1
Улугбек все чаще проводил время с ибн-Саббахом. Конечно, в его положении выбирать не приходилось, но общение с исмаилитом было приятно ученому, мысли, которые тот высказывал, казались интересными, а подход к жизни и оценки происходящего – незаезженными. Иногда их беседы затягивались далеко за полночь.
Отряд мятежного посвященного кружил где-то между холмами, петляя и меняя направление движения. Возможно, так шейх пробовал запутать погоню. На ночь останавливались в мазанках пастухов и бедных крестьян, избегали постоялых дворов и караван-сараев и объезжали все встречающиеся города и большие селенья.
Услышав вопросы о местоположении отряда, его предводитель только улыбался, а все его спутники отрицательно крутили головами. Либо им не велено было разглашать эту тайну, либо они и сами ничего не знали.
Сомохов терпел. Ведь в мыслях ученого оставалась еще одна загадка, которая не давала покоя. Однажды вечером Улугбек Карлович не удержался и прямо спросил у беглого вождя сектантов, чего тот от него хочет.
Гассан рассмеялся и предложил сесть рядом. Обычно они ели всухомятку, но сегодня нукеры раздобыли двух баранов и мешок риса, так что измотанным путникам предстоял пир. Это, а может, другое что-то настроило посвященного на добродушный лад.
– Ты интересный человек, неродившийся. – Он улыбался весело и открыто. – Но иногда мне кажется, что передо мной сидит зрелый муж, а иногда – что вопросы задает ребенок.
Он налил в пиалу чаю и откинулся к стене.
Улугбек покорно ждал разъяснений.
– Ты хочешь ответов?
Ученый кивнул.
Ибн-Саббах задумчиво покачал головой:
– Ты ждешь ответов, а я расскажу тебе сказку. – Он подвинул к себе блюдо с лепешками и, разломив одну из них, предложил часть собеседнику. – Так вот, давным-давно одна маленькая птичка служила при дворе большой мудрой змеи. Служила долго и никак не могла понять, почему она, способная летать под небесами, должна прислуживать той, которая не может оторваться от земли. Однажды птичка взмахнула крыльями и, взлетев на дерево, обрушила на свою бывшую повелительницу град упреков. Мол, я была твоей рабыней, а теперь – вольная. Злая ты, и все такое прочее.
Гассан отхлебнул из своей пиалы и подержал паузу, наслаждаясь эффектом. Он заметил, что лоб археолога наморщился от усилий понять сказанное.
– Змея грустно вздохнула и покорно сказала, что она всегда знала, что птичка мудрее ее и достойна большего. Поэтому отныне змея будет ее рабыней, пока не заслужит прощения. Птичку порадовали слова бывшей хозяйки. Она надулась от гордости, слетела вниз, дабы потешить свое самолюбие видом удрученной бывшей госпожи, и через секунду оказалась в животе у старой мудрой змеи.
Черные глаза вперились в лицо ученого. Тому стало неуютно.
– У этой притчи есть три морали… Если хочешь, я растолкую их.
Улугбек Карлович не смог ответить, но его собеседник и не ждал ответа.
– Первая: любая победа может в любую минуту обернуться поражением. Вторая: не верь врагу. – Он снова наполнил пиалу чаем. – И третья: если дела идут не так, как должно, а неприятелю неймется, так дай ему то, что для него дорого, а для тебя не стоит ничего. А если такого нет, то пообещай…
Ибн-Саббах задумчиво потер бородку.
– Ничто так не расслабляет, как вид поверженного противника. Дай врагу лицезреть себя слабым, чтобы отвести его взгляд. А сам в это время точи саблю. – Исмаилит спохватился: – Впрочем, я что-то заговариваться стал. Ты – умный человек, тебе ведь не надо объяснять очевидное?
Улугбек Карлович повторил вопрос, который жег его последние дни:
– Для чего я вам?
Сверкнули глаза.
– Вы, франки, играете в затрикий?
Сомохов кивнул.
Араб потянулся.
– Тогда вы должны знать, что в этой забавной игре любая пешка при определенных условиях может стать ферзем, главной фигурой на поле.
– Я не понимаю…
Ибн-Саббах потер ладони:
– Главное, понимаю я… Вас кто-то хочет использовать как эту пешку, двигая через все поле.
– Для чего?
Гассан ухмыльнулся:
– Для победы, конечно. Своей победы… Теперь каждый хочет только полной победы, а вы – те самые пешки, которых не хватало на доске…
2
Спал Улугбек Карлович в эту ночь плохо. Снились ему кошмары.
…Город в глубине кишащих паразитами джунглей. Душный день только что сменился не менее изматывающей ночью. Он – маленький человек, обычный горшечник, собравшийся совершить вечернее омовение и отправиться ко сну. В маленьком дворике суетятся домашние: жена, четверо детишек, старая мать. На гончарном круге стоит доделанный кувшин, который надо поставить на сушку к другим таким же.
Усталость…
Улугбек с удивлением осмотрел свои руки. Пальцы! Четырехфаланговые, трехсуставные, длинные, необыкновенно гибкие пальцы с ороговевшей внутренней стороной. Пальцы мастера гончарного дела…
Сомохов перевел взгляд на дворик, где жена, ткачиха с цепким взором и юркими узкими ладонями, помогала его матери, обычной крестьянке. Двор, где копошились его дети. Старший сын посвящен в гончары, двое средних – будущие воины, выделявшиеся рельефной мускулатурой и ороговевшими пластинами на груди и спине. Младшенькая, должная стать через годы жрицей Храма, поблескивала пронзительными зелеными глазами Избранницы и властными движениями раскладывала на циновке собранные за день травы. Растить в семье будущую жрицу – немалая ответственность.
Человек еще раз обвел взглядом семью и мысленно поблагодарил Богов за предоставленную честь, перед тем как склониться к тазу с водой для омовения…
Гул за спиной заставил горшечника удивленно прервать привычный ритуал. Вибрирующий звук шел с небес. С каждым мгновением он только нарастал.
Против воли губы начали шептать слова молитвы.
…Совсем недалеко от дома горшечника, во дворце из зеленого и розового камня, как раз собрался совет высших посвященных. В отличие от измененного во втором поколении, здесь собирались только галла, некоторые из них даже помнили величие своей старой родины… И объяснять им, что это за звук, не было необходимости.
Толпа высыпала на террасу дворца. Кто-то смотрел на горизонт, но большинство повернуло свои взоры к небесам, выискивая и находя на безоблачном небе тоненький след, похожий на сорванную нитку паутинки.
Самые робкие закрыли глаза. Но большинство смотрело вверх, ожидая неизбежного. Того, во что старались не верить. Того, чего думали избежать.
Зоркие даже успели заметить яркую точку, стремительно растущую по дороге к земле, чтобы, соприкоснувшись с куполом дворца, взбухнуть сгустком сметающего все пламени, кипящего буйства, от которого раскаленной лавой потекли каменные мостовые, а ближайшие дома разметало, как ветер раскидывает сухие листья. Над городом расцвел страшный цветок возмездия.
Город посвященных умер… Око за око…
…Улугбек проснулся весь в поту. Ужас все еще сковывал тело… Отдышавшись, ученый попробовал вспомнить все то, что привиделось ему во сне… Огонь, страх… Обреченность и смерть. Страшная, непонятная смерть… Озноб накатывал и отходил волнами, пока голова человека окончательно не прояснилась.
Сомохов встал, взял с лавки, стоящей у входа, кувшин с водой, щедро плеснул в чашку и жадно выпил. Спать не хотелось.
Вокруг храпели в разных позах его похитители. Сам ибн-Саббах всегда выбирал для своего сна отдельное помещение, будь то палатка, комната или даже отдельная мазанка. Но для пленника таких льгот не предлагалось.
Улугбек вытер пот и отдышался. Возвращенный исмаилитом перстень ощутимо нагрелся. Может, дело в нем? Такие сны не посещали его почти год.
Ученый попробовал успокоиться и снова прилечь. Понемногу его дыхание выровнялось. Глаза закрылись и… он почувствовал, как проваливается куда-то в глубину, в темень…
…На верхней площадке пирамиды было холодно. Утро несло свежесть улицам этого прекрасного города. Оно давало возможность каждому его жителю на какое-то время ощутить себя богачом, проводившим большую часть знойного дня в прохладе необъятных залов, у бассейнов и фонтанов. Горожане могли на пару часов забыть о необходимости заботиться о хлебе насущном, о грядках, лавках, тележках и прочих прелестях суетной жизни.
На верхней площадке, продуваемой всеми ветрами, стояли двое: толстоватый коротышка, завернутый в тогу, и обнаженный по пояс стройный белокожий мужчина в шлеме цвета меди.
– Привет, Тот! Давно не виделись.
– И тебе… привет.
Коротышка подобрал полы тоги.
– Меня послал Совет…
– Я думал, что Совет мертв, – спокойно произнес белокожий.
По его телу пробежала еле заметная рябь, отчего на мгновение за силуэтом человека проступили очертания странного существа. Будто большой, покрытый перьями крокодил завозился. Доля секунды, взмах ресниц, и вот уже только человек стоит на верхней площадке главного храма Бога-Птицы.
Двумя ярусами ниже по рядам почтительно приникших к ступеням служителей и жрецов пробежала волна молитвенного экстаза: живой бог редко являл свой истинный лик. Очень редко.
Коротышка продолжил:
– Что бы ты ни думал, но Совет есть! И его решения все так же обязательны.
Он посмотрел вниз, на спины раболепно распластавшихся жрецов.
– Мы больше не должны открыто действовать здесь.
Белокожий пожал плечами:
– Ты появился из ниоткуда… И уже приказываешь мне.
– Не я… Совет! Мне не надо объяснять тебе, что бывает с ослушниками.
Кецалькоатль удивленно склонил голову:
– Ты угрожаешь мне? Здесь?
Собеседник улыбнулся:
– Нет… Напоминаю.
Пауза затянулась. Первым ее нарушил гость:
– Ты слишком давно не был среди равных. Может, тебе интересно знать, что же случилось за то время, что ты провел, играя в Создателя?
Живой бог поднял взгляд на собеседника:
– Мне интересно.
Коротышка оживился:
– Мы потеряли много с гибелью Атланора. Много и многих… Но и приобрели немало. – Он сделал паузу. – Опыт! Горький опыт… После всего Эн-лилю не составило труда убедить Совет дать ему на время диктаторские функции. Смерть требовала отмщения. И мятежником воздалось. – Он придвинулся ближе. – После гибели основного энергетического блока большинство их тех, кто остался жив, вернулись на базу Луны. Часть даже согласилась на перевод на Красную планету, так чтобы с потерей шахт на Земле мы не потеряли добычу. Никто не требовал закрытия проекта. Но все хотели одного… Мести!
Посланник Совета еще раз посмотрел на раболепно согбенные спины молящихся людей.
– Он нашел в чащах Парванакры гнездо мятежников. Оплот посвященных, последних галла. Нашел и сжег их всех. Вместе с детенышами, женами и остатками знаний. Никого не оставил… А после выискал и уничтожил такое же селение в Нуми.
– Ирэм?
– Ирэм многоколонный… Теперь это Ирэм, стертый с лица земли…
– И что дальше?
– И искал мятежников дальше, истребляя их всех, всех, кого находил… Делал так долго… очень долго… до тех пор, пока не начали гибнуть ануннаки.
– Что?
– Не что, а как?! Ученики оказались достойны наставников. Мятежники перестали селиться открыто, зато приобрели навык мимикрии… Гусеница в листве… Они растворились среди смертных, но не оставили войну.
– Абсурд!
– Ох, если бы… Мы только выстроили новые центры добычи… И тут началось… Исчезали управители шахт, гибли начальники участков. Когда зарезали одного из верховных, Совет собрался вновь. Политика снова поменялась.
Белокожий молчал.
– Мы ушли с поверхности… Без энергетического блока нам не добыть необходимых объемов самим, значит, обойтись без смертных мы не можем. Но находиться среди них постоянно отнюдь не обязательно – простая истина… Достаточно влиять со стороны.
Белокожий молчал.
– Тебе неинтересно?
– Мне неинтересно.
Посланник вздохнул, но продолжил:
– Надо создавать большие империи. Их власти будут заботиться о том, чтобы добыть побольше золота. Кто справится лучше, того будем использовать как эталон.
– Но я…
– А у тебя старый, опробованный и забракованный метод. Совет решил, что это уже неприемлемо.
– Это решать мне.
– Нет. Это решать Совету. И он уже определился. Эта цивилизация – гнилая ветвь.
Кецалькоатль молчал, только желваки ходили по лицу.
– Либо через день мы сотрем их с лица земли, либо…
– Что?
– Ты нужен нам. Я не сказал главного. На этой планете мы приобрели слишком много вредных привычек. Партии в Совете не могут поделить власть, дело дошло до открытых столкновений. Эн-лиль снес в бездну города центристов – Содом и Гоморру. Он пробовал установить контроль над космодромом и получил в ответ ультиматум. Теперь земли Синая стали ничейными. Номинально там властвует Инанна, но на самом деле она ничего не решает. Никто из нас не может ничего делать там. Земля без закона… Мы даже не можем выкурить оттуда тех посвященных, которые кусали руку, кормившую их.
– При чем тут я?
– Безвластие порождает беззаконие… Безвластие… Многим надоело это… Твои позиции сильны на Красной планете. Там много твоих сторонников, ты там все еще популярен. Их голоса важны нам.
– И что за это?
– За это мы не будем уничтожать твои города, твои народы… Но и существовать как раньше они тоже не будут.
Белокожий бросил взгляд вниз, на спины молящихся жрецов. Унылый гул поднимался от самых нижних ступеней, долетая обрывками молитвы до верхней, «божественной» площадки.
– Что передать Совету?
Посланник ждал ответа.
Человек в шлеме цвета меди поднял усталые глаза на своего собеседника:
– Передай, что я согласен…
3
Вечером следующего дня исмаилиты остановились на узкой тропке, ведущей куда-то в горы Тавра. Лица обычно суровых арабов разукрасили улыбки, а глаза искрились такой радостью, что ученый не сомневался: они шли к себе домой или в такое место, где им будут очень рады.
– Удачный день, неверный. – Плечо Улугбека сотряс «дружеский» шлепок подъехавшего вождя мятежников. – Сегодня ты будешь ночевать в очень интересном месте. За то, чтобы узнать о том, где оно находится, многие из тех, с кем я воюю, отдали бы мешки золота.
Он остановил лошадь и подозвал одного из нукеров:
– Завяжите ему глаза!
Сомохову осталось только повиноваться. Остаток дня он провел в темноте, держась за луку седла и считая, сколько поворотов делает дорога направо и сколько – налево. Как ни старался русич, но составить представление о маршруте движения он так и не смог.
Вечером с его глаз сняли повязку.
Он стоял во внутреннем дворе большого дома. Гудели рядовые нукеры, расседлывая лошадей и разбирая тюки. Около них вилось с полдюжины местных прислужников в добротных, хотя и небогатых халатах. Дом окружала высокая стена, так что увидеть, что творится снаружи и где они находятся, Улугбеку не удалось. Зато горы, такие далекие утром, теперь буквально нависали над пленным археологом.
– Проходи, будь гостем. – Лицо Гассана лучилось гостеприимством.
Ученый поднялся по ступеням. Неожиданно мимо него пропорхнуло нечто в длинных широких одеждах и, взвизгнув, повисло на шее ибн-Саббаха.
Невысокая женщина, закутанная в лиловую ферадже, голову и лицо которой закрывали вуали, радостно стрекотала, обнимая предводителя исмаилитов. Улугбек смог разобрать только «наконец-то» и «я так рада».
Нукеры тактично отступили, и только русич остался рядом с воркующей парой.
Ибн-Саббах обернулся к ученому:
– Это Зейнаб, моя младшая сестра.
Из узенькой щелки в одеждах в сторону Улугбека стрельнули озорные глаза.
Сомохов, смутившись, попробовал представиться, но девушка, не дослушав его, убежала.
– Вот всегда такая. Егоза! Все бегает да бегает, а ей уже пора о замужестве думать, а не о проказах. – Гассан сокрушенно покачал головой. – Порядок на мужской половине наводила перед моим приездом. Однако, пора и мне в селямлик.
Первый этаж двухэтажного дома занимала большая гостиная, к которой примыкали несколько комнат для гостей. Покои хозяина находились на втором этаже. Впрочем, это разделение было достаточно условным. Обстановка большинства помещений первого этажа была одинакова и поражала простотой: несколько циновок на полу, низкий столик, сундук, лавки, ковры на стенах. У входа иногда стояли кувшины с водой. Улугбек был знаком с бытом тюрок и еще раз удивился тому, как мало в нем изменилось за последнюю тысячу лет.
Перед ним был конак, типичный турецкий дом. Как он убедился через полчаса, их появление не было сюрпризом для его обитателей. Пока воины, приехавшие с господином дома, – а ибн-Саббах был именно господином – быстро таскали привезенные тюки в кладовую, стоявшую в глубине двора, слуги пару раз пронесли мимо ученого большие казаны с булькающим супом и блюда с лепешками. Из кухни, находящейся, по местному обычаю, подальше от дома, доносились многообещающие ароматы плова. Улугбек сглотнул. Ели они ранним утром и ехали без остановок.
Ибн-Саббах, как и положено хозяину, устремился наверх. Остальные не спеша закончили разгружать вьючных лошадей, привели в порядок запыленную одежду и только после приглашения седовласого старичка, распоряжавшегося во дворе, дружной гурьбой двинулись в глубь дома.
Сомохов вместе со всеми разулся у входа и поднялся по лестнице на второй этаж. Далее участники только что закончившегося похода прошли на большую веранду, называемую на арабский манер «хайат», на которую выходили все жилые помещения мужской части второго этажа. Здесь вместо скромных циновок полы были застланы дорогими персидскими коврами, сундуки украшала резьба, на покрашенных стенах висели подносы с искусной чеканкой. На полу стояли невысокие медные столики с фарфоровыми пиалами и медными ложками. Вокруг заботливо уложены груды подушек. Сам хозяин дома восседал на почетном месте в восточном углу.
Люди ели молча, что было непривычно ученому после шумных европейских застолий. Сразу после супа из пшеничной крупы подали блюда с закусками, где высились груды берека, то есть блинчиков, фаршированных мясом и сыром, и маленьких голубцов из виноградных листьев, называемых япрак. Пока мужчины отдавали дань уважения искусству местных поваров, на столе появились казаны с вареной бараниной и подносы с рисовыми шариками, которые использовались наравне с лепешками. Котлы опустели быстро, но на их месте уже стояли подносы с кебабом, кофте и пастырмой и большие блюда с пилавом, то есть пловом. На вкус Улугбека, плов был слишком жирный и перенасыщен специями, но люди, оголодавшие за время длительного перехода, не привередничали.
Наконец принесли десерт: пирожки на меду, халву и лукум. Сам ибн-Саббах запивал сласти холодным шербетом, но для нукеров подали еще кувшины с хотабом, компотом из меда и фруктов, и даже охлажденную бозу, бражку на просе и ячмене, по вкусу напоминающую пиво.
Тут уж народ расслабился, пояса распустились, языки развязались. Соседи начали охотно вспоминать подробности похода, славить вождя, перебрасываться вопросами и обсуждать текущие дела. Хозяин милостиво кивал, поддакивал и изредка вставлял одну-две фразы, поддерживая нить разговора и показывая, что тема ему интересна.
Через полчаса светской беседы под сладкое подали тазы с водой для омовения. Званый обед подошел к концу. Сомохов поднялся вместе со всеми, но Гассан жестом попросил его остаться. Когда за последним нукером закрыли двери, хозяин дома поднялся и подошел к своему пленнику:
– Жизнь – и повозка, и погонщик… Кто мог подумать, что я буду принимать у себя того, кто считает себя врагом избранных?
4
– Вы что, действительно думали, что эта драгоценная вещь будет дожидаться вас в святилище? – Давид плохо выговаривал слова – мешал разбитый рот.
Костя жестом попросил его продолжить, но пленник зашелся в приступе кашля. В горах они здорово промокли, переходя вброд бурную речушку, и теперь итальянца знобило.
– Как только стало известно о приближении огромного латинского войска, святыню перевезли в глубь страны, подальше от варваров. Это же должно быть понятно!
– Куда? – Малышев сильно сомневался в правдивости слов плененного лазутчика.
Тот покачал головой:
– Должно быть, в святилище Уркакан. Это недалеко отсюда.
Костя недоверчиво спросил:
– Ты знаешь туда дорогу?
Давид кивнул.
– И покажешь?
Снова кивок.
Костя подозвал Горового и при нем переспросил пленника.
Тимофей Михайлович задумчиво почесал голову:
– Далеко отсюда?
Итальянец начал считать. Он закидывал голову к небу, кривясь от боли, шевелил губами, потом уверенно выдал:
– Идти придется четыре дня. Может, пять. Святилище находится в горах, последний переход будет трудным.
Горовой долго и оценивающе смотрел в глаза пленнику. Тот выдержал тяжелый взгляд, не опуская глаз.
– Добро! – Казак повернулся к Косте и добавил: – Я этому пацюку не верю ни на грошик, но ежели… Не маем мы права не попытаться.
Подъесаул принял решение. Слова Давида обязательно надо было проверить. Если он говорит правду, то их путешествие приближается к завершению.
– Сколько там охраны?
Давид пожал плечами:
– Обычно два-три десятка стрелков из местных. Во время войны, наверное, кто-то еще мог подойти. Но все равно не должно быть больше полусотни.
Русичи, не сговариваясь, окинули взглядом лагерь. Отряд Горового насчитывал больше двухсот человек, и почти все они были опытными воинами. Эти люди заматерели в боях, умели рвать врага голыми руками. Здесь были и рядовые кнехты, потерявшие своих господ, и небольшие отряды, во главе которых стояли рыцари. Слышалась франкская, немецкая, итальянская речь. Прорвавшись через пустыни и горы, через сражения и стычки, эти люди верили в человека, поставленного над ними волею судьбы. Верили и доверяли его чутью и удаче. Они готовы были идти за ним куда угодно, лишь бы это не противоречило церковным канонам.
А разгром языческого капища – благородное и богоугодное дело. И выгодное.
…Утром отряд повернул обратно в сторону гор.
В первых рядах в окружении четырех охранников ехал связанный Давид, он же Пипо, проводник и дважды предатель. За авангардом шли полторы сотни пехотинцев и телеги, на которых громоздились добыча и припасы отряда. Замыкали движение три десятка всадников во главе с седоусым фламандским рыцарем Венегором.
В двух перелетах стрелы по бокам и впереди отряда на самых быстрых конях двигались дозоры, состоящие из легковооруженных кнехтов. Их задача состояла в том, чтобы упреждать основные силы обо всех опасностях, которых так много встречается на военных дорогах, замечать места, где может таиться засада, и проверять их. Возглавлял разведку Костя.
Ни он, ни подъесаул не доверяли словам разоблаченного итальянца и понимали, что от действий дозоров зависит сейчас очень многое. Новоиспеченный проводник выглядел забитым и испуганным, но вполне возможно, что это была только игра. Так что повышенная огневая мощь на переднем крае была ой как необходима.
Костя держал «Суоми» на луке седла, готовый в любой момент обрушить на врага шквал свинца.
Сам Горовой находился рядом с повозкой, на которой в распакованном состоянии был установлен их главный калибр, «Адам». Над заряженной пушкой с плошкой, полной тлеющих углей, сидел Тони. Рядом примостился Чуча с заряженным арбалетом. По бокам со стрелами на тетивах луков шли оба валлийца.
Впереди, по словам местных, было небольшое селение, в котором крестоносцы намеревались разжиться лошадьми и провиантом.
В полдень из-за холма, в объезд которого следовал отряд, вылетели трое всадников авангарда. Первым был Костя.
– Там бой!
Колонна остановилась. Запыхавшийся Малышев, осадив коня, продолжил:
– Селение захватил кто-то из наших, из паломников. Теперь мусульмане пробуют их выбить оттуда.
Вокруг загомонили.
– Тюрков много? – задал вполне резонный вопрос рыцарь Тимо.
– Нет. Сотен пять, не больше. Но все – крепкие ребята в хороших бронях. Наемники или отряд какого-то эмира.
Горовой нехорошо посмотрел на связанного пленника. Напороться посреди «освобожденной» территории на полутысячу врага казалось маловероятным… Но возможным, учитывая размах партизанского движения в тылу крестоносцев.
Давид выдержал взгляд казака уверенно и невозмутимо.
Видимо, это же не давало покоя Косте, также не сводившему глаз с «проводника».
Подъесаул крякнул и продолжил расспрашивать разведчиков:
– Похоже на засаду?
Гарцующий за спиной Кости бравый крестоносец, сорокалетний сицилиец с обкусанными усами над клочковатой бородой, неуверенно пожал плечами:
– Кто знает? Но им сейчас точно не до нас.
– Там много христиан?
– Сотня, может, полторы. У селения есть частокол. Когда мы уезжали, шла рубка за ворота.
Вылез кто-то из благородных:
– А флаг? Флаг вы не узнали?
Флага христиан никто не распознал.
Горовой колебался недолго:
– Если мы им не поможем, то наши братья погибнут. Будем атаковать.
Несмотря на авантюрность и опасность такого варианта, по лицам крестоносцев пробежали улыбки. Это было правильное, верное решение. И неважно, что врага больше в два раза, а христиан, которые только что защищали селение, теперь, возможно, уже не осталось. Тут, вдали от родины, каждый паломник был другому больше чем просто земляком или собратом по вере. Здесь каждый чувствовал почти родственные узы, связавшие их.
А там… все в руце Божьей!
5
Пока они подтягивались к селению, бой уже давно перенесся куда-то в центр селения. Только трупы недавних врагов, завалившие подходы к выломанному проему ворот, да крики и далекий лязг железа извещали о том, что неизвестный отряд паломников еще держит оборону.
На острие атаки крестоносцев рысью шла их основная ударная сила – полусотня тяжелой кавалерии. За ней трусили в пыли пехотинцы. Впрочем, бой предстоял не в чистом поле, а на тесных улочках, между домов с высокими стенами, где практически отсутствовало место для маневра и разгона, так что минусы пехоты вполне могли обратиться плюсами.
Авангард христиан выскочил на главную площадь почти без помех. Встреченные одиночные тюрки даже не успевали поднять крик или завязать бой, как их подымали на копья или стаптывали лошадьми.
В центре кипело сражение. Бывшая православная церковь, переделанная в мечеть, служила последним оплотом горстке Христовых воинов. Створки ворот, ведущих в здание, были снесены, проем закрывала баррикада из двух телег, густо утыканная стрелами.
Видимо, среди оборонявшихся не осталось стрелков, потому как большая часть тюрок смело сгрудилась на небольшой площади. Они явно не опасались схлопотать арбалетный болт в бок. Многие даже не покинули седел, посылая поверх голов собратьев сотни стрел в проем и окна осажденной мечети, пока десятки спешенных батыров пытались растащить преграду и прорваться внутрь.
Толпа – идеальная цель для разогнавшегося латника. Горовой дал шпор Орлику и громогласно проревел: «Deus lo volt!» Тут же клич подхватил весь отряд.
Как стальная раскаленная игла входит в масло, так полусотня христиан врезалась в загалдевших степняков. Места для доброго удара было, конечно, мало, зато мусульмане не успели приготовиться. В итоге каждое копье нашло себе цель.
Пока мощные франкские жеребцы, не сбавляя ходу, опрокидывали тонконогих невысоких арабских скакунов, топча и кусая противников, их хозяева, побросав длинные копья, лишь мешающие в такой давке, обрушили на врага булавы, боевые молоты, мечи и гуппилоны.
Мусульмане дрогнули. Часть из них начала отходить по улочкам, прилегающим к площади, некоторые особо горячие головы ввязались в рубку, но франкские рыцари, закованные в доспехи, легко крошили врагов.
Кто-то схватился за привычный лук. Когда на поле боя выбежала запоздавшая пехота крестоносцев, глинобитные дувалы, прилегавшие к площади, оседлали около двадцати тюрок, торопливо посылавших стрелы в мешанину конного боя.
Костя, бежавший во втором отряде, не стал ждать, пока дети степей, прекрасно владеющие луками, перенесут свое внимание на них. Несколько экономных очередей из «Суоми» – и стены снова пусты.
По рядам мусульман прокатился общий вздох. Бунчук вождя закачался и пал под ноги лошадей. Это фламандец Венегор с десятком товарищей прорубился в центр.
В бой вступила пехота. Спешенные рыцари и кнехты двумя небольшими колоннами ударили во фланги тюрок, опрокидывая их оборону.
И как последний аккорд запел одинокий рог. Из мечети плотным строем вышли зажатые там крестоносцы. Их клин врезался в спины смешавшихся врагов подобно брошенному шару, сметающему кегли. Ярость уже простившихся с жизнью христиан была почти осязаемой. Она била струей, как освобожденный родник. Лилась и заливала все вокруг.
Воины Аллаха побежали. Сначала отступление носило организованный характер, но несколько автоматных очередей, дополненных арбалетными залпами, лишили войско степняков какого-либо порядка. Конные нахлестывали лошадей, пешие бросали оружие и щиты.
Лишь небольшая группа всадников, отличавшихся добротными доспехами и некоторым подобием дисциплины, сумела сохранить боевой строй. Они уходили, прикрыв щитами раненого вождя и огрызаясь от наседавших христиан дротиками и стрелами.
Горовой сдержал рвавшихся в проходы воинов. Узкие улочки были идеальным местом для кровопролитной засады и контрудара. Даже учитывая потери, мусульман было все еще значительно больше. А ведь, вполне возможно, за пределами городка у них могли еще оставаться резервы.
Но предводитель второго крестоносного отряда явно думал иначе. Как только вырвавшиеся из мечети израненные паломники слегка отдышались, он двинул свое воинство вослед ретировавшемуся командиру тюрок.
Впрочем, рыцарь не был бы рыцарем, если бы не поблагодарил спасителя.
Пока Горовой вытирал пот и кровь со лба и подсчитывал, скольких человек он лишился в этой атаке, к русичам подскакал невысокий, плотно сбитый воин. Всклокоченные, когда-то черные, а ныне присыпанные сединой волосы выбивались из-под помятого шлема. Порванная в нескольких местах кольчуга двойного плетения была в кровавых пятнах, плащ висел лоскутами. Левая рука, обмотанная куском холстины, держала порубленный щит. Трофейный арабский скакун нервно приседал под новым хозяином и косил кровавым глазом.
– Кому я обязан своей жизнью? – В глазах незнакомца все еще стояло безумие боя. Знакомые слова получались короткими, лающими.
– Я – Тимо, рыцарь легата Адемара. Это – мой отряд. Но своей жизнью ты обязан не мне, сеньор рыцарь, а прежде всего Господу нашему. Ну, и себе, конечно. – Подъесаул за последнее время успел поднабраться правил хорошего тона.
Рыцарь кивнул:
– Я – Рональд Бозэ, барон де Виль. – Его покачивало. – Если представится такая возможность, я постараюсь вернуть этот долг, сир Тимо.
Он повернул коня.
– Куда ты собрался, барон? – не понял Горовой.
Де Виль остановился:
– Я должен догнать того гада, который напал на нас. Догнать и покарать… с Божьей помощью. – Он перекрестился. – Тебя не зову, славный рыцарь, твои люди и так сделали достаточно. Теперь это – только мое.
Барон пришпорил жеребца.
Тимофей Михайлович, как и слышавший большую часть разговора Костя только проводил его удивленным взглядом. Впрочем, на обдумывание мотивов столь решительного поведения барона времени у них не было. Пока степняки не очухались, надо было уводить людей.
Отряд уже строился в походный порядок. Раненых клали на телеги подошедшего обоза, взамен убитых лошадей объезжались новые, трофейные, благо их на небольшой площади было предостаточно. Кто-то торопливо потрошил трупы, большинство перевязывало раны.
– Четырнадцать убитых, пять тяжелораненых, с полсотни – легко. – Малышев успел подсчитать потери.
Горовой вздохнул:
– Много…
Подскакал командир арьергарда, рыцарь Венегор:
– Почему мы не идем с франками?
– Это – его дело. Наш путь лежит в другую сторону! – ответил Тимофей Михайлович.
Седоусый ветеран не понял.
– Наша цель – сарацины. – Он ткнул окровавленным мечом на север, куда ретировался побитый противник. – А они там!
Горовой набрал полную грудь воздуха, набычился… и выдохнул. Фламандец рывком отвернул лошадь, калеча удилами рот благородного скакуна.
Оспаривать приказ больше никто не стал, но взгляды рыцарей и кнехтов, бросаемые в спину командиру, были красноречивее слов. Совсем рядом сейчас гибли те, кто шел с ними от самого дома, такие же паломники, христиане, а отряд держал путь в другую сторону.
Впереди, нахохлившись, ехал казак.
Когда показались ворота замершего селения, Костя нагнал подъесаула:
– Тимофей Михалыч, может, повернем… поможем? А?
Горовой весь побелел от гнева.
– А я, по-твоему, не хочу? – Он указал рукой на вершины близких гор. – Только вот она, наша цель. Нам туда надо добраться, а оттуда – домой! Думаешь, меня не гложет? Я драться готов! Да только тебя не ждут дома сынки, женка, а меня – ждут! И мне надо вернуться к ним! Живым вернуться!
Костя попробовал было отъехать от ревущего в гневе подъесаула, но тот ухватил лошадь товарища за уздечку:
– Стой!
Горовой дышал быстро-быстро, как в бою, когда решения надо принимать мгновенно, а двигаться еще быстрей.
– Венегор!
Подлетел фламандец. Его седые усы воинственно топорщились, взгляд прожигал командира насквозь, но слов упрека не было.
Горовой чеканил слова:
– Возьмешь всю кавалерию и обоз, а также легкораненых и… Константина. – Он ткнул пальцем в Малышева и бросил поводья его коня фламандцу. – И за стены. Дуйте в сторону холмов и там занимайте оборону. – Казак перевел взгляд на север, где сейчас уже начался новый бой. – А я с сотней вдоль стены пойду. В бок врагу ударю, помогу франкам.
Глаза фламандца засияли. Он силился что-то сказать, но только кивнул, показывая, что все понял. Через мгновение пехота уже строилась.
– Да ты что, Михалыч? Вместе пойдем! – Костя подал коня поближе.
Горовой покачал головой:
– Не дури, Костик. Я без тебя с той машинкой, которая через время перевозит, все одно ничога не зроблю. А ты… – Он вздохнул. – Ежели не вернусь… пообещай, что семью мою знойдешь и вытянешь с той свистопляски, которая там скоро буде. С бойни, что ты Улугбеку расписывал.
– Михалыч!
Брови подъесаула сошлись в гневе:
– Клянися!
Малышев потупил глаза:
– Богом клянусь…
Казак усмехнулся:
– Ну добра… Тады добра… Этого хрукта держи. – Он ткнул мечом в сторону связанного итальянца. Подумал и хлопнул товарища по плечу: – Ничога! Дасть Божа, усе буде горазд!
Через мгновение сотня исчезла в лабиринтах узких улочек.
6
Селение было небольшое, но продвигались крестоносцы не быстро.
Узкий проход, оставленный вдоль вала с частоколом, служившего местным жителям крепостной стеной, был достаточно удобен для одного, максимум для двух всадников. Теперь же по нему бежала почти сотня вооруженных паломников.
Кроме того, как ни спешил Горовой, обойтись без разведки он не мог. Потому впереди трусили несколько всадников, готовых предупредить о возможных засадах и преградах на пути. До северной окраины, где, судя по шуму, шел бой, отряд добирался почти пятнадцать минут.
Когда дозорные сообщили, что за следующим домом идет сражение, казак остановил пехоту. Для большей эффективности надо было разобраться в ситуации.
Та выглядела просто. Отступающие тюрки, на руках которых был раненый вождь, не успели покинуть селение. Увидев за спинами пеших крестоносцев, степняки, видимо, решили, что это несколько увлекшихся преследованием христиан, и приняли бой. А раненого командира отнесли подальше от шальной стрелы. В ближайший дом.
Франки же, настигнув врага, первым делом отрезали того от уже таких недалеких ворот. Однако не учли они одного фактора: меткости тюрок. Дети степей, забаррикадировавшись в постройке, легко отбили несколько штурмов, устлав землю перед входом добрым десятком бездыханных тел. При любой попытке приблизиться и разобрать преграду на атаковавших сыпался град стрел.
В момент, когда подошел отряд Горового, крестоносцы активно готовились к очередной атаке. На трофейную телегу грузили и увязывали бревна, поливая их маслом и смолой. Пара человек раздувала угли в глиняной тарелке. По бокам телеги были уже навешены щиты, должные защитить смельчаков. Пылающий таран, разогнавшись, не только пробьет и разметает хлипкую баррикаду, но и подожжет ворота. Франки готовились к штурму за поворотом дороги, чтобы тюрки не видели их и не смогли тревожить стрелами.
Горовой решил разделить свой отряд на две части. Меньшую под руководством одного из старейших рыцарей Тимофей Михайлович собирался отправить к крепостным воротам. Остальных выстроить подобием клина и ударить в бок мусульманам, если те осмелятся на вылазку. Осуществить планы он не успел.
Тюрки не стали дожидаться, пока их поджарят, как и не решились атаковать в лоб превосходящие силы врага. Мусульмане пошли на прорыв. Ворота во внутренний дворик дома, прилегающего к тому, за который шел бой, распахнулись, и из них вылетели на рысях три десятка лихих кавалеристов. Десятки стрел вспороли воздух.
Зажатые в доме степняки, видимо, проломили стены в соседний двор и через проход увели туда весь отряд. Теперь телохранители эмира стремились сполна реализовать все преимущества неожиданного нападения.
На небольшой площадке перед закрытыми воротами закипел бой. Несколько франков, не имевших луков и следивших больше за тем, чтобы к врагу не подошло подкрепление извне, оказались прекрасными мишенями. Большие щиты и кольчуги не помогали: один за другим христиане падали наземь.
Тюрки, прорвавшись к створкам ворот, уже начали скидывать с них здоровенный запорный брус, когда в бок им ударили крестоносцы Горового. Впереди бежал сам рыцарь Тимо. Подъесаул несся гигантскими прыжками, прикрывшись щитом, уже изрядно порубленным, но еще достаточно крепким, чтобы выдержать парочку стрел. На счастье, это были не арбалетные болты, способные при выстреле в упор пробивать и броню и пехотинца навылет, а всего лишь тюркские аналоги, но и их силы хватило, чтобы граненые острия вынырнули из дерева щита с внутренней стороны. Все это казак отметил мельком. Как и свистнувшую около уха посланницу смерти, вошедшую по самое оперение в горло кнехта, бежавшего следом, отчего на спину подъесаула полетели брызги алой крови. Только краешком сознания… Лишь долю секунды его это занимало…
Мысли привычно замедлились, а рефлексы ускорились, превращая секундные поединки в целые сражения, подробности которых потом вспоминаются годами или забываются сразу после их завершения. Потому как дальше была рубка.
Рыцарь ушел от прицельного выстрела заросшего до бровей степняка, гарцующего на тонконогом жеребце, принял на щит выпад его соседа и коротко кольнул в открытую подмышку острием сабли. Тюрок крутанулся в седле, отклоняясь назад, и тут же исчез из поля зрения, сметенный наземь чьим-то боевым молотом.
Чудовищный удар обрушился на лоб. Пущенная с короткого расстояния стрела срикошетила от шлема и ушла вбок. Подъесаул на секунду остановился, очумело тряся головой. Рубившийся рядом незнакомый рыцарь прикрыл соседа щитом, в который тотчас же воткнулось копье.
Тимофей Михайлович жестом показал, что все в порядке, и ринулся дальше. Следом бросились сразу несколько кнехтов.
Уход, принял саблю на гарду, выпад – молодой кочевник сник в седле. Над плечом возникла оскаленная морда жеребца. Боевой конь хватанул плечо человека зубами. Боли практически не было, но рефлекторно казак отпрыгнул. Крестоносец, защищающий командира, рубанул жеребца по ноздрям, конь взвился на дыбы. Его всадник, молодой скуластый паренек, почти подросток, оказался прекрасным наездником. Он удержался в седле. Короткое копье, виртуозное владение которым не давало приблизиться к тюрку, свистнуло в воздухе, пролетев под рукой Горового и войдя в бок сражавшегося справа христианина. Степняк, оставшись без пики, взмахнул рукой, ловя подвешенную на кисти саблю, но опоздал. Сразу два клинка, один в бедро, второй в живот, вырвали его из седла.
В тесноте не было места для джигитовки. Некоторые противники, зажатые соседями, сами спрыгивали с коней на землю, чтобы получить возможность маневра.
Тимофей Михайлович глянул на ворота. Быстрее! Быстрее! Счет шел на мгновения. Еще чуть-чуть, и вождь мусульман успеет покинуть городок. А это значит, что у разбежавшихся воинов опять появится предводитель, способный собрать их и устроить двум сотням крестоносцев кровавую баню. Быстрее!
– Deus lo volt! Главного – живым брать! – это голос Рональда Бозэ. Франки барона добежали до места боя.
«Это правильно! Такой заложник – наш пропуск!» – Тимофей Михайлович оценил идею.
Быстрее! Вот слетел вниз, подняв столб пыли, толстый деревянный брус, ворота начали распахиваться. Раненый эмир, подвешенный в люльке между двумя всадниками, что-то крикнул. В открывшуюся щель прошмыгнул верховой, следом – другой, затем двинулись телохранители, оберегавшие своего господина.
«Не успели!» – констатировал Тимофей. Рука автоматически отбила вялый выпад неприятеля.
Створки распахнулись. Толпа хлынула наружу. И тут же раздалась короткая автоматная очередь.
– Deus! – это уже откуда-то из-за частокола.
И разочарованный вопль десятка тюркских глоток при виде набравшего ход клина латной христианской кавалерии. Венегор, выведя обоз за пределы города, оставил пехоту прикрывать телеги, а сам вместе с Малышевым повел всадников вдоль стены на помощь своему баннерету. Поспели они вовремя.
Зажатые между молотом и наковальней, растерявшие кураж и веру в спасение, тюрки, тем не менее, сражались ожесточенно и яростно. После удара конницы христиан их и оставалось-то человек десять. Но те, кто еще мог, встали живой стеной, организовав в узком проходе ворот настоящую бойню. Отборные воины, каждый из них в бою стоил двух-трех кнехтов. Булатная сталь в опытных руках резала кольчуги, пробивала латные вставки и щиты, каждое мгновение отправляя на тот свет все новых латинян.
– Назад! Все – назад! – заорал сзади барон.
Крестоносцы отхлынули, оставив перед сгрудившимися мусульманами небольшой пятачок земли.
– И помните: главного – живым!
Десять арбалетчиков выступили из строя. Тюрки вскинули щиты, изукрашенные цитатами из Корана, но это не помогло. Залп – и десяток блестящих воинов превратился в мешанину хрипящих, искромсанных тел, пришпиленных к внутренней стене ворот. Только эмир в золоченом шлеме, укутанный в одеяла, пытался подняться с земли. Его не задел ни один болт.
Все! Бой окончен. Горовой опустил саблю, выпрямил спину.
К лежащему военачальнику мусульман подошел Рональд Бозэ. Барон нагнулся к раненому, легко отбив припрятанный кинжал. Одной рукой франк приподнял тело плененного врага.
Русич впервые близко увидел предводителя тюрок: аскетичное лицо со впалыми щеками, горящие глаза над крючковатым гордым носом, холеная бородка с проседью. Сильный противник!
Барон все так же одной рукой держал врага на весу. А второй… Сталь кинжала была острой, но франк вел лезвие не спеша. Разрез на шее эмира тянулся от самого уха. Кровь потоком хлынула на руки Бозэ. Мгновение спустя уже мертвое тело полетело наземь.
– Что ж ты… – Горовой еле сдерживал клокочущий гнев. Столько людей положить, захватить такого знатного заложника… И так его лишиться!
Барон развернулся к союзнику, и слова упрека замерли на устах баннерета. Таким опустошенным было лицо франка, и столько горя было в его глазах.
Крестоносцы молчали. Проходила эйфория боя, азарт. Кто-то начал перевязывать раны, кто-то оглядывался в поисках товарищей. Некоторые склонились к остывающим телам, собирая трофеи. Часть добивала раненых врагов. Но большинство не отрывало глаз от шатавшейся фигуры Рональда Бозэ. А тот устало брел между трупами. Когда он поравнялся с Горовым, барон остановился. Глядя пустым взглядом в никуда, поверх голов, франк устало произнес:
– У меня… когда я принял крест, было трое сыновей. Все пошли со мной… – Он вытер рукой попавшую на лицо кровь. – Старшего я потерял при Гераклее… Средний умер в пустыне – воспалилась и загнила пустячная рана…
Бозэ перевел взгляд на казака. Тимофей Михайлович с трудом сдержал дрожь – в пустых глазах бушевала и ярилась пустота. Только маленькая слезинка замерла в уголке.
– А сегодня младший шел в авангарде, когда напали эти… – Барон обернулся и для наглядности ткнул перстом в труп эмира и его телохранителей. Слова звучали буднично и устало. – Их вождь самолично перерезал глотку моему сыну…
Рональд открыл рот, собираясь с мыслями, сделал глубокий вздох.
– А я – ему!
Он двинулся дальше, и до слуха подъесаула донеслось:
– Только мне это уже…
Когда сгорбленная и разом постаревшая фигура крестоносца отдалилась на десяток шагов, стоявший рядом пышноусый кнехт глубокомысленно изрек:
– Проклятая война… Merde! – После чего согнулся и срезал с плаща мертвого кочевника дорогую фибулу византийской работы.
Казак кивнул.
7
Когда Костя подъехал к Горовому, тот стоял, отрешенно глядя вослед шагающему от ворот предводителю франков.
– Ты чего, Михалыч?
Казак стряхнул оцепенение:
– А? Ничего… Задумався. – Он удивленно посмотрел на Костю: – А кто с лазутчиком?
Малышев успокоил товарища:
– Я четверых оставил. Все – проверенные, опытные ребята. Не сбежит этот ублюдок.
Горовой досадливо крякнул, но спорить или отчитывать оруженосца не стал.
Пилигримы споро готовились к дальнейшему походу. Как-то так получилось, что оставшиеся в живых крестоносцы из отряда барона де Виля присоединились к воинству Горового. Сам барон не принимал в подготовке никакого участия. Поникший, опустошенный, он молился над телом своего последнего сына. Бозэ желал похоронить его как можно быстрее, но обязательно на освященной земле. Двое монахов уже начали обряд, стоя на небольшой поляне, под стеной селения. Сюда же подтянулся обоз и сносились трупы христиан, погибших в бою. Немногочисленные жители, согнанные из своих домов, рыли глубокие общие могилы.
Крестоносцы перевязывали раны, наполняли бурдюки с водой, ловили лошадей и грабили дома побогаче. За время боя большая часть населения успела спрятаться в окружавших город кустарниках, так что криков насилуемых женщин в этот раз почти не было.
С собой прихватывали только ценные и легкие вещи: серебро, золото, каменья, специи. Тащить добычу предстояло большей частью на собственном горбу, потому тяжесть брать никто не желал. Кнехта, выбросившего щит и водрузившего на телегу красивое кресло с золотой инкрустацией, едва не повесил собственный сюзерен. Места на повозках предназначались только для раненых или немощных пилигримов и добычи господ. Рядовым паломникам предстояло самим заботиться о транспорте для трофеев.
Выступили под вечер.
Барон в последний раз помолился над холмиком с наспех сбитым крестом, пообещал туземцам вернуться и сжечь селение, если кто-то надругается над христианским кладбищем. Местные жители слушали молча и угрюмо. Так же молча они разбрелись по домам.
Крестоносцы двинулись в путь. Горы были близки, как никогда.
8
Шли всю ночь, а утром сделали короткую остановку у входа в ущелье. По словам итальянца, на выходе из этого самого ущелья начиналась тропа, ведущая на перевал, за которым, собственно, и схоронилось капище. Место, где, вероятней всего, находится установка.
К Горовому подскакал барон. Как более именитый он имел право оспаривать любое решение рыцаря и даже претендовать на роль командира их сводного отряда. Но горечь утраты все еще давила на франка, так что впитанная с молоком матери гордость, перерастающая у некоторых его земляков в спесь, пока себя не проявляла.
– Куда мы едем, сеньор рыцарь? – голос Рональда был глух. Лицо де Виля сильно осунулось, глаза по-прежнему были пусты.
Пока подъесаул собирался с мыслями, вылез Костя:
– В горах есть монастырь языческого бога, который мы собираемся разграбить и сжечь.
Рональд Бозэ недовольно зыркнул на не в меру прыткого оруженосца, но Горовой согласно кивнул, значит, не стоит поучать младшего, если его собственный сюзерен терпит такое поведение.
Барон отъехал. К нему тут же подскакало несколько рыцарей из его отряда. Объяснение устроило всех.
Горы приближались.
– А ты заметил, Костик, что дорога здесь добрая, а селений нет?
Казак был прав. За весь ночной переход крестоносцы не увидели ни одного огонька, не встретили ни одного ответвления от старой тропы, по которой их уверенно вел изменник-проводник.
Малышев легкомысленно пожал плечами:
– Ну и хрен на них, Михалыч… Может, место здесь такое, что только монастыри строить… Ну, там, земля не родит… или что-то в этом роде.
Казак покачал головой:
– Нехорошо это, когда люди святынь сторонятся. Даже когда эти святыни басурманские… Неправильно…
Будто стремясь развеять все сомнения казака, из-за туч выглянуло солнышко. Кнехты и рыцари подтянулись, даже лошадки начали веселее потряхивать гривами. До начала тропы воины Христовы добрались около полудня. Дошли и остановились. Дальнейший путь предстоял по узкой, едва видимой дорожке, вьющейся по каменистой почве и убегающей куда-то ввысь.
Давид излучал оптимизм:
– К вечеру перейдем перевал, там долина. На той стороне долины стоит святилище. Если не останавливаться, двинуться всем вместе, то…
Горовой оборвал этот словесный поток:
– А как там с охраной? Ты говорил, что капище могут охранять сто воинов!
Казак неумело старался подловить проводника, но тот был сама наивность.
– Когда? Я говорил? – Итальянец честно хлопал большими карими глазами. – Там три десятка стражей, может быть, с десяток гостей, и никого больше. – Он указал на лагерь связанными руками. – А здесь почти три сотни славных воинов, умелых и прекрасно вооруженных.
Горовой поморщился, но кнехты и рыцари, стоящие поблизости, приосанились. Они глотали грубую лесть шпиона, не разжевывая.
Костя посмотрел на подъесаула. Главным теперь был он. Тимофей Михайлович пожевал тяжелыми челюстями. Казак думал, как правильно подступить к окончательной фазе похода… Пока же:
– Лагерь строить. Частокол ставить, канавы копать.
…У подножия горы бил небольшой родничок, и крестоносцы расположились вокруг единственного источника воды. В засушливой местности это было разумно.
Лагерь ставили до сумерек. Давид тихо намекал, что медлить не стоит, но пленника не слушали.
Вокруг повозок, поставленных в круг, люди вырубили кусты, вкопали колья на случай атаки кавалерии, сделали навесы для защиты лошадей и раненых. Половину отряда, включая лазарет и обоз, Горовой оставлял здесь.
Давид аж взвился. По его словам, крайне неразумно сначала тратить время на устройство лагеря, а потом еще и распылять силы. Тимофей Михайлович молча выслушал шпиона и приказал связать его. Для верности итальянцу заткнули рот.
Теперь в тылу хозяйничал Венегор. Горовой попробовал уговорить барона взять на себя охрану лагеря, но Бозэ не желал отсиживаться и стремился в бой.
С фламандцем остались человек семьдесят больных, три десятка слуг, обозников и полсотни пехоты, то есть мечников, арбалетчиков и спешенных копейщиков. Рыцари рвались к главному призу – богатой языческой обители.
Подъем начался утром.
Вечером самые ловкие разведчики из числа паломников проверили склоны на предмет возможных засад. Всю ночь скрытые секреты сторожили проходы. Но опасности не было.
Христовы воины шли в набег веселые и отдохнувшие. Враг был рядом, он был в неведении, значит, их ждал успех. В это верили все.
Перевал прошли легко. Солнце еще только касалось зенита, когда крестоносцы увидели нужную им долину. Назвать цветущим это скопище камней язык не поворачивался. Да и размерами площадка среди скал, куда их вывел проводник, воображение не поражала: узкая полоска безжизненной земли, к которой ведет даже более крутой спуск, чем был подъем.
Христиане шли гуськом, поддерживая соседа и связываясь веревками. Горовой высматривал приметы святилища… И не находил их.
Давид уверенно показал на выступ скальной породы в пятистах шагах от конца тропы. Там!
Воины начали расходиться веером. Со спин на руки перекочевали щиты, из ножен вылезли мечи, легли на ложа короткие арбалетные болты. Врага все еще не было видно.
Вот первый смельчак, высокий норманн с блестящей секирой, юркнул за приметный выступ. Спустя мгновение за ним туда же шмыгнули сразу пятеро франков. Подобрались остальные.
Горовой, прикрываясь щитом, заглянул за выступ. За его спиной приплясывал от нетерпения Малышев. Не выдержав, он полез вперед застывшего казака.
И выругался… Как и многие из тех, кто сейчас растерянно рассматривал отвесную скалу в сотне шагов перед ними… Ни следа строений, ни одного кирпича. Только чахлая трава и камень вокруг.
– Где?! – заревел Горовой.
Объяснять, кто понадобился командиру, было без надобности. Все обернулись… Давид пропал. Двое из его охранников молча боролись друг с другом, третий сидел на корточках, нюхая какой-то цветок, а четвертый лежал с перерезанным горлом. Проводника, разоблаченного шпиона и перебежчика, не было.
– Назад! Все назад!
Франки бросились бежать к тому спуску, у подножия которого они еще десяток минут назад мечтали о богатствах идолопоклонников.
– Назад!
Сотня тяжеловооруженных воинов, громыхая железом, неслась к скале. Только теперь стало понятно, что из этого природного каменного мешка не так уж много путей наверх. И даже вряд ли их больше, чем один.
Вот первые из отряда добежали до склона. Паники еще не было, но каждого точил противный червь сомнения в будущем, таком безоблачном еще недавно. Горы, привычные и нестрашные утром, давили на психику.
Крестоносцы рванули вверх. Один десяток воинов исчез, пошел в гору второй… Шум… Грохот падающих камней, катящихся валунов, канонада трехсоткилограммовых глыб, набирающих ход.
Те, кто не успел просочиться на узкую тропку, отпрянули назад. А сверху послышался рык ужаса. Не вопль, не крик, а именно рык бессилия, когда вся выучка пасует перед стихией и судьбой. Обвалом накрыло самых быстрых, тех, кто успел уже вскарабкаться по непокорному склону достаточно далеко… Остальные успели отойти…
Отряд попал в загодя устроенную ловушку.
9
Выхода отсюда больше не было. Камнепад так основательно завалил дорожку, будто ее здесь никогда и не существовало.
Когда шок прошел, крестоносцы бросились разгребать завалы, пытаясь отыскать своих раненых товарищей. Спасти удалось немногих – глыбы практически не оставили раненых. Двенадцать человек были раздавлены в лепешку, еще в шестерых теплилась жизнь, но, по словам опытных воинов, это была недолгая отсрочка. Итого – почти два десятка ветеранов.
Горовой скрипнул зубами. Кто бы ни устроил им такую западню, обнаруживать себя он не спешил.
– Искать!
Приказ не пришлось повторять дважды. Кнехты и рыцари расползлись по каменному мешку, высматривая возможные пути наверх. Опасаясь повторения камнепада, Бозэ повелел людям не приближаться к скалам. Сделал он это вовремя. С противоположной стороны загрохотали падающие камни. На этот раз обошлось без жертв.
Осмотр не занял много времени. Узкая тропка, приведшая крестоносцев в природный мешок с отвесными стенами, оказалась единственной, теперь уже безвозвратно утраченной дорогой наверх.
Сгрудившись в центре западни, христиане обреченно осматривали стены. Стонали раненые. Солнце, клонящееся к закату, давало все меньше тепла. Кто-то предложил развести костер, но колючего кустарника, единственной местной растительности, было маловато для длительного поддержания огня. Источников воды в долине не было совсем.
Посовещавшись с бароном, Горовой начал выставлять караулы. Ночевать христианам предстояло здесь, а в темноте коварный противник мог выкинуть самый непредсказуемый номер. Из обломков копейных древков, побегов кустарника и сухой травы люди развели два чахлых огонька, кое-как освещавших подходы к импровизированному лагерю.
Врага ждали. Он появился.
Когда миновала полночь, многие из крестоносцев, переборов опасения и страхи, а может, отдавая дань усталости, уже спали. Рыцарь Тимо и Бозэ бодрствовали. Именно барон и поднял тревогу.
– Щиты! – крик разорвал тишину.
Горовой, Малышев, десятки сгрудившихся вокруг воинов лежали в полном облачении, лишь расслабив на ночь некоторые завязки доспехов, так что большинство среагировало на призыв правильно. Десятки щитов взмыли над головами, защищая хозяев и их соседей.
Костя, как и все, исправно прикрылся. В воздухе послышался непривычный шум, будто стая птиц набирает высоту, и тут же руку тряхнуло, послышались крики и вопли первых раненых. Захрипел рядом молодой кнехт, хватаясь за пробившую ключицу стрелу.
– Держать! – Бозэ окончательно взял на себя командование в ночной схватке.
Барон вытянул меч, вслушиваясь, коротко глянул на собственный щит, в который воткнулось уже две стрелы, и ткнул лезвием куда-то в сторону:
– Там!
Большинство стрелков остались в лагере, но арбалеты у отряда имелись. Закрипели, натягиваясь, вороты. Спустя мгновения в скалы улетели первые болты. Это не была перестрелка – просто жест отчаяния. Но он дал эффект. После пяти минут бесцельного пуляния, вернее, пальбы в темень, со стороны скал послышались вскрики и шум.
– В атаку! Вперед! – Один из рыцарей не выдержал.
Размахивая мечом, он бросился на звук. Пятеро или шестеро его товарищей устремились следом.
– Назад! Не опускать щиты! – крик Бозэ остановил остальных.
Стрелы все так же неслись на головы крестоносцев, изредка выискивая щель в сомкнутых рядах.
Тимофей Михайлович попробовал отвести людей из-под навесного огня, но оказалось, что враг отлично ориентируется в темноте. Его лучники часто и точно били по отступавшим людям. Горовой тихо выругался.
Залпы противника падали на их головы один за другим, раз за разом выбивая очередного неудачника. Настроение в рядах стремительно падало. Враг был невидим, следовательно, неуязвим. А это в бою хуже всего.
Малышев передернул затвор автомата. Полоснуть на звук, что ли? Со стороны скал послышались звуки боя, крики.
– Туда?! На помощь?! – Сразу несколько лиц обернулось к рыцарю папского легата и французскому барону.
Оба, подумав, отрицательно покачали головой, но реакции командиров дождались не все. Человек десять из числа самых ретивых вскочили и без команды побежали на шум. Авторитета подъесаула и ругани барона едва хватило на то, чтобы удержать основную массу. Уж очень хотелось воинам добраться до врага.
Звуки схватки усилились и стали приближаться. Первыми из темноты вынырнули двое кнехтов с трупом товарища на руках, следом – еще парочка с каким-то тюком. Потом подтянулись остальные, меньше половины из тех, кто ринулся в темноту. Их прикрыли щитами, перевязали раны. Обстрел прекратился.
– Эй, друг! Ты вроде из тех, кто в нечисти разбирается? – Один из воинов, вернувшихся из боя, дернул Костю за плащ.
Русич обернулся. Христиане, все еще прикрывая головы щитами, обступили принесенный сверток. Остатки плаща едва укрывали добычу смельчаков. Необычную добычу.
Костя протер глаза, убеждаясь, что они его не подводят. Кто-то тихо молился, многие начали креститься. И было от чего. В безлунную ночь пялились громадные черные глаза невиданного существа… нелюди… в двадцатом веке считавшейся порождением фантазии. Перед Малышевым на остатках плаща лежал мертвый гном.
10
Да, только гномом и можно было назвать существо, труп которого воины, оставшиеся в живых после ночной вылазки, принесли с собой в качестве трофея.
Большинство жителей одиннадцатого века значительно уступали габаритами выходцам из века двадцатого. Но этот экземпляр при росте, едва превышавшем метр, не производил впечатления хрупкого малыша. Его бочкообразная грудь была шире, чем у большинства из тех, кто сейчас боязливо рассматривал остывающий труп. Бугрящиеся мышцами руки с лопатообразными кистями, узколобая голова на короткой шее. На голове – кожаная шапочка с завязками. Длинные волосы и борода заплетены в косички, на окровавленной груди – остатки изрубленной кожаной куртки, на ногах – кожаные же штаны и стоптанные деревянные сандалии на завязках. И глаза с громадными черными зрачками.
Рядом лежало оружие врага: короткий лук, слишком слабый для того, чтобы пробить броню, пук стрел с широкими стальными наконечниками, небольшой топорик на длинной рукояти, кинжал с камнем в навершии.
– У кого есть святая вода? – Рональд Бозэ опомнился одним из первых.
Пожилой монах, чудом выживший при ночной атаке, бросил на землю дубину, окованную железом, и полез за пазуху. Он окропил погибшую нечисть из маленькой баклажки, несколько раз прочитал «Pater noster…» и плеснул святой воды еще раз.
Крестоносцы подошли поближе.
– Исчадье! Бес… Демон!
Несколько копий неуверенно ткнулось в тело мертвого карла.
– Там их было штук пять, – начал рассказывать рыцарь, возглавивший ночную вылазку. Ему было лет двадцать, светлые волосы выбивались из-под шлема, лицо покрывали веснушки, а глаза все еще горели азартом схватки. – Рональд первым бросился на этих тварей, но они, видимо, чуют в темноте получше кошек. Его подняли на копья и порешили топорами. Тогда подоспели мы и вдарили по ним. Порубали всех! Они за своим брательником спустились, того стрела задела, он и упал. Думали его подобрать – а тут мы! Всех порубали! А сверху как начали стрелять… Двух наших сразу положили, Флавьена навылет. Потом еще и Гуилерме с Марком пришпилили. Но мы все равно утащили эту тварь!
Рыцарь осклабился. Все остальные тоже против воли начали растягивать губы в улыбку. Как бы ни был страшен враг, но его можно убить. А это внушало оптимизм.
Христиане не успели расспросить подробней участника недавней драки с нечистью.
– Эй! – разнесшийся над ущельем голос был подобен грому. Если бы дело не происходило в одиннадцатом веке, Костя решил бы, что используют «матюгальник». – Люди Запада, воины Христа, слышите меня?
Крестоносцы молчали.
Голос продолжил:
– Выдайте нам двоих и вы можете сохранить свои жизни!
По рядам воинов пробежал легкий гул.
– Свяжите и оставьте у скалы рыцаря Тимо и его оруженосца… И мы откроем проходы!
– Et ne nos inducas in tentationem, sed libera nos a malo… – монах читал молитву, не переставая.
– И тогда мы дадим вам… остальным… возможность уйти.
Горовой тихо выругался. Костя оглянулся.
Голос затих. Противник ожидал реакции на свое предложение. Она последовала быстро. Бозэ, выражая мнения многих, чьи недвусмысленные бормотания и реплики звучали вокруг, громко проорал в ответ:
– Поцелуй меня в задницу!
Вокруг только насупленные лица. Никто не дрожал и не выказывал страха. Боязливые и слабые духом из этой армии уже давно закопаны в песках.
Настаивать не стали. Через мгновение обстрел возобновился.
…К утру раненых стало больше. Во всем этом был только один положительный момент – враг не использовал яда для наконечников. Ни один из тех, кто получил порезы от утыкавших все и вся стрел, пока не умер. Больше плюсов не было.
Когда первые лучи солнца вынырнули из-за склонов гор, крестоносцы еле держались. За всю ночь неприятель дал им лишь несколько коротких передышек, с завидной точностью поливая христиан, постоянно менявших расположение, смертоносным потоком стрел.
Мертвых не прибавилось, зато и целых практически не осталось. Каждый из тех, кто прятался за щитами, не имея возможности выбраться из каменного мешка, получил один, а то и несколько болезненных порезов или уколов. Семеро были серьезно ранены.
К рассвету активность врага пошла на убыль, а с восходом солнца и вовсе прекратилась.
Крестоносцы недоверчиво вздохнули, ожидая подвоха. Но обстрел не возобновлялся.
Когда стало понятно, что противник отступил, многие повалились наземь. Сил у людей больше не было. Но уже через час франки отдышались и осмелели настолько, что решили сделать вылазку. Вера в то, что выход существует, не покидала христиан.
К северной части котлована двинулись трое во главе с тем самым молодым рыцарем, притащившим труп гнома. На юг – троица под командованием Малышева. Костя хотел изучить более пологую скалу. Навыки скалолазания у него были, так почему бы и нет?
Осмотр не дал утешительных результатов. Попробовать при таком раскладе все равно придется, конечно, но шансов не ахти.
Костя погладил камень скалы. Склон был гладкий, с редкими сколами и трещинками, довольно крутой, но не такой высокий, как противоположный. К тому же с него вроде и не стреляли ночью.
Нужны были костыли и веревка. С веревкой проблем не было. Практически у каждого в отряде нашелся кусок бечевы или кожаные путы, а вот что-нибудь, подходящее на роль штыря с ушком, пришлось поискать. Свои запасы, прихваченные из двадцатого века, Малышев оставил в обозе, о чем уже несколько раз пожалел, перебирая обломки копий, наконечники стрел и кинжалы, сваленные перед ним в кучу. Все не то. Но на безрыбье сгодится.
Враг себя не обнаруживал, что еще больше подтвердило уверенность большинства воинов Христовых в том, что их противник – порождение нечистого. Только исчадия ада боятся Божьего света.
Солнце миновало зенит, когда Костя вернулся к скале. Вместо мешка с мелом на его поясе висела сумка с песком, вместо костылей – кинжалы с петлями на крестовинах, а нейлоновый трос был заменен мотком разномастных шнуров.
Медленно… Аккуратно…
Малышев с удовольствием отметил, что его физическая форма здорово улучшилась, а лишения последних месяцев практически убрали намечавшийся было животик. И то помощь.
К вечеру он прошел почти половину дистанции.
11
Ночью обстрел возобновился, вот только били теперь не с одной стороны, а сразу с трех.
Крестоносцы, ободренные тем, что выход из каменной ловушки мог быть найден уже завтра, загодя приготовились к продолжению ночных неприятностей. Раненых они снесли в центр, поставили вокруг них столбики из камней и накрыли щитами, нарубили фашин из чахлого кустарника, прикатили валунов и выстроили невысокие, но крепкие стены. В центре площадки теперь возвышалось настоящее укрепление… Лагерь.
Но враг тоже времени не терял. Вместе с хлопками луков со стороны засыпанного склона послышался еще какой-то шум.
Крестоносцы подобрались. Если это вылазка… Оо-о! Мечта. Сколько бы ни было там, в темноте, этих бочкообразных коротышек-гномов, они – смертны. После ночи под обстрелом, когда ты скрежещешь зубами, ожидая, найдет ли посланница с небес щель в твоей обороне или нет, когда рядом хрипит друг, а ты не можешь ничего сделать… Ууу… Живой враг на расстоянии удара меча – это был бы подарок для уцелевших христиан.
Сталь полезла из ножен, копья повернулись, несколько обладателей арбалетов начали крутить вороты.
Луна еще не вышла из-за гор, а звезды давали ничтожно мало света. Вот промелькнула тень… еще одна.
Рядом с Малышевым поднялся высокий кнехт, прицеливаясь туда, где вот-вот мог появиться враг. Из темноты что-то ухнуло, здоровенный осколок скалы свистнул над Костиной макушкой и снес голову кнехту. Только ошметки полетели вокруг.
Жах! Еще один валун врезался в сомкнутые щиты, проломив строй. Рыцарь, попавший под удар, даже не рыкнул, умер мгновенно.
– Deus lo volt! – Клич Горового был подобен ушату воды, выплеснутому на оцепеневших крестоносцев.
Казак выхватил саблю и бросился вперед. За ним тут же метнулся барон де Виль и десятка полтора рыцарей, остальные, крестясь, сомкнули щиты.
– Вперед, воины Христовы! Вперед, кому дорого слово Божие! – На давешнего монаха, казалось, напал приступ ярости.
Смиренный инок вскочил, дубинка, окованная железом, мелькала над его головой подобно жезлу коннетабля или оружию былинного богатыря. От фигуры веяло чем-то эпическим, завораживающим.
– Те, кто останется, будут прокляты. Те, кто пойдет, прославятся! За мной!
За ним пошли все.
…Тимофей Михайлович пробежал десяток метров, прежде чем шестое чувство подсказало ему, что враг уже рядом. Казак остановился, выглядывая противника. Вовремя!
Холмик в пяти шагах вспучился. Перед подъесаулом вырос гориллообразный силуэт с тяжеленной палицей в одной лапе и куском скалы в другой. Жах! Взмах лапы, и валун полетел в его сторону.
В детстве дед учил, что в бою, если ты один, останавливаться нельзя. Иначе – гамон. И это – правильно.
Там, где мгновение назад была грудь кубанца, свистнул обломок, способный размазать по земле добрую лошадь.
Выпад! Острие сабли кольнуло существо в шею. Тут же последовал ответный взмах палицы, казак отпрыгнул, нечисть тоже, но уже вослед за ним. Уклонившись от еще одного замаха чудовищной дубины, Горовой рубанул по открывшемуся торсу и попробовал сместиться вправо.
Видимо, достал… Удар этой образины пришелся в землю у самого бока рыцаря Тимо. На подъесаула дохнуло затхлостью и смрадом, на глаза начали наворачиваться слезы.
Два взмаха практически вслепую. Рука скользнула за пазуху, нащупывая рукоятку.
Свист рассекаемого ветра!
…Костя бежал на шум боя, пропустив конец эмоционального призыва монаха. И успел.
Слева от него рухнул незнакомый франк. Еще дальше осел молоденький оруженосец, пробующий зажать кровь, хлещущую из оторванной по локоть руки… Труп барона с проломленной грудью…
Вот чудовищная тень над знакомым силуэтом. Малышев стрелял навскидку, длинной очередью, практически в упор.
Пламя билось из ствола, освещая все вокруг. Грохот от выстрелов и эха ошеломил, оглушил, заставил отпрянуть от него все живое.
В отблесках он рассмотрел еще одну тень слева. Очередь туда! Щедро! Не жалея последнего магазина!
Тварь даже не пробовала убраться с линии огня.
Что-то простое! Простое… Понятное! Очевидное!
Мысли стали быстры и отточенны, опережая движения в разы.
Что?! Что такого странного?! Что рядом, только руку протяни?!!
– Огня!!! Они боятся огня! – Костя с трудом узнал свой голос.
Он подбежал к казаку, пытавшемуся подняться с земли, полоснул в темноту справа. Патроны! Полдиска уже ушло.
Из-за спины выскочил кнехт с вытаращенными глазами.
– У тебя есть огниво?!
Вопрос застал воина врасплох. Он бросил меч наземь, захлопал себя по поясу, нащупал кошель и начал трясущимися руками выуживать оттуда железо и кремень.
Рядом мелькнула тень, Костя не раздумывая всадил в нее две короткие очереди и тут же сорвал с ремня баклажку со спиртом, свой неприкосновенный запас.
Горовой кое-как смог сесть, очумело покачивая головой. Видимо, задело его здорово.
Малышев подхватил саблю друга и снес горлышко дорогой фляжки, спирт хлынул на камень. За спиной защелкало огниво. Костя сорвал плащ, щедро полил его спиртом. Кнехт бестолково размахивал кремнем. Русич воткнул в ткань ствол и нажал спуск. Вспыхнул огонь. Костерок у него получился…
Вокруг все так же шел бой…
Костя вскинул «Суоми». Пламя рассеивало мрак на два десятка шагов.
– Делай костер больше! – рявкнул он через плечо, выискивая глазами цели.
Вот крупная тварь склонилась над телом человека, ее лапы рвут мясо, отправляя в рот целые куски. Короткая очередь! Тварь исчезла.
Из-за обломка скалы вынырнула тень и тут же спряталась обратно. Очередь и туда!
Костя бил по всему, что движется и превышает ростом его самого. У ног стонал подъесаул. Выстрел, другой. Поэкономней… Только так!
Над головой бывшего фотографа свистнула стрела, еще одна. Кнехт поднял над оруженосцем и рыцарем их щиты, порубив на костер остатки своего. Он почти пришел в себя и вполне мог прикрыть им спины и головы.
– Там!
Малышев развернулся и успел встретить очередное порождение тьмы. Грохот! Пять пуль в упор буквально подбросили нечисть в воздух. Тварь отпрянула, упала, вскочила, опять упала, дернулась и затихла.
Малышев выискивал новые цели.
Кругом слышались хрипы, стоны, бульканье крови. Где-то дальше – крик, ругань и звон железа.
Еще рывок из темноты. Малышев вскинул автомат, но это оказались двое рыцарей с окровавленными копьями. Они молча юркнули к нему. У одного есть щит – и то дело.
Нападение прекратилось, твари ушли или погибли. Зато опять засвистели стрелы, возобновился обстрел.
…К утру стали ясны потери. Их осталось четырнадцать боеспособных и семнадцать тяжелораненых… И все…
12
Они собрались в укрепленном лагере в центре котловины. Сюда же стянули тела убитых. Всех, кого нашли. Хоронить было некогда. Да и сил не было.
Те, кто мог ходить после ночного боя, перевязывали тех, кто ходить не мог. Люди прижигали раны, некоторые сшивали рассеченные края кожи, действуя костяными иглами и смоченными в вине нитками. Стругали лубки.
Настроение было мрачное. Слишком велики потери, слишком устали те, кто смог остаться в живых. То, что повторной атаки они не переживут, понимали все. И смотрели на Костю как на последнюю возможность.
Малышев дал себе отдохнуть не больше часа. И вперед. На скалы.
Но тварей рассмотрел. Двухметровые, заросшие серой шерстью тела с непропорционально большими руками. Узкий лоб над клыкастой мордой, короткие ноги. Одежды практически нет, только повязка на бедрах и пояс. Из оружия – палицы и обломки скал, которые твари метали исключительно метко. Страшный противник. С гномом их роднило одно – глаза. Такие же большие, с громадными зрачками. Светочувствительные.
Ночью было убито девять чудовищ. Шесть из них пали от его выстрелов. Костя мог бы этим гордиться, если бы не чувствовал на себе взгляды товарищей по несчастью.
Это из-за русичей отряд попал в ловушку. Их головы требуют в качестве платы за выход. Ребята крепятся, знают, что верить бесам – грешно. Но…
Монах, главный идеолог отряда, лежит с расплющенным черепом, один из вождей тоже мертв. Второй – ранен. Дисциплина падает и падает.
Им не пережить здесь следующей ночи. Да и в диске автомата к утру осталось только четыре патрона. О том, сколько он продержится с револьверами и винтовкой, дергая затвор после каждого выстрела или пробуя остановить монстров мелкокалиберными спортивными пулями, Косте и думать не хотелось.
К полудню обнаружилась еще одна проблема. Раненые просили воды, запасы которой подошли к концу. Врагу теперь не надо было даже нападать, только продержать их здесь еще пару дней.
Костя полз наверх. Уступ… Еще один. Кинжал слишком широкий для такой маленькой щелки, да и металл плоховат. Он раскачал руку и подтянулся вправо. Там трещина побольше… Войдет! Гора нехотя пускала его все выше.
Лишь бы успеть!
Пот заливал глаза, пальцы скользили все чаще.
– Эй!
Крик был подобен выстрелу пушки. Эхо еще не закончило свое кривляние, а отряд уже ощетинился копьями, закрывшись щитами не хуже римской «черепахи». Раненые в центре.
Только Костя болтался на веревке, как…
– Эй! Костя! Тимофей!
Над соседним склоном поднялась смутно знакомая фигура.
Малышев, чье сердце готово было вырваться через глотку, опустил ствол револьвера. И когда только успел достать?!
– Костя?! Тимофей Михайлович?
Что-то до боли знакомое… Почти родное…
Нога слетела со скользкого металла, Костя покрепче ухватился за веревку.
– Эге-гей, Улугбек Карлович! Эге-гей!
Малышев орал и прыгал на узком уступчике, рискуя обрушиться вниз вместе со всей своей амуницией.
– Э-э-эй! Мы здесь!
Сомохов повернулся на крик и помахал рукой.