В конце концов я тоже заболел гриппом и неделю лежал, отвернувшись носом к стене. Можно было читать или смотреть телевизор, но почему-то не хотелось, хотя и температура была не особенно большая. Мать заставляла меня трижды в день пить чай с малиной и медом. Меня от него с раннего детства тошнит, но каждый раз, когда я заболеваю, мать меня им поит. Потому что полезно. Может быть, я и болею так редко, потому что не выношу чай с малиной.

Маринка каждый день мне звонила и говорила по телефону, что задано. Однажды спросила: «Может, мне к тебе зайти?» Я представил, как лежу на кровати в футболке и тренировочных штанах, укрывшись до подбородка одеялом, а Маринка сидит посередине нашей заставленной мебелью комнаты, сложив руки на коленях. И мы с ней пытаемся о чем-то говорить…

— Спасибо, — сказал я. — Лучше не надо. Я, наверное, заразный. Вдруг я тебя заражу?

— Ну, как хочешь! — фыркнула Маринка. Кажется, она обиделась. Но что я-то мог поделать?

В тот же день ко мне зашел Мишаня. Моя мама его единственного из класса любит и всегда угощает чаем. Говорит, что остальные мои одноклассники — гопота, а Мишаня — приличный, потому что из еврейской семьи, и к тому же несчастный. Остальные, что ли, счастливые, думаю я, но с матерью уж давно не спорю. Хоть одного человека взглядом не сверлит, и то хорошо.

Мишаня принес мне тетради с конспектами по физике, биологии и географии, чтобы я их переписал. По коридору я провел Мишаню за руку, а в комнате он уже бывал, помнил, где что, и ни обо что ни разу не споткнулся. У него вообще-то память почти феноменальная. Наверное, в качестве компенсации развилась. В младших классах он стихи на память читал, пока учительница не остановит. А мы просили: еще! еще! — чтобы нас не спрашивали.

Пока мы болтали, я пролистал его тетради, чтоб посмотреть, много ли писать. И, честно сказать, обомлел. На всех полях, да и между строками, быстрой Мишаниной рукой были нарисованы хорошо известные мне девичьи профили и анфасы. Все вместе напоминало знаменитые рукописи Пушкина. Александра Сергеевича.

— Мишаня, ты что?! — потрясенно спросил я. — Ты ж все про нее знаешь…

— Про кого? — удивился Мишаня, заметил у меня в руках тетради и медленно покраснел. — Знаешь, Антон, вообще-то это тебя не касается… но… вот про нее-то я как раз ничего не знаю. Но узнаю обязательно!

— Мишаня, — осторожно спросил я, уже понимая, что опять вляпался во что-то непонятное. — А как ее зовут?

— Не знаю, в том-то и дело, — вздохнул Мишаня.

— А ты с ней хоть разговаривал?

— Один раз, — признался несчастный влюбленный. — Но издалека. Я здесь, она — там, — Мишаня указал куда-то вверх.

— Та-ак, — сказал я только для того, чтобы что-то сказать.

— В общем, — заторопился Мишаня. — Ты до понедельника все перепиши и мне отдашь. Ладно? И… Антон, я знаю, что ты и так не болтаешь, но… Не показывай никому тетради, хорошо?

— Разумеется, — кивнул я. — Как ты мог подумать?

— Да нет, я ничего… — смешался Мишаня и быстро засобирался домой.

Я проводил его до двери, вернулся в комнату, сел на кровать и почувствовал, что у меня снова поднимается упавшая было температура. Я раскрыл первую попавшуюся тетрадь, чтобы убедиться. Вдруг мне померещилось?… Нет, не померещилось.

Многочисленные портреты в Мишаниных тетрадях были портретами Стеши.

Я внимательно просмотрел все тетради. Теперь, кроме сходства, увидел и отличия. Стеша на портретах была как бы взрослее и живее настоящей Стеши. И кое-где она была изображена во весь рост, в пышном бальном платье. Я, да и никто другой никогда не видел Стешу в бальном платье. Мишаня, естественно, тоже. Фантазия художника? Или это все-таки какая-то другая девушка? Но почему они так похожи?! Нет ли у Стеши сестры?

Когда я наконец вернулся в школу, то узнал, что Юра тоже заболел. Пашка сказал, что грипп дал у него какие-то осложнения. На сердце. Говоря, Пашка смотрел в пол и был вообще какой-то почерневший. В конце он взглянул-таки на меня и пробормотал:

— Ты бы зашел к нему. Поговорил. Со мной-то ему — что?

Я вздрогнул. Уж если Пашка, который всегда ревновал Юрку ко мне, как Отелло Дездемону, сам просит…

К Юре я оправился в тот же день, после уроков.

Долго жал на кнопку звонка, потом уже решил, что Юрка спит или уехал к врачу, собрался уходить. Почти случайно потянул дверь и обнаружил, что она открыта. Вошел с опаской и сразу же услышал Юркин голос:

— Кто там? Паша? Почему звонишь?

— Это не Пашка, это я, Антонов! — сказал я, скинул шапку и башмаки и прошел в комнату. — А чего дверь не заперта?

— Я, понимаешь, открыть сейчас не могу, — виновато сказал Юрка. Он полусидел на кровати, обложенный подушками, и читал книгу. — Вот родители и оставляют дверь открытой, чтобы, если что, можно было сразу попасть.

— Если — что? — глупо спросил я и тут же поправился. — А воры?

— Да что у нас брать-то? — усмехнулся Юрка. — Хорошо, что ты пришел… Садись вот сюда, поближе. Хочешь, возьми себе чаю или кофе? Вот у меня здесь чайник, а там печенье есть…

— Не надо, — отказался я. — Я ж не за чаем пришел, тебя проведать. Может, наоборот, тебе что подать? Раз уж я здесь.

— Спасибо, — Юра грустно улыбнулся. — У меня тут все под рукой. Функционально. Это у нас давно отработано.

— А ты чего, совсем… ходить не можешь? — спросил я. С кем-нибудь другим удержался бы, но у Юрки, я знал, можно спросить прямо.

— Да нет, я-то, наверное, могу, — Юрка опять улыбнулся, на этот раз явно успокаивая меня. — Просто врачи запрещают. Из-за сердца. Вот и приходится лежать.

Мы еще поговорили про Юрино здоровье и эпидемию гриппа в целом. Потом про дела в нашем классе, про литературу и австралийских дикарей (Юрка как раз читал про них книжку). Мы говорили, как доценты или адвокаты — негромко и тщательно следя за каждым словом. Я жутко устал, вспотел и хотел уйти, но Юрке, я видел, было приятно. Поэтому я продолжал сидеть и даже выпил чашку черного кофе с печеньем.

Потом Юра предложил посмотреть фантастический видеофильм Стивена Спилберга. Я, естественно, согласился. У наших соседей есть видик, они и меня, и маму звали смотреть. Но дядя Володя покупает исключительно кровавые боевики, а тетя Вера любит слезливые индийские фильмы, а я все это совсем не люблю. Поэтому видик у соседей я смотрел всего раза три в жизни.

Когда мальчику-роботу на экране стало совсем нехорошо, я перевел глаза на Юрку и спросил:

— А ты в свой параллельный мир-то ходишь? Ну, чтоб побегать там… Чего ж лежать все время?

Юра отрицательно покачал головой.

— Я, как и ты, думал. Я хочу попробовать здесь. Без передержки.

— Класс, — сказал я. — А с другой стороны, почему бы и нет? Ты же туда сам попал, без посредников.

— Там привыкаешь. Постепенно. Ты… и я с тобой этого не чувствовал. Вокруг тебя словно… словно сквозняк какой. А без тебя… Пока у меня все-таки есть здесь шанс…

— Слушай, а у тебя есть здесь шанс поправиться? — спросил я. — Ну, ходить, как все…

— Нет! — твердо сказал Юрка. — Все возможности коррекции исчерпаны, так врач в Москве сказал. Если не изобретут новых методов…

— Но, может, изобретут?

— Вот и я так думаю…

— Но если уж совсем круто будет, ты можешь…?

— Да, Антон, я так и сделаю. И… И мы потом можем с тобой встретиться… Там, на земляничной поляне. Там безопасно, ты знаешь…

Он как будто бы прощался со мной. Сейчас еще медальон какой-нибудь на память подарит… Я вскочил. С экрана грустно смотрели мальчик-робот и его плюшевый медведь.

— Какую-то пургу мы тут с тобой гоним! — крикнул я. — Возьми вот, запиши уроки и не парься! Подумаешь, грипп какой-то!

— Конечно, запишу, — сказал Юрка. — Не нервничай. Тебе от этого плохеет, я знаю. Открой мне лучше вот эту тетрадь и сам запиши. У тебя быстрее получится.