1
11 апреля 1097 года. Константинополь
Пока басилевс и принц маленького княжества обменивались любезностями друг с другом, прикидывая между улыбками, насколько стоит доверять принимаемым из рук соседа кубкам с вином, жизнь в городе, стоящем на границе Азии и Европы, забурлила с прежней силой. Осмелевшие купцы, убедившись, что толпы лангобардов не несут угрозы, снова открыли лавки, замелькали повозки окрестных крестьян, везущих на рынки ненасытной столицы результаты своих нелегких трудов, из бухты Золотой Рог потянулись в пролив рыбачьи лодки.
«Полочане», прибывшие в Константинополь морем, так и не увидели сицилийских норманнов, о которых так много говорили жители города. Когда Костя услышал, что крестоносцев со дня на день переправят через пролив, он предложил сходить посмотреть на викингов, но Улугбек Карлович сумел убедить товарищей отдать предпочтение красотам древней столицы.
Стража противилась проходу прибывших паломников в город, и за дело взялся поднаторевший в последнее время в переговорах с мытарями Малышев. Он довольно быстро уверил местных вегилов в том, что их интерес сугубо купеческий. После того как небольшая сумма в серебряных монетках перекочевала в кошели хранителей покоя столицы, русичей пропустили.
Оставив воинов из своего отряда на небольшом постоялом дворе, четверка русичей пошла в поход по Константинополю. Ориентируясь на городские стены, тянущиеся вдоль залива, они двинулись в сторону основного скопления исторических и прочих достопримечательностей.
Чем ближе подходили путешественники к Буколеону, тем чаще встречались им лавки менял, в которых на всеобщее обозрение были выставлены ящики с монетами разных стран, купеческие лабазы, полные экзотических ярких тканей и диковинных предметов. «Полочане» почти не задерживались у этого великолепия, русичей манили золоченые купола храма Святой Софии.
Сомохов, бывавший в Стамбуле, уверенно утащил товарищей прочь от наружных стен, показывая то Тетрапилон, то площадь Константина, то гигантскую чашу ипподрома, где толкались сотни оборванцев и нищих, храм Святой Эуфемии, знаменитые бани, здание сената и, наконец, золоченую крышу багряного дворца самого правителя Империи. Широкие улицы были необыкновенно чистыми, дома утопали в зелени и цветах. Весь вид великого города, жители которого были одеты в чистые хитоны и тоги, являлся ярким противопоставлением грязным столицам Европы.
Конечно, побывать везде было невозможно – только в одном Буколеоне размещались сотня дворцов и более тридцати часовен. Но пройти мимо Святой часовни «туристы» не могли. Улугбек Карлович настаивал, что наряду с храмом Святой Софии это одна из главных достопримечательностей города.
Действительно, потраченного времени было не жаль. Со стен смотрели на вошедших бесчисленные реликвии в дарохранительницах, святые для каждого христианина, будь он католик или православный: куски Животворящего Креста, гвозди, из тех, которыми был прибит на Голгофе Христос, святой венец, которым Он был увенчан, плащаница, святой хитон и прочая, прочая. Ручки дверей часовни были отлиты из чистого серебра, пол покрыт необычайным белым мрамором, таким гладким и блестящим, что он казался хрустальным, а колонны искусно отделаны плитами из яшмы. Все это сверкало, повергало в трепет даже пришельцев из далекого будущего, заставляло их по-новому вслушиваться в церковные песнопения.
Но все предыдущие впечатления померкли, когда русичи посетили центральный собор православного мира, храм Святой Софии. Если в Святой часовне повергала в трепет драгоценная обстановка и мощи святых, то здесь на молящегося обрушивалось величие церкви. Высоченные купола храма как будто подпирали небеса. Попав внутрь, человек ощущал себя мурашкой пред ликом Создателя, пыльцой, малой точкой в бесконечности… Храм оглушал, внушал трепет и преклонение.
Когда «полочане» сумели подойти поближе к читающему проповедь священнику, Малышев тихонько присвистнул. Толстенная верхняя доска алтаря, длина которой составляла метра четыре, была сделана из золота. В него были вкраплены драгоценные каменья размерами с перепелиное яйцо. Даже Костя признал, что в двадцатом веке такого уже не увидишь – перестали правители тратить годовые бюджеты государств на шедевры зодчества.
Удивлял рыцарь, который, казалось, не обращал на окружающее никакого внимания. Всю дорогу, выслушивая речи археолога, взрывающегося фонтанами красноречия при виде каждого архитектурного памятника или очередной бронзовой статуи неизвестного им императора, казак сдержанно кивал и больше присматривался к окружающей обстановке, фиксируя все увиденное. Особенно его внимание занимал невзрачный мужичонка, тащившийся за гостями города от самого порта. Подъесаулу он сильно не нравился.
2
По пути от ворот дворца басилевса, куда русичей, естественно, не пустили, они еще раз заглянули на ипподром. Вдоль длинного здания, вытянутого с востока на запад, без дела слонялись десятки представителей местного отребья, которых явно тяготило присутствие здесь стражей правопорядка, пусть и весьма немногочисленных.
Улугбек Карлович сказал друзьям, что в нишах, опоясывающих здание ипподрома, находится собрание скульптур античного периода, раритетное даже для этого времени и уничтоженное в следующих веках. Пройти мимо такого он не мог. Малышев, уставший от дороги и обилия новых впечатлений, предлагал вернуться в гостиницу, но неожиданно встретил сопротивление со стороны Пригодько, попавшего под обаяние рассказов археолога и желавшего продолжить экскурсию. Казак при голосовании воздержался, и русичи снова повернули к месту, где население Империи привыкло расставаться со своими сбережениями во имя азарта.
Сомохов был прав и на этот раз. Как заправский экскурсовод он уверенно вывел их к тому месту, которое местные называли знакомым для русичей словом spina. Здесь в кирпичных нишах, оштукатуренных на античный манер, стояли сотни медных и бронзовых статуй мужчин, лошадей, быков, львов и других животных. Мифология древности, почти канувшая в Лету после прихода христианства, снова глядела в глаза людей, живущих в совсем иные времена.
Археолог разразился восхищенными тирадами. Впрочем, «полочане» и не думали оспаривать великолепие увиденного.
– Вот, смотрите! – Улугбек Карлович замер у очередной ниши. – Разве это не великолепно?! Сфинксы! Или вот! Геркулес великого Лисимаха! Какая текстура! Какая тонкая передача! Ах!
Сомохов привел приятелей к огромной скульптуре, изображавшей древнего героя Эллады, облаченного в традиционную львиную шкуру. Положив дубину у ног, сын Зевса сидел, подперев подбородок кулаком, и хмурил брови, видимо, размышляя о своей нелегкой доле.
– Да уж, – согласился Малышев, единственный из всех, с кем ученый мог почти на равных делиться впечатлениями. – Это тебе не «Мыслитель» Родена.
В отличие от творения французского гения скульптура Лисимаха даже при приближении казалась живой. Гигантский человек, присевший подумать о том о сем. Казалось, он вот-вот встанет и пойдет.
– Или вот! Смотрите сюда. – Сомохов уже стоял у следующего изваяния. – Елена Троянская… Какие изгибы, какая грация. Сколько же в мире было всего прекрасного, и сколько чудес мы безвозвратно потеряли…
Он повел товарищей дальше, не замечая, что к ним со всех сторон уже подтягиваются обитатели самого криминогенного района города.
В следующей нише медная статуя крылатого коня распласталась в полете. Его седок, казалось, еле держится на неистовом животном, но мифический персонаж не обращает на это внимания – полет направлен только вперед и ввысь, и нет ему дел до вцепившегося в гриву седока.
– Беллерофон верхом на Пегасе, – прокомментировал увиденное археолог.
Продолжить ему не дали.
– Эй, инородец! – зарычал вдруг дородный оборванец в грязной шерстяной накидке на голом теле.
Тимофей Михайлович молча продолжал двигаться на хорохорившегося византийца, так что тому пришлось отступить в сторону перед грозным чужеземцем, облаченным в кольчугу. Но даже спасовав перед закованным в железо иноземцем, представитель городского дна попробовал заступить дорогу тщедушному археологу. Смесь греческого языка с наречиями, распространенными в азиатской части Империи, оказалась головоломкой даже для ученого, знавшего пяток древних языков.
– Ты как назвал нашего Иисуса Навина, останавливающего солнце, варвар?!
За это время к месту событий подтянулись еще человек пятнадцать местных «убогих». Кое у кого из них уже появились в руках колья и булыжники, орудия восставшего пролетариата и городского отребья еще со времен великого Рима.
Почувствовав поддержку, оборванец осмелел:
– Чего вам надо в нашей земле, уроды?! Сидели бы у себя в пещерах, а не портили воздух благородным эллинам!
Сбоку, отсекая возможные отходы, уже подкатывалась новые ревнители «чистоты» улиц. За всеми экскурсиями гости столицы не заметили, что приближается закат. А с заходом солнца из-под стен ипподрома исчезали редкие здесь даже днем служители правопорядка. Настала пора «ночных хозяев».
– Что хотят-то? – лениво поинтересовался Захар, пододвигая рукоятку кинжала под правую руку.
Малышев хмыкнул и потянул из-за пазухи револьвер. Тратить патроны не было никакого желания, но количество подходящих бандитов явно превосходило то число противников, с которыми они смогли бы справится голыми руками. Мечи, секиры и прочее «серьезное» оружие им еще на входе в город настоятельно порекомендовали оставить на постоялом дворе и ни в коем случае не носить на прогулках. За это варваров могли сразу бросить в зиндан.
В руках заводилы местных разбойников появился узкий стилет. Улыбка его стала шире. Стало видно, что из передних зубов у зачинщика осталось не больше четырех. Рот византийца начал растягиваться в очередном ругательстве, но закончить фразу он не успел.
Видимо, это была отработанная тактика при нападении на вооруженных или облаченных в броню путников. Когда внимание человека отвлекалось на зачинщика, говорящего им гадости и осыпающего бранью, со спины на жертву обрушивалась основная масса налетчиков. Так получилось и на этот раз. Пока Сомохов пробовал подыскать ответ на риторический наезд голодранца, а Горовой присматривал за нахмуренными, но стоящими на безопасном расстоянии сообщниками «эллина», кто-то атаковал Костю и Захара, прикрывавших тыл немногочисленной группы. Спасло обоих благочестивых паломников лишь то, что под плащами в сумерках не были заметны надетые доспехи. Ножи нападавших не прошли через плетение кольчуг, сработанных немецкими мастерами.
Впрочем, соображали враги довольно быстро. Пока фотограф и красноармеец, чертыхаясь и поминая матерей супостатов, оборачивались и выхватывали холодное оружие, Малышеву успели заехать в плечо сучковатой дубиной. Пригодько же схлопотал удар кистенем в закрытый железным шлемом лоб. Сталь не подвела, но в голове сибиряка загудело.
На этом достижения грабителей закончились. Костя, как будто и не замечая последствий удара, ушел от очередного метившего в его голову дубья и, перехватив одной рукой древко длинной секиры, явно неуместной в руках оплывшего жиром лысого бандита, пинком в живот расчистил перед собой площадку. Рядом, прикрывшись телом очередного поборника «этнической чистоты», схваченного за горло левой рукой, умело отмахивался кинжалом от наседавших налетчиков Захар.
За спиной фотографа раздался револьверный выстрел, затем еще два. Это казак могучим ударом пудового кулака отбросил в толпу наглого зачинщика и начал разряжать сложившуюся обстановку привычным для себя методом. Револьвер еще пару раз сухо треснул.
Костя, вспомнив о собственном огнестрельном оружии, засунул руку за пазуху, но поддержать подъесаула огнем не успел. Как и следовало ожидать, при звуке выстрелов и запахе серы разбойники сначала испугались и отпрянули, а при виде отлетающих тел сотоварищей бросились врассыпную. Тяжелые свинцовые пули с расстояния в несколько шагов поднимали в воздух тщедушных представителей местного отребья.
Через мгновение путь перед путешественниками вновь был свободен. Только тяжелый запах револьверного дыма и несколько корчащихся в предсмертной агонии тел напоминали о скоротечной схватке.
Захар опустил на землю тело потерявшего сознание бандита, послужившего живым щитом…
Из-за выступа здания послышался топот десятков ног в подбитых деревянными подошвами сандалиях и лязганье железа. Через минуту на площадь перед еще не остывшими после драки паломниками выскочило около двух десятков воинов. Это были не городские вегилы в кожаных лориках, с дубинками и стеками в руках. Перед русичами, все еще сжимающими нехитрые орудия обороны, предстали лучшие представители воинской элиты империи – знаменитые варанги.
Закованные в кольчуги бородачи ростом уступали даже сибиряку, самому невысокому в отряде паломников, зато размахом плеч они намного превосходили подавляющее большинство жителей Европы. Вороненые кольчуги, расшитые серебряными нитями плащи. По знаку выступившего вперед командира шеренга наемников византийского кесаря изогнулась и замкнула в кольцо пилигримов. Все варанги прикрывались от возможной опасности высокими щитами, окованными металлическим полосами. В сторону гостей столицы грозно и недвусмысленно смотрели короткие копья.
– Я Эвар Тордстейнсон, лохаг этерии басилевса, – представился командир гвардейцев, когда убедился, что пришельцы не собираются нападать на представителей власти.
Сомохов тихо перевел короткую речь. Им уже встречались на улицах отряды личной охраны кесаря, высланные на патрулирование города в опасные времена. После небольшого раздумья «полочане» по очереди назвались в ответ. Улугбек Карлович перевел и сообщил лохагу все их титулы и имена.
Тордстейнсон кивнул:
– Хорошо. – Он ткнул навершием секиры в сторону уже затихших тел налетчиков. – Это вы их так?
Горовой не без гордости кивнул. За кого-кого, а за бандитов ни в одной стране голову не рубят.
Но в Византии, по-видимому, законы отличались от тех, которые действовали во всем остальном цивилизованном мире. Сколько ни доказывал археолог, что убиты были не законопослушные граждане, а разбойники, к тому же напавшие первыми, но убедить командира варангов в своей правоте он так и не сумел. Всех паломников разоружили, оставив при них огнестрельное оружие, принятое за какие-то безобидные талисманы, и сопроводили в серое неоштукатуренное здание императорского суда, где их уже поджидали скорые на руку и нечистые на нее же чиновники великой Империи.
Для проформы протомив задержанных час в специальной камере, всех их скопом вызвали для дознания. Русичей теперь сопровождали не императорские гвардейцы, а обычные вегилы, что позволяло надеяться на то, что рассмотрение дела будет не особенно строгим.
Судебное разбирательство проводилось в большом зале, где всех четверых пилигримов, не связывая рук, засунули в клетку, сколоченную из толстых, окованных железом деревянных брусьев. Дело вел невысокий полноватый человек с грустными глазами, одетый в белую потертую тогу.
– Я – эксисот и судья Амонаил Вералий, представляю здесь власть басилевса, – заявил он усталым голосом. – Вы, варвары, обвиняетесь в нападении на граждан города с нанесением тяжких телесных повреждений, повлекших смерть. Что вы можете сказать в свое оправдание?
По-видимому, он не надеялся услышать ничего путного от чужеземцев, явно не знавших благородного греческого языка. К его удивлению, Сомохов произнес приветствие и сумел ответить, описывая пережитое ими нападение.
На замечание подсудимого о том, что убитые сами были бандитами и грабили мирных паломников, эксисот пожал плечами:
– Раз вы не признаете свою вину, то, может быть, можете указать граждан Империи, способных выступить в вашу защиту и подтвердить то, что вы говорите? – Заседатель лениво делал пометки стилом на восковой табличке. – Может, кто-то из уважаемых горожан был свидетелем нападения на вас?
Сомохов отрицательно покачал головой.
– Ввиду отсутствия свидетельств в вашу защиту вы задерживаетесь до выяснения первопричин дела. – Эксисот стукнул маленьким молоточком по столешнице. – Следующих…
Им даже не дали попротестовать. Вегилы с помощью стеков быстро выгнали задержанных из клетки, ловко разделив их по одному, и споро вывели всех из зала предварительного разбирательства.
Еще только утром прибывшие в Константинополь паломники крепко увязли в рутине судебного делопроизводства великой Империи.
3
– Сейчас?
Тщедушный старичок с широко проступившей лысиной довольно потирал руки, ставшие неожиданно потными. Кривой рот не красила гнусноватая ухмылка, и обладатель ее знал это, но ничего не мог поделать. Слишком уж удачно складывалось некогда тяжелое дело.
– И только сейчас, Мисаил. – Бородач-варанг улыбнулся.
Его лысый собеседник согласно закивал головой:
– Пока все идет по плану, Олаф. Только глупые ромеи не забрали у них оружие, как я требовал.
Великан-норманн, которого в столице Византии все принимали за представителя императорской гвардии, отмахнулся:
– В тюрьме им не дадут возможности им воспользоваться. И даже если макеро на это решатся, бежать им из тюрьмы не позволят. Греки – не германцы. Здесь порядок все еще что-то значит.
Хлипкий собеседник встал и заходил по комнате:
– Когда мы сможем их отправить к богам?
Викинг лениво посмотрел на товарища:
– Поспешай не спеша. – Он сделал паузу. – Ты помнишь, чем заканчивались наши попытки просто зарезать их? Как свиней?! Как ты это предлагал.
Мисаил кивнул – он помнил. Олаф характерным движением вытер усы, которые и так были чистыми. Викинг тоже нервничал от ощущения близкого успеха.
– Чьи бы боги их ни берегли, они всегда защищали макеро от подосланных убийц. – Он усмехнулся. – Посмотрим, сберегут ли они этих варваров от ромейского правосудия?!
Мисаил захихикал:
– А пока мы поможем кесарю?
Олаф не удержался и тоже усмехнулся. Усмехнулся нехорошей, тяжелой улыбкой-полуоскалом:
– Да уж. Помочь надо… У нас ведь есть свои люди среди судей?
Мисаил осклабился:
– Тут у нас везде есть свои люди.
4
После бессонной ночи, проведенной в переполненной камере городской тюрьмы, русичей на допрос не вызвали. Не позвали их ни днем, ни вечером. А к ночи сквозь узкое, забранное решеткой оконце стали видны сполохи дыма за городскими стенами. Забегали в проходах охранники, затопали деревянные сандалии солдат в тюремном дворе.
На вопрос о том, что же, собственно, случилось, никто не мог дать ответа. Ничего не знал даже толстенный стражник, стоящий у двери камеры.
Дело прояснилось только к вечеру. Раб, принесший арестантам роскошный ужин, состоящий из черствого хлеба и воды, тихо пересказал ходящие по городу слухи. Оказывается, к стенам столицы пришел очередной латинянин, какой-то граф. Он не пожелал приносить клятву басилевсу и ждет прихода норманнов, вместе с которыми может попытаться напасть на город. Гвардия императора пробует принудить его переправиться через залив, но латинянин укрепил лагерь у Патриаршего монастыря и отказывается говорить с послами. Сейчас стратиг кесаря, благородный севаст Опос, пробует выбить варваров из лагеря, но кельты стоят крепко.
Услышав это, завертелся Тимофей Михайлович. Он еще раз глянул на клубы дыма, которые стали еще гуще, подхватил археолога и потянул того к двери темницы:
– Попроси, чтобы позвали главного. И швыдче!
На стук через десять минут нехотя пришел толстый охранник. Желания вести разговоры с заключенными он не выказал, но после заверений ученого в том, что дело касается развернувшейся за пределами города битвы между латинянами и ромеями, ленивый страж городской тюрьмы согласился привести того, кто может иметь какие-то полномочия.
Через час Горового и Сомохова вывели в небольшую каморку, находящуюся на два этажа выше полуподземных казематов. Говорил с ними невысокий стареющий чиновник в такой же тоге, как и вчерашний эксисот. Рядом с ним находился запыленный невысокий воин в старинном бронзовом панцире, богато инкрустированном золотом. Короткая стрижка, потрепанный военный плащ солдата, заколотый яркой дорогой фибулой с красным камнем, – весь облик присутствующего при допросе грека говорил о том, что человек он в местной тюрьме случайный. Серые глаза из-под седой челки глядели на заключенных пытливо, но при допросе он хранил молчание. Перед воином, в котором легко можно было предположить не рядового архонта, стояли сразу трое телохранителей. При виде высоченных заключенных все они схватились за рукоятки мечей и загородили подопечного собственными телами. Воин недовольно поморщился, но смолчал.
Обоих «полочан» обыскали и связали спереди руки бечевой. Они не сопротивлялись – здесь не было клеток для обвиняемых и дознаватели могли опасаться за собственную жизнь.
Чиновник сразу взял быка за рога:
– Вы утверждаете, что можете помочь войскам императора уничтожить мятежных варваров?
Тимофей Михайлович отрицательно покачал головой. Интерес чиновника резко упал. Пока их не загнали обратно в камеру, на помощь немногословному соратнику пришел ученый:
– Рыцарь Тимо из Полоцка – один из приближенных епископа Адемара, легата папы Урбана Второго, начальника всего латинского войска. – Археолог попробовал оценить, как греки прореагировали на услышанное, но те оставались бесстрастными. – В его силах убедить графа, войска которого воюют сейчас с армией кесаря, остановить сражение и подчиниться басилевсу.
Подтверждая эти слова, Тимофей Михайлович вынул из-за пазухи свиток пергамента с большой восковой печатью, болтавшейся на витом шнурке. Сделал он это с трудом – мешали связанные руки. Вчера они пробовали предоставить эти документы судье, но тот даже не стал их рассматривать. Чиновник и воин, присутствующий при этом разговоре, по очереди ознакомились с тем, что было написано в документе.
Молчание нарушил представитель армии:
– Овеянный победами Опос и непобедимый Пигасий сделают это быстрее и качественней. Да и вряд ли латинянин-варвар подчинится простому рыцарю, когда он не согласился с доводами сына франкского короля, который уже говорил с ним, и не удовольствовался заверениями великого кесаря. – В словах сквозила ирония.
Улугбек повернулся к заговорившему и поклонился тому:
– Это верно, уважаемый. Силы Империи сломают и не такой прутик. – Он еще раз поклонился, решив, что лишний поклон спину не переломит. – Но какой ценой? Разве мало врагов у басилевса, чтобы растрачивать войска в битвах с союзниками?!
Воин покачал головой.
– И это верно… – Он задумался и после паузы представился: – Меня зовут Мануил Вутумит, протопроэдр, севаст и великий дука кесаря. Мои люди сейчас штурмуют лагерь франка, посмевшего не подчиниться воле самодержца. – Он усмехнулся. – Я зашел забрать из тюрьмы своих проэдров-гемилохитов, имевших несчастье вчера не подчиниться этариям Титакия. – Он перевел взгляд на что-то выводящего стилом на восковой табличке чиновника. – Но оказалось, что утро не прошло совсем уж бездарно.
Вутумит одернул полы одежды и спросил:
– Что сотворили эти варвары?
Чиновник льстиво затараторил:
– Незаконное нахождение в пределах столицы вне пределов отведенного квартала, нападение на граждан, нанесение увечий, повлекших смерть, неподчинение представителям власти…
Великий дука поднял руку, приказывая остановить поток обвинений. Сомохов дернулся вперед, пытаясь ответить на нападки, но властный жест остановил и его:
– Ты говорил, что их четверо, Василий?
Чиновник кивнул.
Мануил перевел взгляд на рыцаря.
– Будь по-твоему, рыцарь Тимо… – Он помедлил, еще раз обдумывая решение. – Если к утру варвары согласятся принести присягу басилевсу и добровольно переплыть на ту сторону, то мы отпустим твоих товарищей. Если нет – твоих людей вздернут на стенах города.
Тимофей Михайлович попробовал возразить, но великий дука жестом показал, что разговор окончен.
5
Рено Тульский повернулся к прибывшему парламентеру:
– С чего ты решил, сеньор рыцарь, что я послушаю вас? – Слово «вас» он буквально выплюнул сквозь сжатые зубы. Рено выглядел слегка изможденным дневным боем, но демонстративно не показывал это на людях.
До этого предводитель почти четвертой части лотарингского войска Христова долго и пристально изучал документ, написанный епископом Монтейльским и врученный ему казаком. Адемар уведомлял всех и каждого, что податель сего, рыцарь Тимо, является его доверенным лицом, правой рукой, его распоряжения необходимо выполнять так же, как если бы они исходили из уст самого папского легата. Подлинность печати епископа была подтверждена монахом, ехавшим с ополчением, так что вопрос немца можно было считать риторическим.
Тимофей Михайлович осмотрелся вокруг. Лагерь запоздавшего немецкого воинства поражал порядком. С Рено, которого местные греки называли на свой манер Раулем, пришло не менее пятнадцати тысяч подготовленной пехоты и кавалерии. Никаких тебе крестьянских толп, тысяч женщин и детей – только воины и обозы с оружием и провиантом. Привыкшие к дисциплине германцы сплотились около своего лидера и молчаливо готовились поддержать любое его начинание.
Тимофей Михайлович едва не сплюнул. Уж и так он объяснял тугодуму, и этак. А немец упорно стоит на своем. Мол, присягать не буду, а если кто станет на пути – порешу. Пять часов боя с отборными частями Византийской армии нисколечко не отрезвили его. Немец, одним словом! Будь здесь Сомохов, искушенный в риторике ученый, так он, вероятнее всего, сумел бы донести до чванливого подданного Генриха Четвертого необходимость согласиться с требованиями кесаря. Но перед сгрудившимися в кучу уроженцами далекой Германии сейчас стоял бывший подъесаул войска Донского, с трудом говоривший на чужом языке. Чем он мог переубедить оппонента?!
Горовой начал снова перечислять непреложные истины:
– Папа Урбан послал нас освободить Гроб Господень и помочь Восточному царству… Басилевс Византии – христианин, наш союзник и друг. Готфрид, ваш сеньор и глава германских пилигримов, уже присягнул, что земли, бывшие ромейскими и освобожденные им, отойдут обратно кесарю. Воюя с ромеями, вы теряете войска и надежду дойти до Иерусалима. Причем теряете надежду не только для себя, но и для тех, кто следует за вами.
Слова чужой речи давались казаку с трудом, он долго подбирал нужные обороты и вспоминал глаголы.
Но Рено на такую пламенную сентенцию ответил по-своему:
– Мой сеньор – только Господь наш на небесах и император Германский на земле. Ежели Господу нашему будет надо, чтобы мы смогли освободить земли, Ему угодные, то Он явит нам помощь… Может даже статься, что и чудо… Например, разведет волны океана здешнего, как сделал это уже для жида этого… Моисея, что ли? – в сравнениях предводитель тульского ополчения не стеснялся. – Ежели же мы делаем неугодное Ему дело, то кара Его настигнет нас везде, и нечего нам склонятся перед местным царьком.
Немец вел себя вызывающе, но он имел на это право. За день его войска отбили две атаки со стороны суши и одну с моря, где прибывший флот Константинополя во главе с дукой Пигасием высадил десант. Все окрестности лагеря были засыпаны телами убитых греков и их наемных союзников: далматов, половцев и тюрков. Потери немцев были невелики.
Слова предводителя встретили поддержку среди его вассалов. Рыцари разделяли приподнятое настроение своего сюзерена.
Днем не знакомые с действием убийственных немецких арбалетов византийские пелтасты слишком близко подошли к их лагерю, успевшему обрасти за день рвом и невысокой насыпью. Страшные цангры буквально выкосили передние ряды армии Опоса, легко пробивая и обшитые железом щиты, и хлипкую броню легкой ромейской пехоты. Лучники стратига пробовали навязать ответный обстрел, но быстро поняли, что тягаться с прошивающими по несколько человек стрелами «кельтов» они не в состоянии. Под контратаками кавалерии немцев силы басилевса отошли к городу на перегруппировку. Теперь новоявленный парламентер пожинал плоды этой победы – заносчивый военачальник решил, что сможет в одиночку диктовать свои требования величайшему городу мира, и не собирался поступаться этим.
– Скоро король Византии подведет осадные машины и уничтожит вас здесь.
Рено отмахнулся от такого заявления, как если бы он избавлялся от жужжащей мухи.
– Раньше здесь будут наши союзники из Сицилии.
Казак вспомнил услышанное еще вчера:
– Боэмунд, принц и глава сицилийцев, принес присягу императору. Отныне он – его вассал и не поведет своих людей с тобой.
Рено усмехнулся:
– Боэмунд – видный воин и славный стратег, достойный воинов Шарлеманя… Но он – не единственный полководец среди лангобардов. Если даже сын Робера Завоевателя Италии и стал вассалом басилевса, то в его войске хватает тех, кому он не доводится сеньором. Рыцари Борса с удовольствием бы посмотрели, как много золота с крыш храмов этого города поместится в их подвалах.
Горовой только крякнул на такое заявление. Все предельно ясно. Также понятно, что немцы не собираются идти на подписание договора с басилевсом. Солнце клонилось к заходу, с ним вместе таяли надежды увидеть товарищей живыми.
Подъесаул скрипнул зубами и попробовал подойти к проблеме с другого конца:
– Но ты ведь принял крест?
Рено кивнул, а рыцари, стоявшие рядом с ним, согласно загудели. Что бы ни говорили об этих людях хитрые византийцы, но большинство шло в такую даль не за землями или титулами, а за прощением грехов и райским блаженством.
– Что, если я уговорю басилевса дать тебе флот свой с тем, чтобы провести вас сразу к землям Иордана, к граду Иерусалиму?
Казак и сам бы не смог сказать, откуда в его голове появилась эта мысль. Но идея пришлась по душе. Вокруг оживленно загудели. Быть первыми, выполнить священный долг и захватить земли, являющиеся земным раем, где трудолюбивые пейзане смогут для своих новых сеньоров снимать по три урожая в год, – разве это не благая цель для христианского воина?!
Рено засомневался:
– Думаешь, после того как мы здесь побили столько его воинов, местный кесарь даст нам флот?
Тимофей Михайлович ковал железо, пока горячо:
– Я знаком с главой флота. Для басилевса потеря сотни наемников – не велика беда. Он согласится.
Предводитель крестоносцев Туля покачал головой:
– Не знаю, не знаю. Не верю я теперь местному императору. Обманет!
Рыцарь, почувствовав слабину во фразах неуступчивого германца, наседал:
– Заложниками станут матросы, да и сами корабли дорого стоят. Войска Готфрида и Боэмунда велики, для них у басилевса не хватит кораблей, а для вашего воинства будет в самый раз! Пока они пойдут пешком, ты свалишься на турецких эмиров и один освободишь Гроб Господа нашего! Решайся!
Искушение было слишком велико, даже будь на месте Рено кто-нибудь из более именитых графов. За прошедший день этого уроженца немецких земель пугали, пытались уничтожить. Но теперь ему же давали шанс, который легко мог вывести безвестного паломника в лидеры похода.
– А они точно доставят меня к Иерусалиму?
Тимофей Михайлович кивнул головой:
– Они довезут тебя на расстояние одного-двух дневных переходов.
Немец улыбнулся:
– Нет уж! Высаживаться я буду только тогда, когда увижу Святой град! – Он спохватился: – И подписывать оммаж басилевсу не буду!
Горовой, не веря своей удаче, не меняя выражения лица, кивнул головой:
– Это и не понадобится.
…До утра немецкие паломники грузились на корабли. Десятки груженых триер, диер и дромонов еле вместили пятнадцатитысячное войско, обоз и лошадей. К утру берег опустел.
6
Весь день оставшиеся в заключении «полочане» гадали о своей участи. То, что на переговоры поехал не блещущий ораторскими способностями казак, делало перспективы туманными и расплывчатыми, тем более что вернувшийся в камеру Сомохов точно описал им предложенный византийцами вариант развития событий. Теперь вся надежда была на возросший авторитет рыцаря папского легата и вменяемость неизвестного немецкого графа.
К вечеру болтливый охранник принес благую весть: флот кесаря беспрепятственно причалил к лагерю «кельтов» и вроде началась погрузка воинства. Значит ли это, что миссия Горового увенчалась успехом?
Этот вопрос задавали себе и Костя, и Улугбек Карлович, готовясь ко сну в тесной камере, полной вшей и оборванцев. Захар не утруждал себя размышлениями. Красноармеец сразу заявил, что Тимофей любого из этих мелких поганцев-эксплуататоров заткнет за пояс. А уж ежели кто что и вякнет, так это будет для него в последний раз. Сибиряк-оруженосец был абсолютно уверен в незаурядных способностях старшего товарища, к тому же собственного сеньора.
Но вроде все складывалось удачно. Тот же стражник сообщил чуть позже, что «кельты» решили сдать лагерь и повиниться перед самодержцем. По его же словам, уже известно совершенно точно, что все войско Рауля, так теперь называли немецкого военачальника, уходит к утру из окрестностей столицы.
– Слышь, археолог? – Малышеву не спалось.
Улугбек Карлович заворочался и нехотя повернулся к бодрствующему товарищу:
– Что случилось, Константин Павлович?
Костя почесал подбородок, поерзал на ложе. Местные азиатские клопы и вши отличались от своих итальянских собратьев – заснуть было очень проблематично.
– Я вот все думаю: на кой нам этот поход сдался?! Вроде все в порядке – жена появилась, дело процветает… – Он спохватился: – Это я о себе, конечно, но и ты ведь… Гляди: всю жизнь в земле ковыряешься, чтобы меч какой ржавый откопать. А тут запросто с хозяином меча самого поговорить можешь! Мечта, мать ее!
Костя придвинулся поближе к археологу.
– Тимофей всю жизнь служил, а выше подъесаула не пошел – а тут в представители легата выбился. Считай, адъютант маршала какого. Захар, опять же…
Улугбек перебил сумбурный монолог бывшего фотографа:
– Сколько раз на вас покушались за прошлый год?
Костя смутился:
– Ну, два раза…
Сомохов резюмировал:
– Раз на меня, три раза на Горового и еще раз пытались зарезать Захара – это не может быть случайностью, Костя. Мы серьезно стоим у кого-то поперек горла. И этот кто-то не гнушается самыми грязными средствами.
Малышев неуверенно протянул:
– Но ведь пронесло?
Улугбек Карлович поскреб отросшую щетину и устало возразил:
– Пронесло раз, даже два раза, а потом?! Иногда мне кажется, что нас хранит само провидение для какой-то своей важной цели. Я не верю в слепую удачу. За нами идет охота, и приз на ней – ваша и моя головы, Костя. А с волками жить… так лучше уж без волков! – Он помолчал, но, увидев осунувшееся лицо собеседника, смягчил тон и спросил участливо: – Случилось что-то?
Костя отмахнулся:
– Да так… По жене взгрустнулось, по дому… Идем куда-то, в свое время прорываемся… А там что? – Он повел руками вокруг. – У меня квартирка, да и то не моя, а так… съемная, по метражу меньше этой камеры будет. Родителей не видел. Жалко, конечно, но ведь… Э-э-э, да ладно… – Он вздохнул. – А здесь… ну, не здесь, а в Италии, где Сашка, там только терраса раза в два больше. Хозяйство, опять же.
Улугбек потрепал по плечу приунывшего соратника:
– Не хочешь в свое время возвращаться – никто насильно не погонит. – Ученый перевел взгляд на запертую дверь каземата. – Но с врагом нам придется разобраться самим. Судьба и удача – переменчивые богини. Могут и предать. Если не уничтожим этих сектантов, то когда-нибудь они уничтожат нас. Так что пока мы всегда на войне, господин Малышев.
Костя обреченно кивнул головой.
…Ночью их связали и обезоружили. Отобрали не только огнестрельное оружие – с них сорвали ремни, кресты, посрезали пуговицы, сняли сапоги и прощупали все швы и подкладку верхней одежды. Работали не рядовые вегилы, а здоровенные жлобы из тайного сыска Империи, командовал которыми суровый аскетичный монах. За процессом следил архонт, сидящий чуть в стороне, рослый и красивый лицом. Он явно был главным среди всей этой публики, но старался не выделяться и держался подальше от света.
– За что? Что случилось? – крикнул Костя, но его вопрос проигнорировали.
Незнакомый чиновник зачитал им постановление суда о том, что «именем порфирородного самодержца и кесаря, новелиссима и прочая… Алексея Комнина» они признаны виновными в смерти граждан Константинополя Василия Зарубиса по прозвищу Свиной Бок и Давида Теолакиса по прозвищу Протоим. Наказанием им было назначено последовательное отрубание ног, рук и головы. Приговор будет приведен в исполнение сегодня в полдень.
Ошеломленных и негодующих русичей скрутили, плотно спеленали крепкими кожаными путами, заткнули рты и уложили на специальные помосты. Через несколько мгновений руки, ноги и шея каждого были притянуты к грубым доскам. Ремешки так плотно обхватывали тело, что пошевелиться не было никакой возможности.
Из темного угла камеры выступил невысокий старец в длинном кожаном переднике, в руках ухмыляющегося грека блестела холодная отточенная сталь.
У Кости на глазах выступили слезы. Окружающий мир вдруг приобрел такие нереально яркие оттенки, что начало рябить в глазах. Обострившееся обоняние улавливало запахи старого сена, брошенного на пол, немытых тел стражников, благовоний, которыми умащался архонт. Резко, сильно, невыносимо захотелось жить! Любой ценой! Волна ужаса была такой яркой, что спину буквально выгнуло дугой. Костя попробовал напрячь мышцы, разорвать путы, чтобы освободиться и броситься на врага. Он не мог умереть как баран на бойне! Не мог!
Ужас его заметил и старый экзекутор. Ухмыляясь, он подошел и склонился над лицом бывшего фотографа, покрасневшего от бесплотных усилий. Потрескавшиеся губы старика растянулись, выговаривая незнакомые слова.
И Малышев, к своему ужасу, понял.
– Начнем с тебя…
7
– Они ушли, великий дука, – резюмировал увиденное эпарх.
Мануил оторвался от игры в затрикий только на ту долю секунды, которая потребовалась опытному флотоводцу, чтобы прикинуть расстояние до удаляющихся судов.
– Возвращайся к игре, Ксир, здесь все значительно интересней. – Вутумит потянулся к фигуре слона, передумал и отдернул руку. – А ты приготовил мне настоящую ловушку… И я чуть в нее не попался.
Ксир, высокий, стройный, еще молодой шатен с ироничным взором, усмехнулся:
– Если бы все ловушки можно было обойти, только отдернув протянутую руку…
Мануил усмехнулся вместе с собеседником. Подумав, он двинул вперед пешку.
– Ты недооцениваешь мелкие фигуры, проэдр, – заявил флотоводец через две минуты, отправляя в ларец сандалового дерева вырезанную из слоновой кости фигурку ладьи.
Оба военачальника всю ночь провели в шатре перед городским валом. Войска ожидали результатов переговоров между посланцем великого дуки и приезжим графом, разместившись лагерем между проливом и городскими стенами и паля костры на городском валу. Чтобы подбодрить мерзнущую под промозглым апрельским ветром пехоту, оба верховных стратига, направленных кесарем на решение возникшего конфликта, ночевали там же. Бессонную ночь они коротали за игрой в затрикий, попивая от холода подогретое фалернское вино с корицей.
Время шло незаметно и спокойно. Не было ни вылазок буйных «кельтов», ни попыток прийти на помощь осажденным. Турецкие стрелки успешно сдерживали остальных латинян, идущих к столице, так что за безопасность тылов стратигам можно было пока не волноваться, но греки опасались возможного десанта со стороны залива. Несмотря на клятвы верности, басилевс не доверял новым союзникам.
…Невысокий Мануил легко довел до победного результата и эту партию и устало откинулся на спинку ложа. Болела спина, резали глаза после ночи, проведенной в полной боевой готовности. Вутумит потянулся к чаше и отдернул руку уже во второй раз за последнее время – вино было способно подготовить ловушку куда более серьезную, чем безобидная игра.
В шатер, обращенная к морю стена которого была опущена для прямого обзора лагеря «кельтов», втиснулся толстый воин. Длинные волосы вошедшего были заплетены в тонкие косы, из под короткой боевой юбки выглядывали меховые штаны и степные сапожки с яркими лентами шнуровки. Несмотря на византийскую лорику и военный плащ, в пришедшем легко было узнать выходца из негреческих земель. Оба полководца поморщились – в палатку ввалился командир наемников.
– Приветствую вас, стратиги, – тяжело просипел тот, тут же без разрешения припав устами к поставленной у входа пузатой амфоре с сильно разбавленным вином.
И эпарх и дука сделали вид, что не заметили такую вольность в чинопочитании.
– Рад видеть тебя, доблестный Опос, – после некоторой заминки произнес на правах хозяина палатки командир гарнизона столицы. – Угощайся, чувствуй себя как дома, – добавил он же, видя, что вспотевший после скачки любимчик императора не стремится оторваться от емкости с вином.
Опос, получивший от кесаря титул «овеянный победами», сделал еще один гигантский глоток и отодвинулся от значительно опустевшей тары.
– Благие новости, хвала Господу. – Он быстро и шумно вытер рукавом рот.
Оба стратига скривились – варварские обычаи, хамское поведение. «Булгар» Опос сделал вид, что не заметил недовольства.
– Твой ломбардец сработал как надо. – Булгарин ткнул пальцем в великого дуку.
Фамильярность не добавила тепла между военачальниками.
– Это все – только его заслуга? – не поверил сначала Вутумит.
Опос отряхнул пыль с плаща, уселся в свободное кресло и пододвинул к себе столик с яствами.
– Может, и нет… Но ушли эти варвары после того, как твой посол с ними поговорил.
Шатер наполнили звуки чавканья. Жареная курица, простоявшая без внимания почти всю ночь, быстро исчезала в ненасытной глотке командира наемников. Узнав, что прибывшие латиняне не собираются подчиняться его власти, басилевс послал скидывать их в море того, чьи войска было менее всего жалко. Дикие всадники, крещеные булгары, еще недавно были неверными союзниками, норовившими вместе с родовыми вождями пощупать ближайшие земли благословенной Фракии. Теперь же они гибли по приказу императора Восточной империи.
Великий дука вздохнул и поднялся с ложа. Ворвавшийся через незабранную сторону шатра свежий воздух приятно охладил лицо. Изнутри временный командный пункт эпарха согревали сразу десяток треног с раскаленными углями. Ксир не любил холода, так что привыкший к морской стихии флотоводец страдал от жары.
Вутумит устало спросил:
– И куда их повез Пигасий?
Опос беззаботно пожал плечами:
– Это же варвары, они все равно не разбираются в окружающих землях… – Он подложил к себе на тарелку кусок пожирней. – Пигасий провезет их пару-тройку дней вдоль побережья и высадит в пределах дневного перехода от лагеря Готфрида. Даст Бог, они найдут дорогу…
Он выковырял из зубов застрявший в них кусочек мяса, долго рассматривал его на свет всходящего солнца, потом икнул и отпихнул от себя остатки еды.
– Ну все, наелся. – Он повернулся к хозяину палатки. – Спасибо, архонт.
Ксир сдержанно кивнул.
Вождь булгарских вспомогательных войск поднялся и двинулся к выходу. Уже у самой портьеры, закрывавшей проход наружу, он остановился, вспомнив что-то:
– Так мне обнадежить твоего посла, дука?
Вутумит, погруженный в свои мысли, не сразу понял, что степняк имеет в виду.
– Ты о ком?
Опос кивнул в сторону портьеры:
– Тот ломбардец, рыцарь, которого ты послал… Он ждет. Говорит, ты обещал освободить его людей или кого-то там еще?
Мануил вспомнил и махнул рукой:
– Да-да, конечно. Только он, кажется, из Флоренции… Пускай он – варвар, но мне… и кесарю нужны верные друзья среди латинян. Зови его сюда, славный Опос.
Толстый командир наемников небрежно махнул рукой и быстро покинул шатер.
8
Несмотря на обещания великого дуки отпустить всех сразу после удачных переговоров, отправляться тотчас же на освобождение его товарищей никто не собирался. Горового сухо поблагодарили, угостили скромными яствами и вином и предложили отдохнуть до обеда. Сам Вутумит был измотан, эпарх Ксир клевал носом – заниматься делами какого-то рыцаря из далекой Италии не желал никто.
На замечание Тимофея Михайловича о том, что его друзей могут повесить к утру, Мануил усмехнулся:
– Не такой уж я кровожадный – за пару бандитов пилигримов вешать. Не волнуйся, посидят твои люди еще полденька в тюрьме, только больше ценить свободу будут!
– А как же ваш приказ?
Мануил отмахнулся:
– Отдыхай, сеньор рыцарь, заслужил. А с приказом… Василий, смотритель тюрьмы, обязан мне. Так что если я сказал ему без моего приказа никого из твоих людишек не трогать, то, значит, так все и будет.
Говорил флотоводец на немецком языке с многочисленными вкраплениями латыни и итальянских слов. Византийский стратиг знал почти полтора десятка языков, но при разговоре с казаком, как и при беседах с любым иностранцем, старательно скрывал это, прикидываясь, что может сказать не больше одной-двух фраз. Будь у него не так мало времени, Вутумит для вида вызвал бы толмача. Знать о его способностях собеседнику было вовсе не обязательно, глядишь, и сболтнет при нем что-нибудь ценное. Иногда случайные реплики, сорвавшиеся с уст людей, полагающих, что их никто не поймет, решают судьбы сражений и даже военных кампаний.
Сейчас же великий дука устал и не скрывал этого.
После непродолжительного спора он снарядил из числа своих приближенных гонца, который должен был доставить в тюрьму записку. После этого все присутствующие пошли отдыхать – бессонная ночь сказывалась.
…К полудню к воротам тюрьмы прибыла целая процессия. Получив от эпарха грамоту, что позволяла пребывание в городе и ношение оружия, Горовой послал за своими людьми, остававшимися на постоялом дворе, и лошадьми. Теперь он выглядел куда более солидно, чем при задержании: верхом, в длинной кольчуге и с притороченным копьем, в окружении полудюжины конных же воинов, свирепо поглядывающих на встречных греков. Если бы не десяток всадников Вутумита под командованием проэдра Георгия Тансадиса, которых великий дука послал сопровождать союзника, то рыцаря, несмотря на грамоты, задержал бы первый городской патруль.
Ворота тюрьмы открылись быстро. Василия Василаки, начальника этого учреждения, на месте не обнаружилось, зато вылез на крыльцо его заместитель, толстый чинуша в тоге, выпачканной снизу вином и грязью.
Увидев Горового, в раздумье остановившегося в воротах, он приветливо махнул рукой:
– Ну что ты там так неуверенно топчешься, варвар?! Смелее, смелее… топай на хрен…
Остроумие чиновника не блистало оригинальностью. Был он пьян, смел и считал себя вправе посмеяться над просителями. Тем более что перед ним стоял какой-то дикарь.
Подчиненные, столпившиеся у крыльца, громко расхохотались, услышав изысканную шутку начальника. Но улыбки сползли с их лиц, когда вслед за рыцарем на двор тюрьмы въехали всадники великого дуки и суровые иноземные воины, основательно вооруженные и облаченные в доспехи.
– Куда это вы собрались? – стараясь не терять лица, пробасил со своего места первый заместитель.
Тансадис окинул взглядом хорохорившегося толстяка и протянул письмо:
– Это указание великого дуки освободить людей сего славного графа, задержанных вчера около ипподрома.
Чиновник выглядел смущенным. Под взглядом гарцующего рыцаря, его людей и, самое главное, порученца одной из влиятельнейших особ Империи, хмель практически покинул пышущее здоровьем тело. Теперь он больше походил на сдувшийся шарик.
– Боюсь, проэдр, что не смогу выполнить приказ стратига, – наконец-то неуверенно промямлил он.
– Что?!!
Чинуша засуетился:
– Господин Василаки убыл домой. А вчера вечером появились люди Михаила Анемада. У них был приказ кесаря, касающийся тех латинян, которые отказались переправляться через пролив и остались грабить горожан. Они изъяли людей, про которых ты говоришь мне, уважаемый. Сегодня, насколько я знаю, их судили.
На лице посланника дуки заиграли желваки.
– И что постановил суд?
Толстяк пожал плечами.
– Что же еще?! Смерть!
Георгий скрипнул зубами, конь под ним почувствовал гнев хозяина и начал теснить грудью вегилов, все еще толпящихся у крыльца.
– И ты не сказал им, что эти пленники нужны великому дуке?!
Чиновник сделал такое выражение лица, что стало понятно, что последний вопрос можно отнести к риторическим.
– Что говорит толстяк? – Казак не поспевал за незнакомой речью.
Георгий взглянул на солнце, задумался.
– Где мои люди? – подъесаул старательно выговаривал тяжелые латинские фразы.
Тансадис очнулся от размышлений:
– Солнце высоко. У нас еще есть время.
Он хлестнул своего рысака и ринулся в сторону открытых ворот, бросив через плечо оторопело глядящему вослед казаку:
– Быстрей за мной, варвар! Если только вы желаете увидеть ваших людей живыми!
9
Их постригли. Постригли, как говорят в конце двадцатого столетия, под ноль. Потом аккуратно соскоблили бритвой усы, бороды и остатки растительности на лице и шее. Все заняло от силы полтора десятка минут, но для распятых на помосте русичей эта процедура растянулась на годы. Все время казалось, что ухмыляющийся грек полоснет кого-нибудь из них по шее своим сверкающим инструментом.
Старик лыбился беззубым ртом, что-то вполголоса шептал, но так и не сделал ничего опасного – только брил и стриг. Даже пореза не нанес.
Не успели трое пилигримов перевести дух, как их ловко раздели, отвязали от помостов, кинули каждому по грязному рубищу.
– Одевайтесь. – Эту фразу здоровенный мавр-вегил повторил на пяти языках, но смысл дошел до «полочан» не сразу. Как во сне они натянули на тела чужие заношенные тряпки и по сигналу тюремщика двинулись к выходу.
– Куда нас? В тюрьму? – тихо попробовал спросить Улугбек Карлович, но чувствительный удар в плечо явно показал, что отвечать на его вопросы тут никто не собирается.
Под присмотром трех десятков вегилов и полусотни пелтастов приговоренных латинян вывели на улицу. Вдоль дороги уже толпились горожане, привлеченные невиданным зрелищем – казнью тех самых безбожников, которые вчера устроили бойню у Пропонтиды. Войска Империи понесли чувствительный урон от неуступчивых «кельтов», и народ жаждал отмщения. Как ни старались стражи, приставленные к процессии, но в повозку, в которой везли «полочан», полетели не только гнилые овощи, но и увесистые камни, палки, нечистоты.
Началось движение. Преступников, осужденных императорским судом, везли к месту казни. Они стояли в повозке, прикрученные к деревянной перекладине, проходящей над головами. С каждым метром поток грязи и булыжников только возрастал, так что через квартал воинам толстого чернокожего вегила, руководившего перевозкой, пришлось разгонять толпу и древками копий осаживать наиболее ретивых.
Еще через две сотни шагов взорам уже порядком избитых русичей открылась небольшая площадь, заполненная народом. Костя видел, как осунулось лицо Улугбека Карловича, побелели скулы Захара. Сам он старался держаться ровно, но очень болели плечо и спина, рассаженные попавшими в них кусками кирпича. Профессору досталось меньше, ему только поцарапали скулу и подбили длинной клюкой глаз, зато красноармеец уже практически висел на перекладине, удерживаемый больше ремнями и собственной гордостью. Он стоял первым в повозке, и большая часть метательного арсенала горожан пришлась на его долю. Пригодько изредка приоткрывал веки, защищая их локтем от летящих в его голову нечистот. Но при выезде на площадь и его фигура подобралась, спина выпрямилась, открылись глаза. Сибиряк, так же как и друзья, готовился к смерти.
Площадь Тавра оказалась только промежуточной остановкой.
У аккуратного постамента, сложенного из дорогого румийского гранита, чиновник, сопровождающий процессию, зачитал народу перечень прегрешений осужденных и объявил о назначенном им наказании. Плебс встретил приговор бурей ликования. «Полочан» не просто приговорили к смерти – их везли по той самой дороге, по которой доставляли к месту казни государственных преступников, вызвавших гнев самого кесаря. Все это еще перед выездом им тихо прошептал возчик. Тогда Сомохов еще сумел перевести услышанное на русский язык. Теперь профессор не смог бы сказать ни слова – все его лицо закрывала маска из полуразложившихся капустных листьев.
Малышева охватила звериная ярость. Будь руки свободными, он и без оружия сейчас пошел бы на окружающую толпу. Одетые в лохмотья маргиналы и люмпены, составляющие ее, изливали недовольство собственной долей, измываясь над «врагами народа». Тощие, в рваных тогах, измученные болячками и житейскими проблемами граждане величайшего города пробовали отыграться на тех, кто уже не мог им ответить.
Костя рванулся. Он видел слабо, саднило и болело все тело, зато проснулся и потребовал выхода гнев, дикое животное чувство. Тут же копье ближайшего стражника описало дугу, отбрасывая не в меру активного смертника обратно в глубину загаженной повозки.
На площади процессия не остановилась.
Следом за приговоренными к смерти иноземцами уже катилась целая толпа. Кричали, бросали камни и куски кирпича. Повозка пошла вверх по заметно сузившейся улице. Многие из тех, кого на площади вегилы-охранники еще держали подальше, в толчее подобрались к «кельтам»: чья-та клюка врезалась в спину Захара, вскрикнул Улугбек, когда двадцатисантиметровая медная заколка для волос воткнулась ему в бедро. Толстая неряха радостно заверещала и, потрясая окровавленным импровизированным оружием, растворилась в толпе.
– Стоять! – крик, прозвучавший из-за спин, был достаточно властен, но командовавший процессией офицер даже не удостоил его вниманием.
– Стоять, я сказал! – Четверка греков в коротких кожаных варварских штанах и простых накидках прокладывала путь вослед въезжающей в узкую арку повозке смертников. Передний грек размахивал грамотой с печатью, но ни мавр, ни сопровождающие не обращали на это никакого внимания.
Начальник конвоя даже демонстративно хлестнул лошадь, тянущую повозку, рядовые стражники быстрее заработали тупыми кончиками копий.
В арке их уже ждали. Высокий, забранный в доспехи усатый варвар на громадном черном жеребце в окружении десятка «кельтов» выглядел слишком грозно для скромных служителей порядка: передовые стражники столпились перед лошадью франка, перегородившей не самую широкую улочку. У всех латинян было расчехлено оружие и сняты верхние плащи, открывая любопытствующим дорогие кольчуги и обшитые бляхами стеганые куртки.
Рядом с варваром на небольшом мерине демонстративно скучал немолодой грек в плаще с цветами военно-морского флота.
– Да кто вы такие? – заревел мавр, подлетая к людям, преграждающим дорогу. – С дороги! Не то обвиню в попытке мятежа!
Варвар даже не двинулся с места, только плюнул из-под нависшей над глазами боевой маски под ноги негодующему командиру охранников.
Тот взбеленился. По знаку толстяка-командира из оцепления к месту задержки процессии потянулись пелтасты, вооруженные щитами и мечами. Перед горсткой варваров через минуту выросла уже стена щитов.
– С дороги, бунтовщики, или мне придется убрать вас силой оружия!
«Кельты» не сдвинулись с места. Только несколько пеших латинян откинули крышки тулов, открывая передним воинам кесаря ровные ряды плотно уложенных стрел, да вытянули из-за спин длинные луки с уже натянутыми тетивами.
– Отряд! – Мавр отступил чуть назад. – За басилевса, на врагов Византии…
Но его эмоциональную речь прервал оторвавшийся от собственных ногтей грек в одежде моряка. Он окинул ленивым взглядом разом побелевшего от гнева мавра и флегматично ткнул пальцем за его спину:
– Может, лучше посмотришь назад, любезный?
Вегил не оглядываясь выпалил:
– Да ты кто такой? – Он уточнил: – Кто ты, чтобы указывать мне?
Кто-то потянул мавра за край тоги, и когда негодующий и сочащийся злобой командир полицейской команды, перевозящей осужденных, обернулся, ему в глаза ткнули грамоту. Слова замерли в устах толстяка – перед его глазами, на расстоянии вытянутой руки, плясала на пергаменте багряная печать самого басилевса.
– Это помилование осужденным за вчерашний разбой! – четко выговорил вновь вернувшийся к своим ногтям моряк. – И снизу печать самого самодержца!
Возражать вегил не стал. Пока его глаза пробегали одну за другой строчки грамоты, пелтасты медленно разошлись, открывая варварам и морякам великого дуки доступ к повозке со смертниками. «Полочане» были без сознания, и суровое лицо предводителя варваров перекосила страшная гримаса.
– Проезжай, проезжай пока! – рявкнул на замершего возницу уже держащий в руке грамоту мавр. – Я прочитаю и разберусь. Если здесь все верно, то всех их, конечно, освободят. – Не задерживайте дорогу, а то вам понадобиться еще одно помилование! – заревел он на все так же стоящих на проходе «кельтов».
Воины латинян начали расходиться. Возница снова взялся за кнут, но его остановил офицер дуки:
– Я – проэдр Георгий Тансадис, порученец великого дуки Мануила Вутумита! Кто ты, что осмеливаешься ослушаться приказа самого кесаря? Я хочу знать, потому что собираюсь обвинить тебя в измене! – Он наклонился с седла к самому лицу побелевшего от страха грузного вегила. – Там ясно сказано: при получении послания отпустить! Так?
Мавр попробовал оправдаться:
– Я и не думал противиться указаниям басилевса! Все будет исполнено. – Его глазки при этом подозрительно бегали. – Только мне надо разобраться с печатью и подписью. Если все сойдется, то тогда, конечно, все, кого касается это письмо, будут отпущены и…
Но его опять прервал представитель главы военного флота Империи. Он нетерпеливо подогнал своего мерина под бок толстяка и заревел тому прямо в ухо:
– Именем кесаря немедленно освободить заключенных!
Конвойный струхнул. Он подал коня слегка назад и обреченно махнул вегилам. Те расступились. Тут же к повозке метнулись воины Горового. Через полминуты кавалькада с переброшенными через седла смертниками-латинянами уже скрылась в узких улочках верхнего города. Вслед ей задумчиво смотрел посеревший от переживаний начальник охраны.
…Когда между вегилами и русичами осталось не менее десяти кварталов, Тимофей Михайлович, убедившийся, что товарищи его начинают подавать признаки жизни, спросил скачущего справа Тансадиса:
– На кой ты на рожон лез? Сказал мне не пускать повозки дальше той улочки? Все равно ж мы б успели с помилованием до того места, где рубят головы? Ну, как у вас та площадь называется?
Держащий своего мерина у бока казачьего коня грек нехорошо усмехнулся:
– Даже у помилования багрянородного бывают ограничения… Если бы повозка прошла «руки», где ты их остановил, то дальше грамота басилевса стала бы никчемной бумажкой.
Казак скрипнул зубами:
– Шо?! И та курва знала то?
Проэдр, неплохо знавший русинскую речь, понял смысл эмоциональной реплики и согласно кивнул. Подъесаул грязно выругался.
Георгий оглянулся через плечо на пустую улицу и задумчиво произнес:
– Интересно, где это вы нажили себе таких влиятельных врагов?