Олег только что по потолку не бегал.

Мне казалось, что, узнав про крест Евфросинии, он про нас с Антониной позабыл начисто. Я жалела, что рассказала ему про сокровища. Тем более, что к Кешкиной судьбе он по-прежнему оставался равнодушен.

«Скорее всего, мальчика уже нет в живых. Носители таких тайн, увы, не живут долго. Никаких проклятий не надо – простая психологическая закономерность. Прекрасно описана у Киплинга – в притче про королевский анкас…»

И не следа эмоций. Не то что в тех случаях, когда говорили про крест, иконы, золото Александра…

Я думала иначе. Кешка – как раз киплинговский Маугли, который не имеет общепринятых мотиваций. Маугли выжил в истории с анкасом. Значит, и у Кешки есть шанс.

Когда мы с Ленкой и Олегом собирались вместе, каждый говорил о своем. Антонина утверждала, что наши беседы похожи на разговоры в палате сумасшедшего дома. Интересно, откуда она знает, что там происходит? Чехова она не читала – за это я могу поручиться.

Во время очередного коллективного бдения Ленка родила умную мысль. Надо найти тренера восточных единоборств Виталия, у которого Кешка учился. В трудную минуту мальчик мог обратиться к нему за советом.

– Вот и ищи, – тут же согласился Олег.

– Но, если найдем, наверное, говорить с ним надо не менту, и не женщине, – предположила я.

– Ну, спасибо, подруга, – сказала Ленка.

– Я поговорю, – рассеянно подтвердил Олег и быстро куда-то ушел, не забыв галантно предложить Ленке пальто (она тоже торопилась забрать Леночку из детского сада).

* * *

Антонина явилась из школы непонятно возбужденная, дальше обычного швыряла вещи при раздевании, обедая, опрокинула не одну, как обычно, а целых две чашки, а под конец еще смела полой расстегнутой рубашки вилку, которая только благодаря моей неплохой реакции не вонзилась мне в ногу. Все это время из-под челки в мою сторону тревожно посверкивал серо-голубой глаз.

– Ну что, – обреченно поинтересовалась я. – Разумеется, сразу и на всю жизнь. Но в кого?

– Вот! – с готовностью завопила Антонина. – Ты вечно думаешь, что ты все про всех знаешь! И всех насквозь видишь. И наши учителя такие же. А как на самом деле, им дела никакого нет, потому что как же – и так все ясно!

– И как же на самом деле? – послушно переспросила я.

– А вот ты мне всегда говорила, чтоб я делом занялась, – тут же остыла и лукаво прищурилась дочь. Экзальтация – вообще не ее конек. Иногда мне кажется, что пресловутый подростковый кризис она не столько переживает, сколько изображает. Многия знания – многия печали. – Вот я теперь и буду заниматься.

– Чем же, позвольте узнать? – если честно, больше всего меня интересовало, не чем именно будет заниматься моя самоопределяющаяся дочь, а сколько это будет стоить. Сознавать этот факт было горько. Но сколько там процентов населения России, согласно последним социологическим выкладкам, меня понимают?… – Только бы не большой теннис и не бальные танцы, – загадала я. – С этим придется сразу послать. Обо всем остальном можно подумать.

– Я теперь буду природу охранять – вот! – и сразу же, не дожидаясь моей реакции, по-подростковому ощетинилась. – А что – благородное, между прочим, дело!

– Прекрасно, – сразу же согласилась я. – Начни, пожалуйста, с моих нервов. Они, в некотором роде, тоже часть природы.

– Ну вот, – пригорюнилась Антонина. – Вечно ты все опошлишь…

– Проясни тему, пожалуйста.

– К нам в школу приходили люди. Из организации этой… как ее… «Гринпис» – вот!

– О, Господи! – вздохнула я. – Только экстремистки в доме мне еще и не хватало…

– Если ты ничего не хочешь слушать, так я ничего и не буду говорить! – обиделась Антонина.

Когда дочь слышит незнакомые слова, она всегда обижается. Нет, чтоб спросить, или в энциклопедии посмотреть… Да что там Антонина – сколько взрослых людей также обижаются! Как будто кто-то другой в их необразованности виноват…

– Говори, говори, пожалуйста, – подбодрила я. – Я внимательно слушаю.

– Они, этот «Гринпис», очень замечательно живут, между прочим. Интересно, и польза есть. Потому что сейчас вся промышленность природу загрязняет и озона почти не осталось из-за всяких фреонов и дезодорантов. Между прочим, у тебя тоже в ванной стоит, и ты им пользуешься, а он вредный для природы…

– То есть, ты серьезно полагаешь, что мой дезодорант разрушает озоновый экран нашей планеты?

– Вот, вот, вы все так говорите! Я, мол, тут не причем. А надо, чтобы каждый…

– Подожди агитировать! Поверь, с этим феноменом я в своей жизни сталкивалась куда больше тебя. Я и октябренком была, и пионеркой, и комсомолкой, и чилийскую диктатуру осуждала, и американскую военщину. Так что некий иммунитет у меня имеется. А вот у тебя, естественно, его нет. Есть, наоборот, полный идеологический вакуум. В который умелый человек может поместить все, что угодно. Так что же конкретно предложили вам люди из «Гринписа»? И откуда вообще они появились у вас в школе?

– Их наша учительница биологии пригласила – Креветка, помнишь, я тебе рассказывала? Вместо урока биологии. Там двое наших, студенты какие-то, и еще одна американка, настоящая, но по-русски говорит очень хорошо, только с таким смешным акцентом. Как Никулин в фильме, помнишь: «Чьорт побьери!» У нее дедушка русский, из России эмигрант, он ее и русскому языку учил, а она давно мечтала в Россию приехать, посмотреть, как у нас, а в «Гринписе» этом она с четырнадцати лет состоит, и мне тоже как раз четырнадцать, а она уже и в Африке была, и в Австралии, они там кенгуру охраняли, а у себя в Америке жили на ядерном полигоне в палатках, чтобы бомбу не взрывали. Представляешь, как интересно!

– Безумно! Так вы что же, теперь в Чернобыле жить будете? Или на ЛАЭС? Да и кенгуру у нас нет. Разве только в Зоопарке…

– Ты можешь сколько угодно смеяться! – решительно заявила Антонина. – Потому что все равно не поймешь! Сюзанна так и сказала: люди не понимают нас, не понимают того, что мы работаем ради их же блага. Но мир обывателя так узок! – я мелко захихикала. – И что бы вы не говорили… (Мы, обыватели, надо полагать. Вряд ли Антонина вдруг стала обращаться ко мне на «вы». Скорее, поднялась до эпических высот)…Но только в «Гринпис» я все равно вступлю. И природу буду охранять. От таких, которым все равно! – в этом месте она обожгла меня уничтожающим взглядом, тряхнула роскошной гривой и, абсолютно не горбясь, вышла из комнаты. Я даже залюбовалась ею, честное слово!

– Тоня, я в восхищении! – крикнула я, всегда стараясь быть честной с дочерью. Это, пожалуй, мой единственный воспитательный прием.

Антонина обернулась, и я увидела, что по лицу ее медленно текут слезы.

– Что?! – прошептала я. Произнесенное слово больно оцарапало горло.

– Мама, ты сядь, – сказала Антонина. – И не волнуйся.

О чем я подумала и что успела предположить в течении последовавшей паузы, многие, включая незабвенного Фамусова, догадаются сами. Остальным, как я уже упоминала, – не понять.

– Мы с Танькой за ним следили, – заявила Антонина. – Он – козел, как и все.

– Что-о? – изумилась я, ничего не поняв, но испытав род облегчения. Кажется, детективный вирус, внезапно захлестнувший мое окружение, поразил и младшее поколение. Закономерно. – За кем вы следили?

– За Олегом, – в глаза Антонина, изрядно запинаясь, называла Олега папой. За глаза – только по имени. – Твоя красотка Женя его охмурила, а он пошел, как телок на веревочке.

Мне стало жарко и холодно одновременно.

– Антонина, ты говоришь ерунду! – отчеканила я.

– Как бы не так! – грустно возразила дочь. – Она на него еще здесь глаз положила. Но… ему тоже не фиолетово было. Теперь она за ним везде таскается. И в архив, и – везде.

– Но, может быть… Он же историк… и она собирается…

– Не надо, мама, – теперь Антонина ссутулилась больше обычного. – Мы все видели. Они… В общем, не перепутаешь… И… когда он у университетского приятеля допоздна просидел и пьяный вернулся… Танька этого приятеля видела. Его, точнее ее, Женя зовут…

– Ну, так… – сказала я.

– Мама… Ты только… – Антонина набрала в грудь побольше воздуху.

– Все нормально, Антонина, – сказала я совершенно нормальным голосом. И выражение лица у меня при этом было (я уверена!) совершенно нормальное.

Дочь с облегчением и шипением выдохнула.

* * *

Вечером позвонил Вадим и сказал, что взял два билета в цирк.

В его предложении была какая-то обреченность. Кажется, он ждал, что я откажусь.

Семья акробатов на досках и дрессированные пудели, похожие на маленьких львов, были бесподобны. В антракте Вадим купил мне мороженое. Как и все в цирке, оно пахло свежими опилками и каким-то зверьем. Я чувствовала себя не до конца укрощенным хищником.

– В прошлый раз я подарил вам богатую мысль насчет пропажи ваших папок, – сказал Вадим.

– Да, – согласилась я. – Я уже думала о том, чтобы под пытками вырвать у своей бывшей ученицы тайну их нынешнего местонахождения. Но вы, кажется, на что-то намекаете?

– Может быть, вы тоже поделитесь со мной информацией?

Наша послецирковая прогулка ничем не напоминала фильмы семидесятых. Скорее – гангстерский боевик с вялой претензией на психологию. Америка тридцатых. На всем – легкий налет театральности. Окаймленный чугунным кружевом сквер, мимо которого мы проходили, стоял разряженный, как пистолет. Еще не убранные листья валялись внизу коричневыми охапками недосожженных секретных документов. Зима в наших краях продолжается месяцев восемь.

– «Этого вы от меня не дождетесь, гражданин Гадюкин! – процитировала я. – Я никогда не покажу вам план аэродрома.»

– У-у… – разочарованно проныл Вадим. – Ну покажите, пожалуйста.

– Впрочем, могу, если по-честному. Гипотеза на гипотезу, – тут же уступила я. Мы с Ленкой думали об этом, но все равно ничего не могли предпринять в данном направлении. Здесь нужны были силы Организации. – Вам следует побеседовать со старыми попами Софийского собора в Полоцке, и еще – со всеми священнослужителями, которые были на своих постах с начала до середины восьмидесятых годов по пути из Ленинграда на побережье Белого Моря – времени, когда на Большого Ивана снизошло духовное преображение, и он решил в корне изменить свою жизнь. Почему он тогда не отдал крест церкви? По всем соображениям должен был попытаться… Может быть, кто-то из попов или иных служащих помнит и сумеет объяснить, что там произошло…

Вадим надолго задумался.

– Мне кажется, мы все же могли бы играть на одной стороне.

– Нет. У нас с вами, да и с церковью разные цели.

– Как так? Желаете хранить крест Ефросинии Полоцкой у себя под кроватью? Или надеетесь купить остров в Тихом океане?

– Нет. Вы хотите найти золото и прочие сокровища и отдать их непонятно кому, ибо государство на настоящий момент – голая, но не слишком приятная на вкус абстракция для девяноста процентов проживающих на территории России граждан. Церковь хочет вернуть себе религиозную реликвию, еще при создании напичканную всякими христианскими фетишами и смыслами. А мы всего лишь хотим спасти жизнь мальчишки, не зафиксированного ни в каких анналах этого вашего государства, но тем не менее, я очень на это надеюсь, пока живого и здорового.

– Я многое могу понять, – сказал он наконец. – Но, Анджа, вы можете объяснить: почему именно он? Пытаясь его разыскать самостоятельно, вы ведь рискуете, в конце-то концов. Нынешние бандиты, которые тоже ищут сокровища Большого Ивана, живут одним днем и обычно сначала стреляют, а уже потом начинают думать… Вокруг десятки брошенных детей с еще более трагической, но не криминальной судьбой… Если пропавшие сокровища вам действительно, как вы утверждаете, безразличны…

– Мне действительно нет дела до сокровищ, – согласилась я. – А вот Кешка… Нет смысла сопротивляться тому, что встает на твоей дороге. Еще древние стоики это знали. Кешка живет в другой системе измерений. Это еще и интересно. В Университете меня воспитывали как исследователя. Может быть, я напишу книжку о его судьбе, способе мыслить, осознавать действительность. Подумайте, разве это не захватывающе: увидеть наш сегодняшний мир в зеркале восприятия иного существа… К тому же Кешка – очень симпатичная мне личность. Он невероятно целен. Если сумеет выжить (а покуда, заметьте, ему это удавалось), то в этом развалившемся на куски мире он может принести немало пользы. Он уже пробуждал лучшие чувства в моей дочери Антонине, насельниках каморы и сквота, в замороженном сэнсее, однажды, если я правильно понимаю, мог бы спасти девочку-наркоманку. Ему просто не хватило времени… Ее звали Гуттиэре…

– Какое странное имя… – странным, треснувшим голосом сказал Вадим. Я заглянула ему в лицо, но в темноте ничего не увидела. Ночные гирлянды, освещающие мосты, давали слишком мало света.

– Это имя возлюбленной Ихтиандра из романа Беляева «Человек-амфибия».

– Да, я знаю…

– Эта девочка была танцовщицей. Ее смерть на совести все того же Алекса…

– Расскажите, что знаете. Только это. Прошу вас. Больше я ни стану спрашивать ни о чем…

– И как же вы собираетесь его спасать?

– Я же уже сказала вам, гражданин Гадюкин… Играйте себе в ваши мужские игры…

– Но я могу…

– Если вы пустите за мной наружку, я гарантирую вам международный скандал.

Вадим скептически заулыбался. Впрочем, как-то через силу, как мне показалось.

– Не улыбайтесь. Мой бывший муж, отец Антонины, – гражданин Мексики, историк с мировым именем. Сейчас он в России. Я буду его повсюду таскать с собой, и если только замечу что-нибудь подозрительное, устрою публичный скандал, предварительно подговорив знакомых журналистов, а также моментально раструблю на всех углах, через все правозащитные организации, которые только есть в городе, стране и за рубежом, что все демократические преобразования в России – всего лишь ширма и прямая туфта, а на самом деле – за каждым иностранцем по прежнему таскаются сотрудники КГБ и стерегут каждый его шаг. Устанете отфыркиваться… Помните, как вы при наших прошлых встречах ратовали за диссидентов и прочих взъерошенных борцов за права человека? Так вот – вы меня убедили. Отныне я прочитаю-таки Солженицына и буду бороться с ними в одних рядах.

Вадим широко распахнул свои ошеломительно синие глаза.

«23 февраля Штирлиц надел свою старую, любимую буденовку, взял в руки красное знамя и, распевая по-русски революционные песни, пошел к рейхсканцелярии. В этот день он как никогда был близок к провалу.»

– Анджа, вы рехнулись? От переживаний на почве пропавших папок и возвращения бывшего мужа… – спросил Вадим.

– Нет конечно, я совершенно нормальна, – отмахнулась я и тут же безумно захохотала прямо ему в лицо.

«А за окном шел дождь и взвод гестапо…»

* * *

– Я знала, – заявила Ирка, судорожно скусывая с губ остатки помады. Рот ее при этом дергался и казалось, что у Ирки внезапно открылся нервный тик. – Я всегда знала, что этим кончится.

– Ты не могла всегда знать, – устало возразила я. – Никто не знал, что он вообще приедет в Россию.

– Но каков козел! – Ирка воздела руки к потолку. – Про нее я вообще ничего не говорю. Она из этих, из новых, только что вылупившихся – с ней все понятно. Хватай все, что подвернется, вот и вся философия. Но он…

– Ирка, мы с тобой – старые кошелки. Посмотри на меня внимательно…

– Ты, Анджа, – умница, красавица, женщина в самом соку, – тут же протараторила Ирка. Немного поторопилась, и потому получилось неубедительно.

– Видела бы ты Женечку. И Олега… впрочем, его-то ты как раз видела…

– Да, да, да! Загорелый мексиканский козел с рекламного плаката! – с готовностью закивала Ирка. Из-за ограниченности и простоты жизненного опыта иногда у нее получается быть афористичной.

– Все просто, Ирка, – вздохнула я. – Несмотря на Эйфелеву башню и корабли, бороздящие космическое пространство, люди в своей основе – те же обезьяны. Стареющим павианам надо поддерживать свое реноме, оно же – гормональный баланс. Если павиан успешен и высоко забрался в иерархическом плане, то у него есть и еще одна биологическая задача: рассеять свой генотип как можно шире по популяции, то есть, говоря попроще: спариться с как можно большим количеством самок и получить от них потомство со своей удачной комбинацией генов. Немолодые самки, уже практически вышедшие за пределы эффективного размножения, его при этом просто биологически не возбуждают и не интересуют. Конечно, у нас нынче тетка и в сорок пять лет может родить, но у потомка здорово возрастает шанс родиться ослабленным или вовсе уродом. Природе это надо? Закон сохранения вида. Все логично. В том числе и поведение Олега, который, этого у него не отнять, всегда был немножко павианом.

– Анджа, от тебя с ума сойти можно, – вздохнула Ирка. – Ты так спокойно об этом говоришь…

– Я биолог по образованию. Ты помнишь?

– Но люди – не павианы!

– Само собой. Но, чтобы в угоду этой человечности попереть против закона природы, нужно иметь личность такого масштаба… В общем, я бы не стала на это даже надеяться…

– И что же, нам теперь уже совсем не на что рассчитывать? – Ирка надула губы с остатками помады, диковинным образом позабыв про два своих замужества и двух детей.

– Ну почему же не на что? – великодушно возразила я. – Крепкие мужички из нарождающегося среднего класса, чуть за пятьдесят, рады будут отдохнуть на слегка подвядшей груди хорошо сохранившихся теток нашего с тобой возраста. Кроме того, на нашу долю остаются пьяницы и неудачники всех возрастов, потерпевшие поражение в борьбе за иерархию в стаде и мечтающие о материнской ласке, или, как сказал бы психолог Станислав Гроф, о комфорте материнской утробы. Они хотят, чтобы им кто-то все время объяснял, что они еще очень даже ничего, и кто-то другой виноват в том, что с ними случилось или не случилось, так неблагоприятно сложились обстоятельства и т.д. и т.п….

Тут я наконец заметила, что Ирка кусает губы уже совсем с другим выражением, и с некоторым опозданием поняла, что, желая утешить, я была просто вопиюще бестактна. Тем более, что иркин муж Володя, которого ни с какой стороны нельзя было причислить к павианам-победителям, мне, в сущности, нравился. Если бы еще пил поменьше…

– Прости меня, Ирка… – смущенно пробормотала я. – Я – дура. И теории у меня дурацкие.

Ирка махнула рукой, – пустое! – по пути незаметно утерла глаза, и спросила:

– Ты сказала ему? Вышвырнула из своего дома?

– Зачем? – я пожала плечами. – Он и так скоро уедет. К тому же он нам с Ленкой пока нужен. Мы надеемся с его помощью провернуть одно дело…

* * *

Без особенных проблем Ленка отыскала по своим каналам художников Аполлона и Маневича, а также фотографа Михаила Озерова.

Маневич и Аполлон дружно выразили обеспокоенность кешкиной судьбой, уверили, что ни разу не видели его после расселения сквота и изъявили готовность принять любое посильное участие в поисках. Мишель закатил томные глаза, долго ахал, рассказывал, какой Кешка типаж, и как на его лице отражаются все страсти зверя и юного Вертера одновременно, но в конечном итоге оказался, как ни странно, более конструктивен. Принес несколько фотографий Кешки периода сквота и отдал Ленке. На Олега и Антонину фотографии Мишеля произвели огромное впечатление.

Сенсэя Ленка искала гораздо дольше. От неофициальной встречи он отказался категорически, едва услышав имя Кешки.

– Надо, вызывайте в милицию повесткой. Приду, – кратко сообщил Виталий в ответ на Ленкины увещевания.

– Что же теперь делать? – спросила Ленка, обращаясь почему-то к Олегу. – Я в принципе могу его вызвать, но ведь он будет все отрицать, и я не смогу с этим ничего сделать. Для успеха предприятия нам нужно только добровольное сотрудничество…

– Ага, добровольное сотрудничество! – хохотнул Олег. – Как в тридцать седьмом году…

Меня передернуло. Делать из советской истории карнавал, мне кажется, еще рано. На мой вкус, до этого должно пройти еще лет сто. Впрочем, в последний век все очень ускорилось… Но все равно, не Олегу…

– Анджа с ним поговорит, – невозмутимо продолжил Олег. – И убедит его с нами сотрудничать.

– Каким это образом? – вскинулась я.

– На основе имеющихся фактов придумаешь такую историю, чтобы тренер восточных единоборств плакал, как дитя. Если судить по американским боевикам, то в глубине души все они очень сентиментальны…

– Я бы не стала судить о характере этого Виталия на основании американских боевиков, – осторожно вставила Ленка.

* * *

Виталий показался мне похожим на пятнистого помоечного кота и северокорейского «любимого руководителя» Ким Чен Ира одновременно. Для руководителя не хватало френча (был халат), а для кота – оторванного уха и шрамов на широкой раскосой физиономии (лицо выглядело совершенно гладким и не имело признаков возраста. Сенсэю с равным основанием можно было дать и двадцать восемь, и сорок восемь лет).

– Зачем вы пришли? – без всякого выражения спросил он. – Я уже сказал по телефону вашей коллеге…

– Мы с Ленкой не коллеги, а подруги детства, – объяснила я. – Учились вместе в девятом-десятом классах. Сейчас я – учительница истории.

По скуластому лицу Виталия легким облачком пробежала тень удивления. Однако, на его лексике это не отразилось.

– Зачем вы пришли? – скучно повторил он.

– Чтобы попробовать убедить вас рассказать нам то, что вы знаете, – честно ответила я. – Мы с Ленкой на определенном этапе принимали участие в Кешкиной судьбе. Мы знаем, что сейчас ему угрожает опасность. И я почти уверена в том, что, если Кешка по сей день жив и здоров, то именно вы этому способствовали.

– Что же вас в этом не устраивает? – по-прежнему безэмоционально осведомился Виталий. – Вы думаете, что я его спрятал. Стало быть, мальчик в безопасности. В чем же дело? О чем вы суетитесь?

Я почувствовала легкое смущение. В словах Виталия безусловно присутствовала логика. И вместе с тем он не был прав. Сумею ли я ему объяснить?

– Сумею ли я вам объяснить? – спросила я вслух. – Во всяком случае, попробую. У меня просто нет другого выхода.

В первую очередь, спрошу: знаете ли вы, что за опасность угрожает Кешке и в чем ее первопричина?

– Не знаю и знать не хочу, – Виталий сопроводил свои слова отстраняющим жестом.

– К сожалению, без этого ничего нельзя понять, – решительно возразила я. – Поэтому, в двух словах…

Я вполне ожидала, что сенсэй оборвет меня на полуслове, возможно, даже выставит из подвала. Но он безучастно дослушал мой рассказ до конца.

– И что же с того? – равнодушно поинтересовался он, когда я закончила. – Вы – музейный работник и тоже охотитесь за этими сокровищами? Считаете, что Кен, как потенциальный ключ к ним, должен принадлежать не банде Алекса, а вам и государству в вашем лице?

– Вы называете его Кеном?

– Мне так удобнее.

– Мне на хрен не нужны эти сокровища, – тихо сказала я. – Но я хочу, чтобы ключ к ним, как вы выразились, вырос вменяемым, полноценным и по возможности счастливым человеком. Для этого у нас (не у государства, а у нас – вполне обычных, но сочувствующих мальчишке теток), есть возможности. Вы же можете обеспечить его развитие лишь в пределах вашего собственного мировоззрения и личной истории. Скажите, вы уверены в том, что, когда к прошедшему вашу выучку Кешке вернется память, он не превратит доставшееся ему национальное достояние в деньги и слитки, и не купит на них снаряжение для вооружения собственной банды или даже армии? Или это будет элитная школа для подготовки нинзя? Или это и есть ваша собственная цель? Ставка в вашей игре? Тогда, разумеется, я пришла к вам напрасно, и, к тому же, поставила на кон свою и ленкину жизнь…

Тускловатые глаза Виталия вдруг на мгновение бешено блеснули, и я поняла, что в чем-то мой блеф достиг цели. Мне, признаюсь, сделалось жутковато.

Он так и не пригласил меня сесть (впрочем, для этой цели в зале годилась лишь длинная, низкая скамейка). Мы оба стояли. Его босые, темно-коричневые ступни с лиловыми жилами ни разу не переступили с начала разговора. Я была на пару сантиметров выше его ростом. Он – значительно шире в плечах. Олег и Ленка ждали меня на улице. В соседнем доме мы видели пышечную. Наверное, они сейчас сидят там и едят масляные, горячие пышки, словно кисеей укрытые сахарной пудрой.

– Виталий, вы любите пышки? – спросила я и облизнулась.

– Хорошо, пойдемте, – неожиданно согласился он.

– Вы пойдете босиком и в халате?

– Я переоденусь. Вы подождете здесь.