся им!

Один из санитаров прикрикнул на него, но в это время мужчина выгнулся, приняв борцовскую позу, отчего кожаные ремни вздыбились на мускулах у него на груди и, не выдержав напора, стали с ужасным хрустом разрываться. Это сопровождалось настолько сильным скрежетом зубов, что один из санитаров, не выпуская из руки шприца, громко закричал: «Сейчас все ремни лопнут!» Из коридора донеслись новые подбадривающие крики, и вдруг ремни один за другим с громким треском разлетелись. Санитар ударил мужчину по лицу наручниками, и тот отчаянно закрутился на полу. Но для Хаси куда более странным показался исходящий изо рта мужчины запах, напоминающий запах горелой плоти. Сначала это его удивило, но потом он вспомнил, что уже ощущал этот запах: в ванной комнате, когда пытался убить Нива. Но не успел он все осмыслить, как с другой стороны коридора донеслась яростная тирада старика:

— Стальной гигант пробуждается. В глубокой древности он вышел из моря, и потоки крови струились из его живота. Потом его похоронили в Стоунхендже в зарослях моркови под громовые раскаты, но вот он снова пробуждается. Он пришел дать нам жизнь и силу, вызволить из этих камер, вернуть к бейсболу и пинг-понгу.

Санитар приставил иглу шприца к шее мужчины, но тот вытащил из-под смирительной рубахи руку и ухватил его за глотку. Санитар захрипел, однако успел достать дубинку и принялся бить муж-

чину по руке. Тот громко захохотал. Еще один из врачей пытался сделать ему укол в руку, но игла никак не втыкалась, а только гнулась. И тут какая-то желтоватая жидкость вдруг потекла из носа и рта придушенного санитара. Нос у него побелел и беспомощно свис над подбородком. С поразительной скоростью врач вставил в шприц новую иглу и направил ее во вздувшуюся артерию на шее пациента. На этот раз игла проткнула кожу, но ввести лекарство все равно не удалось.

— В чем дело? Невозможно сделать укол! — пробормотал врач и покачал головой. Его голос заглушили бодрые крики пациентов за дверью.

Воспользовавшись суматохой, Хаси вышел из камеры и быстро пошел по коридору. Пол в ординаторской был залит лекарством, вытекшим из разбитых флаконов. Повсюду валялись стетоскопы, тонометры, гигиенические маски, белые халаты, пинцеты и множество таблеток.

Снаружи ярко светило солнце. Хаси перебрался через проволочное ограждение и пересек внутренний двор. Никого не было видно. Он направился к воротам, миновав клумбы с подсолнечниками, в которых копошились жуки. В пустом дворе слышалось только хлопанье крыльев. Хаси поймал себя на странной мысли о том, что сумасшедший дом без сумасшедших похож на тюремный двор накануне казни. «А приговорен-то кто?» — подумал он, подходя к бассейну овальной формы с фонтанчиком посередине. Ему хотелось пить, промыть горло, избавиться от ощущения жжения, появившегося от исходящей изо рта стального гиганта вони. Оглянувшись по сторонам, он зачерпнул в ладонь воды и поднес к губам. Уже приоткрыв рот, вскрикнул: вода была черной из-за плавающих в ней мертвых насекомых.

Железные ворота, за которыми начинался внешний мир, были широко распахнуты. За ними на улице стояла брошенная машина с вдребезги разбитыми окнами. Никаких признаков того, что машина попала в аварию, не было, но, заглянув внутрь, Хаси обнаружил на заднем сиденье следы крови, а задняя дверца едва держалась на петлях. Хаси пошел по улице. С одной стороны тянулся большой жилищный комплекс, с другой — корпуса пиротехнической фабрики, от которой ветер время от времени доносил резкий запах. Такой резкий, что Хаси невольно зажмурил глаза. И все же он был благодарен этому запаху за то, что может двигаться дальше и никто его не остановит. И только сообразив, что ни на фабрике, ни в жилых домах нет и признака жизни, он задумался, не свихнулся ли он. Но все равно — безумный или нормальный, — он оставался совершенно один, а зловоние помогало ему двигаться вперед. «Вполне возможно, — думал он, — что, не будь этой вони, я не мог бы никуда двигаться».

Хаси достиг перекрестка, возле которого стояло несколько пустых машин. Никаких следов катастрофы, и светофор продолжает исправно работать, то и дело меняя красный цвет на зеленый и обратно. В одной машине забыты ключи. Хаси включил радио и принялся крутить ручку настройки, на первой попавшейся станции прибавил звук. Мужской голос, словно зачитывая метеосводку, медленно повторял одно и то же сообщение:

«Пожалуйста, перекройте газовый клапан. При эвакуации не берите с собой личные вещи. Дети до шести лет и женщины на девятом месяце беременности пользуются первоочередным правом эвакуации. Только этим группам населения будут выделены бронемашины. Пожалуйста, перекройте газовый клапан. При эвакуации не берите с собой…» На других каналах было то же самое. Хаси вышел из машины и пошел вперед, ориентируясь на запах. Проходя по пустому школьному двору, почувствовал что-то знакомое и по размышлении вспомнил, что раньше, на острове, они с Кику играли точно в таком же школьном дворе. По двору были разбросаны детские туфельки, спортивная форма, набитые учебниками ранцы. Машина, размечавшая известью линии на волейбольной площадке, остановилась, не закончив работу: готов был лишь правый угол площадки.

Покинув пределы школы, Хаси оказался на маленькой улочке, вдоль которой тянулись торговые ряды. Из продуктовой сумки, оставленной кем-то напротив банка, воняло гнилым мясом, а в гамбургере, брошенном на стойке кафе, еще торчала вилка. В витрине музыкального магазина вращался пустой столик, перед фруктовой лавкой еще не высохло скользкое месиво из раздавленных груш, бананов и винограда.

Наконец Хаси добрался до источника запаха: он исходил от слоя белого порошка, развеянного над парком с бамбуковой оградой. Когда Хаси, зажав нос, проходил через парк, он понял, что на половине всей площади под порошком лежит синее пластмассовое покрывало и мухи, жирные, как обитательницы фруктовой лавки. Хаси осторожно приподнял край покрывала и тут же отскочил, зажав рот рукой, чтобы не закричать: он увидел человеческую ступню. Смертельно перепугавшись, Хаси не заметил, что слабый запах горелой плоти прилип к его руке. Он услышал пение цикад в бамбуковой роще и, борясь с рвотой, поспешил прочь. Тяжелые листья почти не пропускали солнечный свет, и потому в парке было влажно, ноги вязли в мягкой земле. На поляне Хаси увидел труп собаки с раскроенным черепом. Он остановился, подумав, что надо бы похоронить пса, и начал рыть яму. Тошнота прошла, Хаси немного успокоился и стал размышлять о том, что только что увидел. Земля была мягкая, копать было легко. Хаси вспомнил, как похоронил мертвого ребенка на Ядовитом острове. Подул ветер, над головой зашуршал бамбук. Хаси чувствовал себя все лучше, даже в горле меньше першило. Он заметил, что, пока рыл яму, его тело стало значительно легче. Теплое, приятное ощущение распространялось от горла вниз к животу, принося с собой необъяснимое веселье. Тот же запах. Снова запах горелой плоти. Слишком сильный, не ошибешься. Хаси почувствовал легкое головокружение. Он кончил копать и схватил собаку за йогу, но тут его словно ударило: в нем появилась какая-то стремительно растущая сила, а вместе с ней — неистребимое желание разорвать собаку на куски. Это ощущение его удивило. Он чувствовал, что оно нарастает и грозит взрывом. Хаси закрыл глаза, потряс головой. Бесполезно — странное ощущение не проходило. Он попробовал швырнуть собаку на землю, но рука ему сопротивлялась, а голову пронзила боль. Помимо своей воли он сжал собаку сильнее, и боль утихла. Теперь он держал собаку за обе ноги. Откуда-то раздался голос: «Разорви ее на куски». Хаси в изумлении оглянулся по сторонам. Никого. «Вспори ей брюхо. Разорви ее на куски», — повторил голос. Хаси стиснул зубы, покрылся гусиной кожей. Это был его собственный голос. Наверное, он сошел с ума. На самом деле. Хаси опять попытался выбросить собаку, но голова у него раскалывалась, ему казалось, что кто-то проломил ему череп и льет на мозги кипящее масло. «Разорви ее на куски». Голос раздавался из его рта, словно сам по себе. «Но зачем? — пытался он возразить. — Много лет назад собака нашла меня в камере хранения. Почему же теперь я должен разодрать этого несчастного дохлого пса?» Издав дикий вопль, он швырнул труп собаки на землю и бросился прочь, мучимый ужасной головной болью. Он не открывал глаз и был уверен только в одном, да и то смутно: в том, что асфальт горел у него под ногами. Он ощупывал голову, ища то отверстие, куда льют горячее масло… Или это бараний жир? Неважно, что это было, но оно гнало по жилам кровь, прилегало к мускулам, вызывало конвульсивные спазмы и делало твердым все тело. Хаси почувствовал, какими горячими, невыносимо горячими стали бедра, и побежал, не открывая глаз и натыкаясь то на один предмет, то на другой: на ствол тополя, на бампер машины, на мусорный бачок, на телефонную будку, на электрический столб. Кровь заливала ему лицо, и он понял, что ранил голову, хотя боли не ощущал. Всякий раз, когда он обо что-то ударялся, его мышцы еще больше деревенели. Он свалился в сточную канаву с затхлой, вонючей водой. Приоткрыв глаза, увидел человеческую ступню. И тут его охватило чувство, которое он только что испытал с дохлой собакой. Хаси открыл глаза. Он находился на улице, по обе стороны которой росли деревья. Утомившаяся от жары женщина сидела, опустив ногу в воду. На губах у нее виднелась зеленоватая пена. Хаси вообразил себя великаном, способным благодаря растекающемуся по жилам бараньему жиру одним пальцем раздавить эту женщину. Он приблизился к ней. На ней было платье в крапинку. Женщина оказалась беременной, а на левом ее плече была рана. Болтая ногой в сточной канаве, она посмотрела на Хаси, захихикала и обратилась к нему:

— Доктор, меня больше не тошнит, я уже могу пить пиво, и знаете, доктор, тошнота была не слишком сильной, но я выполняла все ваши указания и пива не пила даже глоточка.

Хаси медленно приблизился к ней, ощущая, как с каждым шагом напрягается его лицо. Он возбуждался, представляя, как разорвет сейчас лицо этой женщины пополам. «Растерзай ее, разорви на куски!» Женщина сглотнула, ее горло дрогнуло. Хаси громко расхохотался каким-то урчащим смехом и сунул руку себе между ног. Его захлестнула волна наслаждения, словно бы поднимающаяся к его паху от горячего асфальта. Оргазм оказался невероятно долгим. Мощный поток спермы хлынул как бы из всех пор его кожи. Хаси схватил женщину за волосы и рывком вытащил из канавы. Не успела она закричать, как он засунул ей в рот правую руку. Кислая синяя желчь потекла из ее горла, а когда он отпустил волосы и левой рукой сжал челюсть, ее язык превратился в жесткий комок. Только теперь его оргазм достиг предела, и он почувствовал, как его ласкает мягкий, прохладный ветерок. Но это был не просто ветерок, а чувство бесконечного блаженства. У женщины были потрескавшиеся губы. И в этот момент Хаси содрогнулся, услышав звук сердца, его барабанный бой, доносящийся откуда-то издалека. «Да, — подумал он, — если я убью эту беременную женщину, испытав чувство полного удовлетворения, чувство беспредельного счастья, этот звук окутает меня… Конечно! Это стучит сердце. Но чье? Мое? Или ее?» Он заглянул в горло женщины и где-то в самой его глубине, позади переплетения вен и нервных узлов, различил тонкую прозрачную пленку, усыпанную белыми пятнами. На ее поверхности вырисовывалось знакомое изображение, памятное с давних времен: птица с распущенным хвостом под падающим снегом. Павлин, которого он видел в канун Рождества, когда Кику убил ту женщину. А в тени его серебристо-зеленых крыльев стояла, жалко улыбаясь, больная старуха. Потом на него нахлынула волна безумия, и он стал сдирать со старухи кожу, надеясь отыскать под ней другую, внутреннюю женщину, которой никогда раньше не видел. И вдруг все понял. «Это же ты! Та, которая оставила меня в камере хранения!» — прошептал он, стараясь разорвать грудь женщины, произведшей его на свет. Он вгрызался в ее тело, расталкивая разные внутренние органы, пока наконец не добрался до теплого, скользкого, дрожащего комочка — до ее сердца.

— Наконец-то! — закричал он, — Наконец-то я его нашел — сердце моей матери! Сердце, биение которого я слышал до самого момента моего рождения!

Он испытывал безмерную благодарность к этому сердцу, к его биению, наполнявшему его радостью, силой для роста, и вскоре весь его гнев улетучился. Как мог он ненавидеть этот звук? Как мог не простить свою мать? Он испытывал благодарность к старой писательнице и ее павлину. По мере того как он приходил в себя, вспоминая переплетение вен, темную дыру и набухший язык, он все отчетливей понимал, что ему вовсе не хотелось убивать женщину, которую он сейчас держал в своих руках. «Я не хочу ее убивать! — закричал он. — Отнимите у меня силу, выдавите до последней капли кровь! Снова наденьте на меня смирительную рубаху, но только не дайте ее убить!» Хаси принялся хаотически ощупывать свои органы, пытаясь отыскать тот, который не пропитан этим странным запахом кипящего масла. Он ощупал все тело, с ног до головы, но ничего не нашел. Кажется, масло проникло во все поры его тела. И вдруг Хаси осенило: он снова мысленно прошелся по всему телу и наконец обнаружил причину: язык. Но не оставшуюся его часть, а тот давным-давно отрезанный крошечный кусочек, который невозможно забыть. И тотчас же память начала пробиваться между его сжатых зубов. «Я не хочу делать этого! Я не стану ее убивать! Я не остановлю биение ее сердца!» И когда язык силой пробился наружу, он сжал его зубами, пытаясь откусить, но боль медленно поползла по его рту, постепенно растворяя скопившееся в его голосовых связках масло. Хаси знал, что сердце сумасшедшей женщины отправляет свое обычное послание ребенку, покоящемуся глубоко внутри нее. Он глубоко вздохнул, освежив язык и горло прохладным воздухом. Послание, которое передается ребенку биением сердца его матери, всегда остается прежним. Он сделал еще один вдох, и ему показалась, что он почувствовал непривычную свежесть на своих губах, и тогда раздался звук — крик новорожденного младенца. И Хаси подумал: «Я никогда не забуду того, что говорило мне сердце матери. Оно говорило: „Живи! Ты не умрешь! Живи! Просто живи!“ Это послание было в каждом его ударе, и оно впечаталось в мои мышцы, в мои вены, в мой голос».

Хаси убрал руки от горла женщины. Оставив ее, он отправился по пустынным улицам в центр города, и его крики постепенно вылились в песню.

— Вы слышите? — прошептал он, обращаясь к небоскребам. — Слышите? Это моя новая песня.