1

В наших поездках находится место и для публичных мероприятий. Они кажутся сейчас большими картинами, на которых полным-полно всевозможных людей. На групповом портрете на переднем плане стоит Эдуард, я где-нибудь рядом или немного подальше на заднем плане. Как всегда в подобных ситуациях с Эдуардом.

Сколько раз мы таким образом выступали вместе? Десятки, и особенно в России. Там моя роль была в некотором смысле легкой, я говорил что-то, только когда спрашивали, а Эдуард вел и контролировал церемонии. Последний раз это было в Москве в 2003 году. Шел ноябрь, мы выступали на книжной ярмарке, на мероприятии, организованном FILI — организацией, содействующей переводу финской литературы на другие языки. Моя роль заключалась в том, чтобы говорить по-русски, что было тяжелым испытанием: единственный язык писателя — его родной язык, все остальное — сплошное заикание, как бы хорошо он ни владел иностранным языком.

Кое-как я справлялся, зато Эдуард блистал, он был в своей стихии, в том числе и в буфете. Все время кто-то из публики обращался к нему, что-то говорил, дружелюбно приветствовал его. А Эдуарду и нравилось это, и не нравилось. У публичности много разных граней. Телевидение приносит популярность, но берет взамен если не душу, то что-то другое: по меньшей мере долю частной жизни. И едва ли удастся защитить ее, собственное «я» и анонимность, разве что пройдет время и наступит даруемое им милосердное забвение.

Эдуарду известность все-таки приносила главным образом радость. Хотя однажды даже настоящая мафия пыталась в связи с автомобильной аварией, виновником которой он оказался, известными средствами вымогать у него деньги за мультсериалы.

Когда мы выступали в Финляндии, ситуация была несколько иной. Я не способен смешить аудиторию, как это делает Эдуард в России, и все-таки я знаю, где нахожусь, и точно знаю, что скажу. Зато Эдуард по эту сторону границы не всегда понимает, с кем говорит, а также то, как его переводят. Иногда он подыскивает слова, делает паузы и размышляет — чего никогда не делает в России — да к тому же вынужден сдаваться на милость переводчика, в том числе порой и на мою.

Однажды, почти в самом начале нашего знакомства, мы выступали в Каллио, в тамошнем рабочем университете, окрашенном в потускневший розовый колер. В зале было полно народу. Эдик искал контакт с аудиторией, пока, наконец, не нашел одно-единственное, но верное средство. До того момента он говорил мало, фразу-другую, а если начинал говорить слишком быстро, я просил его повторить еще раз помедленнее.

Худо-бедно добрались до конца, и наступила очередь вопросов. В России с энтузиазмом поднялась бы сотня рук. В Финляндии — ни единой.

Эдуард смотрел на публику и ждал, что кто-нибудь задаст какой-нибудь вопрос, любой. А в зале было совершенно тихо, и люди, в свою очередь, ждали, осмелится ли кто-то спросить первым.

Поскольку молчание продолжалось и продолжалось, Эдуард решил рассказать анекдот. Это был кошмар для переводчика (по крайней мере, для меня) и продолжает оставаться кошмаром, потому что почти все анекдоты строятся на игре слов. Но, к счастью, не этот. Потому что рассказ Эдуарда развивался прямолинейно: мужик заходит в зоомагазин, хочет купить себе домашнее животное. «Какое?» — спрашивает продавец. «Попугая», — отвечает мужик. Попугая в магазине на тот момент не было, но продавец уже успел оценить своего покупателя. Речь идет об обычном, простом мужике. Такому можно впарить что угодно. Продавец советуется еще с женой, и вместе они приходят к замечательному решению. Жена приносит из задней комнаты сову, которая дремлет в своей клетке. «Вот, отличный попугай», — говорит продавец.

Мужик немного удивлен: на попугая птица совсем не похожа. Но продавец входит в раж и рассказывает покупателю, что это большая редкость, которую лишь немногие могут себе позволить: сибирский попугай. Мужик смотрит на сову, думает и решает ее купить. И уходит, уплатив за сову хорошие деньги.

История, разумеется, на этом не заканчивается. Через год мужик опять приходит в магазин. Продавец сразу вспоминает мужика — мало кого удавалось так хорошо надуть. Сначала он пугается, но быстро успокаивается, когда видит, что мужик не сердится.

«Ну, как поживает попугай? — заискивающе спрашивает продавец. — Начал уже говорить?» — «Нет еще, — отвечает мужик, — но очень внимательно смотрит».

— Вы, уважаемая публика, напоминаете сибирского попугая, — сказал Эдуард, завершив анекдот. — Не говорите, но внимательно смотрите.

Когда я это перевел, зал разразился освобождающим смехом.

В чувстве юмора разных народов есть различия. Эдуарду нужно было однажды делать программы для американских детей. Он встретился с эмигрантскими детьми, которые знали русский язык, но родились уже в Соединенных Штатах. И рассказал им анекдот, который заставлял смеяться русских детей. В нем Петька и Чапаев ловят рыбу на удочку. У Петьки есть червяки для наживки, у Чапаева нет. Он видит, как Петька живо таскает рыбу, и спрашивает, где Петька достал червей. Петька дает ему динамо-машину, советует Чапаеву пойти на луг и воткнуть в землю два электрода, а потом запустить динамо. Ток испугает червяков, и они сразу вылезут на поверхность земли. Все просто.

Чапаев уходит. Долго отсутствует, возвращается без червяков, но здорово побитый. Петька удивляется:

— Что произошло? — спрашивает он.

И Чапаев отвечает:

— Ну, вышло так. Воткнул я электроды в землю, как ты советовал, и дал пять вольт. Червяки не вылезли. Увеличил силу тока до десяти вольт. Ничего. Дал пятьдесят — из земли вылезли шахтеры и набили мне морду.

Американизованные русские дети не смеялись. Они серьезно выслушали. Наконец, один из них задумчиво произнес: «Сила тока была слишком большой».

А финский ребенок засмеялся, только когда услышал этот ответ.

Зато анекдот Эдуарда про Чебурашку, кажется, был понятен в Финляндии и детям, и взрослым.

Чебурашка приходит в магазин и спрашивает:

— У вас есть липисины?

Продавец в плохом настроении и сначала не понимает, но когда Чебурашка показывает на то, чего ему хочется, продавец сердито бросает ему:

— Приходи в другой раз, когда научишься произносить правильно. Это никакие не липисины, а апельсины!

Чебурашка приходит на следующий день и спрашивает:

— У вас есть липисины?

Теперь продавец действительно злится:

— У нас не липисины, а апельсины. Еще раз скажешь про липисины, приколочу тебя гвоздями за уши к стене.

Чебурашке приходится удалиться.

На третий день Чебурашка появляется опять и теперь спрашивает:

— У вас есть гвозди?

— Нет! — рявкает продавец.

Чебурашка радуется и спрашивает:

— А липисины?..

Мы выступали вместе и в Эстонии, уже в независимой Эстонии. Институт Эстонии в Финляндии организовал в Нарве мероприятие с участием Эдуарда и меня. Наметили на конец осени 1998 года. Я смог выбраться погулять по городу своими ногами, операция удалась.

На Нарве выбор остановился, потому что там проживало многочисленное русскоязычное меньшинство. Программу мероприятия разработали Юхани и Анья Салоканнель, Майму Берг занимался организационными мерами от имени института, участвовал и мой старинный друг, всегда готовый помочь Анте Хальямаа, человек, который сначала гениально перевел «Путкинотко» Ноэля Лехтонена, а затем не менее гениально переводил Антти Туури. Рядом с Эдуардом появилась элегантная русская леди — Эдуард сказал, что и я ее знаю. Я не вспомнил, даже лицо не показалось знакомым, пока Эдуард не произнес имя: Марина.

A-а. С ней Эдуард уже однажды встречался в Финляндии. И в результате опоздал на начало собственной презентации. Я был тогда просто вынужден открыть мероприятие и уже рассказывал о выходящей в свет Эдуардовой книге и о самом Эдуарде, когда Эдуард, наконец, ворвался в помещение, притащив с собой Марину. Все прошло хорошо, разумеется; Эдуард вскоре разговорился и завладел аудиторией, но когда мероприятие закончилось, я ему кое-что по этому поводу высказал. Довольно веское.

Таким образом, Марину я отлично вспомнил. На этот раз с собой у нее был маленький сын, оставшийся после развода с Меэлисом, — я вдруг вспомнил даже имя ее бывшего мужа-эстонца. Марина была в очень дорогой шубе: свобода Эстонии и свобода предпринимательства хорошо обошлись с этой современной эстонско-русской бизнесвумен. Мы поздоровались, и может быть, нам обоим пришел на память именно тот момент, когда эта парочка с раскрасневшимися щеками ворвалась в кабинет директора-распорядителя Олли Реэнпяя, только чтобы заметить, что они безнадежно опоздали.

«Эдуард, он такой: всегда человек с сюрпризами», — помню, сказал я тогда. А затем еще улыбнулся — заставив себя.

Ничего подобного в Нарве, слава богу, не случилось. Нас встречал пришедший в запустение, но интересный город. А по другую сторону реки раскинулась бывшая хозяйка, Россия, и другая половина города, оставшаяся в другом государстве, под названием Ивангород. На обоих берегах дремали старинные крепости, мрачные стены пристально смотрели друг на друга. Граница была почти закрыта, трудно было встречаться с родственниками, вести торговлю. Дело по-прежнему так и обстоит. Плачевное какое-то чувство: наркотики, унылая жизнь, всевозможное убожество по обе стороны реки. Но об этом мы тогда думать не хотели.

Вечером мы выступали. Зал большой, но до последнего места заполнен взрослыми и детьми. Я говорил на финском и русском, Эдуард — на своем настоящем русском языке, и народ слушал, шумел, реагировал. Точно так же, как всегда бывало и раньше, когда Эдуард выступал среди своих «соязычников». Когда мероприятие закончилось, Эдуарда было не выдернуть из стоголовой толпы детей, которая окружила его и требовала автографов.

Атмосфера была такая безумная, что один русский мальчик с жаром попросил автограф и у меня, когда не смог пробиться к Эдуарду. У него была с собой книга, и когда я взглянул на заглавие, это оказался сборник русских народных сказок.

— Здесь? — удивился я. — Их написал не я.

И во мне проснулся скучный педант, я сказал, не могу, покачал головой и не накарябал своей подписи… То есть сразу не накарябал. Но сделал это тотчас, как только увидел ошеломленное и разочарованное выражение лица мальчика.

Как хорошо, что я это сделал, размышляю я теперь. Какая разница, чье имя ставить на титульном листе русских народных сказок? Кто-то над этими сказками когда-то думал, а многие развивали их дальше, в том числе по ходу дела и мы.

Иногда какой-то текст сохраняется, чаще — нет. Мы и сами ценим теперь только некоторых ушедших писателей.

Своих любимых авторов я знаю, а вот кто любимые у Эдика? Какие писатели ему действительно нравятся, кого он перечитывает снова и снова? Я спрашиваю об этом, и приходит ответ. Он короткий, потому что я получаю его за день до семидесятилетия Эдуарда, но все-таки ответ. Вот таков его список:

«Пушкин, Гоголь, Булгаков, Лесков, Зощенко, Войнович».

Это лучшие. Гоголь, говорят, выше Пушкина!

Один из упомянутых жив, Владимир Войнович, он действительно замечательный сатирик. Михаил Зощенко был того же склада. Его обвинили в 40-е годы в формализме! Не удивительно, что Эдуарду нравятся именно сатирики. Николая Лескова следовало бы перечитать; на финский переведены, по крайней мере, «Соборяне», а также «Леди Макбет Мценского уезда». Русский, русский! Самый близкий и сокровенный язык писателя Успенского.

А детские писатели? Я спрашиваю и об этом, и Эдуард упоминает в частности Туве Янссон. А еще Астрид Линдгрен и А. А. Милна, что касается остальной Европы.

Обязательная фигура в его каноне — конечно, Корней Чуковский. Дом-музей Чуковского в Переделкино расположен совсем недалеко от нынешнего дома Эдуарда. На финском был издан «Доктор Айболит» (Tohtori Kivuton); в 1981 году поэтесса Майла Пюлккенен сделала прекрасный перевод. В Переделкино находятся также подобные музеи Бориса Пастернака и Булата Окуджавы. Их Успенский, тем не менее, до своего списка не возвысил.

Книги про муми-троллей переводились и доступны по-русски. Эдуард не может с уверенностью сказать, когда впервые взял в руки «Муми-тролля»: «Если я правильно помню, они существовали всегда. Они ведь не были политическими. Специально я их не искал. Но когда в гостях такая книга попалась в руки, я начал листать и читать. И вдруг передо мной появились Морра, Тофсла и Вифсла, и всевозможные Снусмумрики. И я с радостью дочитал книгу до конца».

Почему Успенскому Янссон нравится больше, чем Линдгрен? Потому что сюжет истории у Линдгрен он всегда был способен предвидеть, а ход рассказов Туве Янссон — нет. Так сохраняется загадка, таинственная прелесть чтения; книги сами заставляют дочитывать себя до конца. Когда я рассказал это в 1990-е годы Туве Янссон, она обрадовалась: «Когда Успенский приедет в следующий раз, позвоните и заходите ко мне. И расскажите по телефону это же самое. Я вспомню тогда, о ком речь, и приму вас».

Эта встреча так и не состоялась, у нас всегда якобы было запланировано что-то другое. Но фраза Янссон глубоко запала в душу обоим.

2

О визитах Эдуарда в Финляндию в прессе писали удивительно много. Большой новостью был первый визит, но и остальные освещались немало, судя по вырезкам. С ними мы возвращаемся опять к началу пути. Во всех интервью Эдуард сам говорил беспрестанно и с удовольствием, тащить слова из него не приходилось. Интервью Ваппу Тийтола появилось в газете «Аамулехти» 3 декабря 1977 года. Озаглавлено просто: «Здесь был Дядя Федор». Уже это говорит современным читателям, каким известным персонажем стал Дядя Федор в Финляндии за короткое время.

Переводчиком выступал Мартти Анхава. Текст под фотоснимком говорит и нечто существенное: «Эдуард Успенский — авиационный инженер, ставший сказочником. Его крокодил Гена и Дядя Федор собрали многочисленных друзей и у нас. А сам Успенский считает своими лучшими друзьями финских муми-троллей».

Интересен также ответ Эдуарда на вопрос, появляется ли он в собственных книгах: «Конечно, я помещал себя в свои книги. Я — папа Дяди Федора, мудрый и симпатичный. Отчего бы нет, раз я мог выбирать?»

В книге присутствуют и другие члены семьи: «Прообраз Дяди Федора — это моя собственная дочка, девятилетняя Таня. Моя жена тоже инженер, и нужно признать, что у нее позаимствовано немного черт для мамы Дяди Федора, которая терпеть не может разношерстного зверья своего сына».

Тогдашняя интерпретация Эдуарда отличается от моей: в ней сам Эдуард — это Дядя Федор, папа — отец Эдуарда, а мама — его мать. С другой стороны, первый брак Эдуарда, может быть, неплохо отражает и воспроизводит все то, что Эдуард уже испытал в своем детстве. Так что я по-прежнему придерживаюсь своей собственной концепции.

Читая интервью, я замечаю, что не был единственным, кто попадал в цейтнот с Эдуардом-виртуозом: «Маленький оживленный Эдуард Успенский неистощим на истории, их у него невероятное множество. Мартти Анхава, который переводил их весь день, решительно начинает изнемогать, перепрыгивает, сжимает долгую историю в несколько предложений». Потому что иначе у историй не будет начала или конца, добавляю я по собственному опыту.

В интервью Эдуард возвращается к одной из своих любимых тем: он хотел бы, чтобы в Финляндии появился хороший детский журнал, сосредоточенный не только на комиксах или развлечениях. Такого, по существу, не было, в то время выходил разве что «Коулулайнен» («Школьник») и какие-то журнальчики религиозных общин. По прошествии десятилетий Эдуард смог осуществить свою мечту в России. Выходящий в издательстве «Эгмонт» под редакцией Эдуарда журнал «Простоквашино» распространяется тиражом около 40 000 экземпляров. Его тираж можно считать маленьким, однако легендарный журнал «Мурзилка» со своих шести миллионов экземпляров скатился примерно до таких же показателей.

Приезжая в Финляндию, Эдуард был убежден в важности детского журнала для страны и говорил об этом повсюду; то издание, которое он имел в виду, в Финляндии тогда не выходило и, по существу, не выходит до сих пор.

А Юсси Хельминен встретился с Успенским на следующий год в Турку, где Эдуард смотрел театральное представление по мотивам книги о Дяде Федоре. В Хельсинки кукольный театр «Вихреэ омена» («Зеленое яблоко») представил, в свою очередь, «Крокодила Гену», и тоже с большим успехом; его Эдуард тогда тоже увидел, и я вместе с ним. В Финляндию его пригласили на презентацию «Гарантийных человечков» в издательство «Отава» — так появилась возможность и для просмотра пьес.

На основании личных впечатлений могу сказать, что Успенскому нравилось то, что он видел: он много и от души смеялся над Геной (и над собственными шутками). Финский писатель, как правило, прячется и надеется на премьере оказаться где-нибудь в другом месте, а Успенский сиял. Не без основания, правда. Представление было замечательным.

Хельминен написал об Успенском в журнале «Култтууривихкот» (7/78) длинную, полную раздумий и положительных оценок статью. Основные факты о Гене, Дяде Федоре и самом Эдуарде кочуют из одной статьи в другую без изменений. Новым было, например, вот это: «На спектакли о Дяде Федоре Туркуского городского театра, билеты на которые продаются как на представления детского театра, приходят все больше взрослых без детей посмотреть спектакль как «взрослый» репертуар. И как же часто слышишь от взрослых восхищенные комментарии об опыте прочтения книг Успенского! Привлекают теплота и человеческие портреты (как мальчика Дяди Федора, так и кота и пса) в сочетании с огромной фантазией и неожиданной разработкой сюжета, но есть и другое. Присутствует критичность, которая действенна для ребенка, но действенна — по-иному — и для взрослого».

В конце своей статьи Хельминен подводит итог. Он говорит о темах Успенского, которые для автора «аксиоматично бесспорны». Это: «защита человека, справедливость, товарищество, солидарность, равенство, честность, мораль и этика». И награждает Успенского эпитетом «ведущий детский писатель мира».

Я считаю это определение по-прежнему правильным, хотя и не со всеми современными детскими писателями мира знаком.

Майя Альфтан брала интервью у Успенского для журнала «Котилиеси» («Домашний очаг») (19/1978). Основные факты повторяются, куда же от них денешься. Но хорошо слышен и голос самого Эдуарда:

«Сначала Успенский писал для взрослых, но вскоре заметил, что детям он может сказать гораздо больше.

— Когда пишешь для взрослых, невозможно сразу узнать, хорошо написал или плохо. Никто особо не наказывает, даже если текст и не понимают. Дети наказывают сразу, — говорит Успенский.

Книги Успенского были заранее протестированы и апробированы. «Крокодила Гену» он ходил читать маленьким пациентам детской больницы. Когда в глазах детей был интерес, писатель тоже был доволен. Когда дети начинали стучать ногами и щипать друг друга, Успенский зачеркивал».

Заключительный абзац похож на Эдуарда. Уже промежуточный заголовок говорит, о чем пойдет речь: «Тишина мешает»:

«В семье Успенских один ребенок, десятилетняя Татьяна. Дома всегда бесится много детей, Татьянины друзья и товарищи по играм. Писатель ничего так не страшится, как покоя для работы.

— Я хочу, чтобы вокруг меня звучали детские голоса. Когда они замолкают, когда наступает тишина, заканчивается и мое вдохновение.

Эдуард Успенский говорит, что не знаком с особенностями воспитания. Юмор, правда, с точки зрения развития ребенка, важен. Даже Татьяна маленькой была такой серьезной, что никогда не смеялась. Сейчас дело обстоит иначе.

— Юмор нужно было бы, по существу, преподавать в школах. Возможно, так мы получили бы меньше серьезных политиков и президентов»

3

Успенский побывал в Финляндии и в 1979 году, тогда Пулму Маннинен написала о нем обширную и обстоятельную статью (журнал Elanto 6–7/1979). Она сама выступила переводчиком, что всегда на пользу: почти не возникает недоразумений.

1979 год был назван «Годом ребенка». Что Успенский от него ожидает, спросила Маннинен. «Всякий раз, когда объявляется год какого-нибудь животного или птицы, люди договариваются, что не будут трогать этих существ, а будут помогать им жить спокойно, размышлял Успенский. Он не был уверен насчет того, какие договоренности на этот год были заключены, но у него есть свои представления о том, что нужно сделать: детей нельзя наказывать, а их жизнь следует сделать действительно хорошей. Нужно объявить месяц игрушек, месяц послушных мам и месяц хороших пап и т. д. Писатель опасается, однако, что выйдет так, что фактическими главными звездами года ребенка станут родители, которые с различных трибун будут говорить о детях, собираться на конференции пить чай и сетовать на жалкое положение ребенка. Было бы лучше, чтобы дети мира организовали свою международную конференцию, на которой обдумали, как организовать жизнь родителей, чтобы ребенку жилось лучше!»

Статья кончается абзацем, озаглавленным: «С играми жизнь веселее»: «По мнению Успенского, современному ребенку действительно тяжело. Ему нужно ходить в школу, читать скучные учебники, готовиться к будущей жизни и вести общественную жизнь. У современного ребенка остается на собственные потребности — игры, книги и фантазии — слишком мало времени. Заблуждение родителей насчет счастливого детства проистекает отчасти от того, что время прошло мимо них. По мнению Успенского, в их детстве жить было действительно легче. А теперь время будто бы спрессовалось, ускорилось, и с ним жизнь ребенка стала труднее».

Может, и так. Развитие шло своим чередом, коммерческий мир сейчас также нашел в ребенке свой объект и все раньше превращает его во взрослого потребителя, предлагая гаджеты и барахло с помощью худших средств развлечения. У ребенка действительно уже нет времени на невинные и свободные игры, потому что он должен увеличивать торговый оборот предприятий. В этом ли жизненная задача ребенка? Быть пользователем игровых консолей и манекеном для дискотечной одежды?

Поэтому по-прежнему важно читать провокативные размышления Успенского 1979 года:

«Чем больше дети станут доставлять своим родителям беспокойств и тревог, тем лучше. Когда они приносят из школы двойки или приходят домой в запачканной одежде, родителям нужно уделять им больше внимания. А детям нужно догадаться вовлечь родителей в свои игры, как будто они не сумеют играть без них. Родители, веря в свою продвинутость, покажут детям, как и что делать. Так дети помогут своим родителям жить немного веселее и мудрее».

Эдуард гостил в Финляндии и в 1985 году. Доказательством тому статья Арто Сеппяля, которая была опубликована в газете «Аамулехти» (10.2.1985). На фото Успенский стоит рядом со мной на улице перед издательством «Отава». На улице очень морозно, потому что изо рта идет пар, а мы оба в меховых шапках. На этот раз, значит, шапки не потерялись.

Я помню это интервью, потому что выступал переводчиком, других найти не удалось. Мы говорили обо всем на свете. На вопрос Сеппяля о том, что произвело на него наибольшее впечатление, Успенский отвечает своеобразно: «Коровник с парой десятков коров в Нумми и Иоуко Туркка».

Разумеется, имеется в виду коровник нашего соседа Норьи в Ситарле, значит, мы все-таки снова побывали в гостях у Олави… А репетиции Туркки мы ходили смотреть, потому что Иоуко нас туда пригласил. «Прекрасное представление Эдуард Успенский получил и о Йоуко Туркке, побывав на репетициях спектакля «Йеппе с горы» (комедия норвежско-датского писателя и драматурга Людвига Хольберга), поставленного Турккой в Хельсинкском Городском театре.

— Туркка — фантастический человек, сильный педагог, который, режиссируя, слышит и видит все, начиная с шуток на сцене. Такой активный педагог может натворить как много хорошего, так и много плохого…»

Эдуард говорит о работе, сравнивает финнов с гражданами своей страны. «Мне было интересно наблюдать за тем, как финны относятся к труду, — отмечает Успенский. — Кажется, будто они работают прямо-таки с удовольствием… В Москве прежний энтузиазм, похоже, утрачен. Мы работаем ради того, чтобы получить все возможное, и только потом наступает черед собственно труда».

Мы приобрели для его машины блочный предпусковой подогреватель, и Эдуард увлеченно комментирует эту новинку: «Думаю, что блочный подогреватель скоро будет у всех моих знакомых. Им нужна лишь идея его существования, затем они изготовят такой сами».

Успенский весело рассказывает и о своей новой книжке «25 профессий Маши Филипенко» (в России она была опубликована только три года спустя):

«Книга представляет двадцать пять различных мест работы, и на всех на них по той или иной причине плохо идут дела. На помощь привлекаются дети. Так они получают возможность познакомиться с разными работами — а заодно могут проявить свое умение и силы.

— Дети очень непредвзяты в своих идеях, — подчеркивает Успенский, — В этой моей книге они приходят, к примеру, на металлический завод, где полно досадной металлической пыли. Вдруг дети изобретают большой магнитный пылесос, который собирает всю пыль. А на картофельном поле дети смекают, что семенной картофель можно сажать в землю в капроновых чулках; потом новую картошку будет легко доставать…»

Нам приходится давать друг другу определения. Сначала я должен сказать об Эдуарде. Эдуард? Ну, скажем хотя бы так: «Он трактор, который проходит даже через то, что кажется невозможным. Он живет и не боится делать ошибки, это мне нравится… На него можно положиться».

У Эдуарда тоже свои представления: «Ханну Мякеля — это компьютер, постоянно прощелкивающий варианты. Внешность русского крестьянского пастуха находится в противоречии с внутренним обликом Ханну. Он быстро думает, он предлагает ответы прежде, чем другие успеют даже как следует спросить. С ним нужно быть откровенным или сидеть, не открывая рта, потому что от него ничего нельзя утаить. Не понимаю, как он может столько знать о Советском Союзе…»

А я понимаю. Если какое-то понимание и присутствует, оно возникло именно при помощи Эдуарда.

Сделанное Сеппяля интервью заканчивается характерным для Эдуарда образом, он рассказывает байку. Но эта байка — быль, как многие из его историй:

«Девочка лет пяти спросила, как я стал знаменитым.

— Разве я знаменитый? — поинтересовался я.

— Конечно!

— А как меня зовут? (Последовало молчание, девочка размышляла и размышляла).

— Дай-ка, я помогу: меня зовут Александр Сергеевич…

Тут глаза девочки еще больше прояснели, она повысила голос, чтобы и другие услышали, и вскрикнула:

— Пушкин!»

Финские журналисты приезжали брать интервью у Эдуарда и в Советском Союзе. Сначала в Клязьме, а затем, после распада Советского Союза, когда стала возможной покупка домов в собственность, уже в доме в Рузе. В Клязьме в 1988 году гостила журналистка из журнала «Сеура» Анна-Лийса Хямяляйнен (Seura 17/1988). Уже название интервью говорило о многом: «Перестройка освободила Эдуарда Успенского от анафемы. Он «ПРОБИЛСЯ СКВОЗЬ АСФАЛЬТ». В этой симпатичной статье рассматриваются этапы жизни Эдуарда и, прежде всего, новое время, которое опять сделало его как писателя заметным: одуванчик пробивается даже сквозь асфальт.

Говоря о детской литературе, Успенский опять в наибольшей степени становится самим собой.

«Успенский заимствует слова Бальзака и говорит, что писатель отражает мир. Детский писатель, однако, не может выступать отражающим мир таким же образом, как пишущий для взрослых. Детский писатель заостряет, преувеличивает и выходит за границы.

Успенский сам удовлетворяет условиям собственного определения. Миры взрослых и детей, реальность и воображение пересекаются в его текстах уникальным образом. Взрослый может увидеть в них собственную негибкость и посмеяться над ней. Детям Успенский предлагает подходящее количество сюрпризов, экшен и забавы.

— По-моему, с детьми работать чудесно. Я понимаю их, и мне их очень не хватает. Для меня жизнь скучна и надоедлива, когда вокруг нет детей. Когда я прихожу в гости, где есть дети, я играю с ними, держу их на руках и предлагаю родителям обмен: отдайте мне ребенка, а я отдам вам хороший холодильник».

Когда Эдуард говорит о себе, он говорит именно как детский писатель, и потому, из-за собственной «глупости», он не смог бы писать для взрослых: «Когда я читаю Толстого и Достоевского, то знаю, что они мои учителя, и я никогда не смогу подняться до уровня их мышления. Когда я читаю Астрид Линдгрен и Роальда Даля, то знаю, что мы близки друг другу. Я, возможно, не хуже».

Успенский признается, что есть одна женщина, которая сильнее его: Туве Янссон.

А о своей работе он говорит под конец так:

«У меня душа земледельца. Я хочу производить что-нибудь: калоши, хлеб, приборы, книги, что-нибудь. Поэтому я пишу».

Заметки, интервью, критические обзоры и статья следуют друг за другом и тоже показывают перемену. Ристо Линдстедт встретился с Эдуардом в первом его собственном доме, в Рузе, в селе Ново-Волково в 2001 году. Линдстедт написал о поездке в журнале «Суомен Кувалехти» (2/2001). Текст под фотографией сжато излагает тему статьи:

«Посредством Дяди Федора и других персонажей в книгах Эдуарда Успенского был создан совершенно новый порядок, пригодность которого русские дети сразу поняли и который сразу показался Системе подозрительным». Одна реплика Эдуарда комментирует фотографию, на которой наш герой идет по сельской улице в Волково, словно ничем другим и не занимался в жизни, и, забавляясь, сыплет новомодными слоганами: «Жизнь здесь, бизнес в Москве».

Но особенно запоминается одна фраза, потому что эта мысль все еще сохраняет свою актуальность: «Я хочу пробудить в детях чувство свободы. Рано полученное, оно значит много».

Успенский побывал в Финляндии в том же 2001 году году, так как «Поучительные рассказы про мальчика Яшу» (Rasavilli Jasu) — мальчика, очень напоминающего самого Успенского, — вышли на финском языке именно тогда. Книгу перевела Милла Хирвонен и перевела хорошо. Гостили и в Лохья, и, ради разнообразия, переводчиком выступал я, что я вижу из заметки Минны Хармаала («Лянси-Уусимаа» 02.04.2001). Опять Эдуард знакомился с читателями, а те — с ним: «Было приятно встретиться с человеком, который по-настоящему любит детей. Я сразу почувствовала, что человек этот чрезвычайно любящий. Дети не боялись подойти к нему близко, — расхваливала пришедшая на встречу вместе с дочерью Маарет Лахтинен».

Прием в Финляндии был таким везде: Эдуард выступал на презентации, а затем пресса брала у него интервью. Матти Вялимяки написал заметку в газете «Коуволан Саномат» (31.03.2001). Сейчас она интересует меня, потому что в беседах заходила речь о новейшем этапе развития России. Уже тогда можно было ощутить нынешнюю ситуацию, подавление демократии, осуществляемое во имя демократии. Уже тогда У сиенский видел, к чему все идет.

«Долгое молчание закончилось только с приходом к власти Горбачева. Сейчас Успенский опять пишет несколько книг в год и может, как и его коллеги, называть вещи своими именами. Однако писатель видит вокруг себя тревожные признаки: если Путин будет затягивать болты и собирается ограничить свободу слова, Дяде Федору и его друзьям придется перейти в сопротивление, размышляет детский писатель».

4

Чем ближе к нынешнему времени, тем быстрее перелистываются страницы лет. Я упорно роюсь в папках, ищу письма, вычитываю фразу оттуда, фразу отсюда, еще раз просматриваю сделанные в Финляндии интервью, переведенные и непереведенные книги Эдуарда. Дядя Федор еще не перешел в сопротивление, хотя ситуация в России в отношении свободы лишь обостряется… Ну да тут ведь есть еще время, размышляю я. Дела остаются, хотя люди и настроения меняются. Надо бы напомнить Эдуарду, что он тогда пообещал. Возможно, это будет означать еще одну новую книгу о Простоквашино.

Правда, в опубликованном в 2007 г. произведении «Жаб Жабыч метит в президенты» один из новых, не известных в Финляндии героев Успенского — жаба Жаб Жабыч — уже взял в руки удочку и отправился выуживать голоса, размечтавшись о карьере политика. Он стремится сначала в Думу, а затем и в президенты! Стремление начинается с прихода на прием к психиатру и с того момента только набирает обороты. Сам Эдуард считает, что эту книгу уже через пару лет не опубликовали бы. Собственно, это даже не детская книга, а в первую очередь политическая сатира в духе одного из любимых писателей Эдуарда — Михаила Зощенко.

Когда я читаю присланные Успенским письма, мне уже не кажется таким уж важным то, что в точности говорилось: вещи повторяются, они лишь рядятся в разные одежды. Важнее то, что, читая, я оживляю старые воспоминания. Для недавнего прошлого не помогает и это. Самое трудное — писать о рубеже тысячелетий и особенно о времени после этого. Многие вещи просто-напросто еще слишком близко, не прояснились.

Несколько отличающих друг от друга этапов все-таки выделить можно. Некоторые встречи запечатлелись в памяти ярче других. В ноябре 2004 г. Эдуард опять поездил по миру и возвращался через Хельсинки в Москву. В Стокгольме было самое последнее выступление, там тоже довольно много русскоязычных граждан. Не говоря уже об Израиле, где сейчас проживает миллион российских евреев и где Успенский часто бывал и пользовался популярностью как исполнитель. Так же, как и в Соединенных Штатах. Но на этот раз маршрут был короче. В путешествии Эдуарда сопровождали супруга и Света, ее подруга.

Решение о заезде в Хельсинки родилось по дороге, а мой рабочий кабинет был слишком мал и вообще скромен, чтобы послужить пристанищем, особенно для троих. К счастью, нашелся номер в гостинице «Ваакуна», хотя я пробовал сначала подыскать что-нибудь в «Сеурахуоне», из-за старых времен и кабинета Маннергейма. Там, в кабинете, мы в свое время и обедали, и ужинали под оком этого царского офицера, и, наконец, в «Такатаску» почти танцевали, правда, уже только мысленно. Но в «Сеурахуоне» не было ни прежнего бара, ни знакомых портье, ни Нюберга, директора гостиницы. И опять я вспоминаю огромные горшки фабрики «Арабиа». Наверное, они все-таки еще стоят у стен бара, охраняя следы людских сумасбродств?

Не знаю, я больше не ходил в это местечко, потому что мы не попали даже в гостиницу. Все номера были заняты из-за какого-то конгресса. В «Ваакуне» нашлись лишь апартаменты, цену которых можно было бы счесть высокой, если не знать, что в Москве за эти деньги поселили бы разве что в скромной подсобке для уборочных принадлежностей — и то хорошо, если так.

Программа была небольшая, ради разнообразия мы пошли поесть в «Риволи», в тот старый «Риволи» Рагни Риссанена, почти единственный ресторан, который кажется все еще прежним, тем же, в котором в начале шестидесятых я сидел первый раз, когда Копу Руутсало снимал фильм «Причал» (Laituri). С Копу я познакомился в Париже, принимал участие в съемках «Свистунов» (Viheltajat), а в «Причале» пели и играли на гитарах мои приятели Вилле и Микко.

Сорок лет спустя казалось по-прежнему естественным посидеть именно в «Риволи». Туда меня, начинающего писателя, привел бывший в первые годы «Отавы» редактором Матти Большая-Голова, который научил меня правильно есть сдобренных чесноком и оттого сочных улиток. Я наконец овладел и этим мастерством: улитки больше не выскальзывают из маленьких щипчиков на белоснежную скатерть. Правда, улиток я ем теперь лишь иногда, по недосмотру. Тем не менее, судак по рецепту жителей финских шхер все так же хорош, как и прежде. Зачем мне заказывать другое — только ради разнообразия? Я вдруг забыл, что заказал Эдик. Но он в тарелке ничего не оставил, хотя не заказывал сосисок или колбасы. Я вижу, как он просто сидит за столом, говорит и смеется, держа в руке вилку и помахивая ею в такт речи. И вижу нас, смеющихся от души.

На следующий день мы распрощались. Быстрые нынче визиты, хотя, казалось бы, времени больше. Мы думали сходить на художественную выставку в «Атенеуме», но Эдуард у самой двери передумал и предпочел пойти в кафе: мол, искусство останется на стенах музея и без него. А затем мы уютно устроились в кафетерии «Атенеума», за кофе и пивом, все-таки поблизости от искусства. К нам присоединилась одна юная финская барышня, которой тогда как раз исполнилось семь лет и которая смотрела и слушала русских гостей, распахнув глаза. Ведь Дядя Федор был ей знаком.

При виде маленькой девочки все путешественники пришли в умиление, ребенок, по-видимому, всегда напоминает русскому родной дом. Русские любят детей совсем так же невинно и искренне, как итальянцы.

Мы сидели, разговаривали и смеялись, и в кои-то веки я не устал от своей роли переводчика. Потому что так многое мы понимали просто по взгляду. Эдуард, казалось, изменился внешне. Когда я размышлял, отчего это, то подумал, что он, возможно, наконец счастлив, по крайней мере, доволен ходом своей жизни. Точно так же, как и я сам.

А затем пришла пора расставаться. У хозяев уже не было прежних хлопот: улаживания дел, приобретения билетов, всевозможных проверок расписаний, забирания из гостиницы, провожания на поезд… Было только вот что: здорово, что увиделись, здорово, что еще увидимся. Пожатие рук, объятие, быстрые слова прощания, как всегда. В следующий раз встретимся в Москве!

Как это так получается, что обещания удается сдерживать, что планы действительно почти всегда сбываются, когда только это возможно. Мы с Эдуардом знакомы уже больше тридцати лет, и, по крайней мере, мы не дальше друг от друга, чем в начале. Долгая дружба становится такой же редкостью, как прочный брак; даже реже. Привычка, да и лень, может поддерживать существование в общем-то мертвого брака или его фасада, но дружба более проблематична. Взаимное отдаление может быть быстрым. И отчуждение тоже. Расходящиеся в разные стороны пути людей сворачивают, а поворот и скорость мешают оглянуться назад.

Много друзей ушло, сгинуло там, откуда нет возврата. Но вот мы двое и наши близкие еще держимся. Я думаю, что одним везет больше, чем другим, случайности на жизненных тропах и доставшиеся в наследство долговечные гены, возможно, более спокойный образ жизни — вроде как клей для связки. Такое везение делает смиренным, по крайне мере, должно бы. Мысль о том, что мы сами заслужили нашу прекрасную жизнь — это самодовольство и чистой воды нарциссизм, а не то здоровое чувство собственного достоинства, которое нам необходимо.

Случайность, случайности… Но случайности нет, как напоминает мне всегда Толя, когда я говорю о тропах своей жизни, особенно об этом последнем моем браке; именно с Толей поговорить об этом интересно. С Эдуардом, правда, тоже, но у Эдика слишком много собственных перипетий, требующих размышлений; заботы опускаются на плечи сразу, как только избавился от предыдущих. Да-да, говорит он оживленно, сочувственно, понимает за секунду и тут же сравнивает со своей собственной ситуацией — а с чем же еще? И на этом все закончится, он сразу же двинется в свои земли, направится к чему-то новому.

А вот у Толи есть время остановиться, выслушать, поразмыслить над проблемами других. Случайность есть непознанная необходимость, сказал он однажды, слушая меня, — философски процитировал своего Гегеля, хорошо еще не с трубкой во рту. И на этот раз фраза, якобы, была подлинной, а не духовным продуктом школы Толи-Паскаля-Гегеля, уверял Толя; он действительно выучил эту фразу в школе. Я не знаю Гегеля, не говоря уж об этой фразе, но пытаюсь поверить Толе. Значит, все-таки не случайность?

Чем больше я стараюсь постичь Эдуарда, поймать его суть, облик, полу его пиджака, тем вернее я возвращаюсь к началу нашего путешествия. Неужели прошлое милее настоящего уже и мне? Или дело в том, что время смягчает воспоминания до подходящей кондиции? Или же в том, что чем больше забываешь, тем вернее помнишь? Ведь это возвращение назад даже немного нелепо: как будто пытаешься дать задний ход, когда машина только что с трудом тронулась вперед. Но такова порой жизнь. Самое далекое минувшее именно сейчас интересует меня в наших отношениях больше всего, и я с этим ничего не могу поделать. И продолжаю читать письма, присланные Эдуардом в течение десятилетий. Мне кажется, что я помню их, однако чтение не бесполезно и уж тем более не оказывается повторением. На глаза попадается такое, что я в первый и даже во второй раз пропустил.

Значит, даже такой короткий отрезок времени уже изменяет акценты и представления? По крайней мере, я все еще учусь чему-то новому, вспоминаю забытое.

В сентябре 1981 г. Эдуард, по-видимому, не смог меня проводить, хотя обещал подвезти в аэропорт. Он рассказывает в письме долгую историю, почему не успел: у Столбуна были трудности с милицией. На его детский лагерь было подано заявление, там якобы нарушались законы об уходе за детьми, — и Эдуард отправился на выручку. Такой он был, друзья познаются в беде. Судебное дело не возбудили, но времени на улаживание было потеряно немало. Когда он наконец приехал в аэропорт, то меня уже не нашел; я уже прошел паспортный контроль. Эдуард воспринял это как свое поражение и напрасно забеспокоился, что я обиделся. В своем письме он растерянно обещает: «Ханну, не сердись. Ты мой друг и учитель. Я стану человеком получше».

А в конце октября 1981 г. делегация финских писателей во главе с Антти Туури побывала в Москве и в Армении. Тема семинара была — «Человек и труд в художественной литературе последнего времени». Информационное сообщение осталось в моей папке. Текст очень четко говорит о том, какой в свое время была официальная дружба, и поэтому прилагаю его здесь:

«Конференцию совместно организовали союзы писателей СССР и Финляндии; присутствуют прозаики, поэты, переводчики, литературоведы, представители издательств и специальной прессы обеих стран. Они обсуждают вопросы, связанные с расширением литературных связей, место литературы в нравственном развитии личности и перевод с языка на язык наиболее значительных произведений, изображающих человека и труд.

Во вступительной речи председатель правления Союза писателей Армении П. Зейтунцян подчеркнул, что нынешняя тема очень важна, что она дает возможность как можно глубже рассмотреть философию и поэзию труда…»

Так и происходило, правда, более обширно и в неофициальной обстановке — дома у выступавшей в роли переводчицы Светы Хагерт и ее мужа Нельсона Алексаняна; я этот момент уже описывал. Поэзией труда была вся поездка, а к философии я подходил, когда не забывал временами вслух цитировать строку из стихотворения товарища по поездке Лейфа Салмена: «Varifra on kommer vi,/ vart ar vi pao vag» («Откуда мы пришли/ куда мы идем», шведск.). В Москве выяснилось и это, когда на обратном пути мы побывали у Эдуарда в Клязьме, чтобы углубить темы семинара: это была лучшая из целей. Ээту на всю жизнь запомнил, как прибыл большой автобус и оттуда повалил народ, которого оказалось больше, чем душа могла вытерпеть. Маленькая избушка чуть не доверху была завалена одними только гостинцами из «Березки», которые мешками вносили внутрь. Но все поместились, а те, кому негде было сесть, стояли. Присутствовала в качестве соглядатайши и Валентина Морозова, однако с веселым ходом событий ничего поделать не могла, оставалось только все замечать и записывать. Если есть силы. Эдуард сыпал остротами, галка летала, собаки лаяли, и все говорили на иностранных языках, даже Эдуард объяснялся по-английски с помощью тех нескольких слов, которые он хорошо знал.

У меня достаточно личного опыта, связанного с познаниями Успенского в английском. «Hanu, I give you balshie djengi», — прокричал он мне однажды в конце 70-х годов со своего ковра, когда проводил веселый вечер с Антти Туури у себя дома, разговаривая с Антти через переводчика, прежде чем Толя успел подвезти меня с Калинина, чтобы продолжить разговор. Там, на ковре, тот вечер и закончился: пол благотворен для спины, а ковер смягчает, — а утро началось лихорадочным отпаиванием чаем с малиной.

Balshie djengi означало «большие деньги». Этот английский я понимал! Какое же теплое чувство охватывает от этих воображаемых денег! Денег хватит и теперь, ибо в таком блаженном расположении духа разве может кто-то быть бедным или больным!

В качестве центра целой делегации Эдуард о своих беспокойствах и не вспоминал. Он воспринял этот праздник как свою победу в вечной борьбе с Союзом писателей. То признание, которого он не получил в своей стране, даже если бы пошел с шапкой в руке вымаливать его у господ из Союза, приехало на автобусе прямо в его двор под оком Морозовой.

Реальность и будни долгое время были в его жизни иными. В сентябре 1982 года Эдуард пишет о поездке, которая в результате не состоится, а будет отложена куда-то в далекое будущее: «Дорогой Ханну. Извини за долгое молчание. Но я думал, что когда приеду к вам в гости с Таней (дочерью), мы поговорим обо всем. Однако выяснилось, что меня не выпустят. Как мне сказали в ОВИРе, они считают мою поездку бесцельной».

Немного позднее Эдик возвращается к этому и изливает душу, по своему обыкновению иронично: «Ханну! Меня не выпустили в Финляндию — либо ОВИР захотел намеренно проявить враждебность и нарушить Хельсинкское соглашение. Или же наши боятся, что без меня все дела здесь пойдут тем временем насмарку. Но ты можешь приехать сюда. Так что, пожалуйста, приезжай!»

И тут же, не переводя дыхания, он просит меня поискать устройство, которое, будучи установленным в машине, превращает в моторное топливо сжиженный газ. Казалось, сама мысль о приобретении этого аппарата уже устраняла боль от отказа. Другим нужным устройством было такое, которое позволяло бы делать электрическую акупунктуру. Последнее я нигде не нашел, зато первое, к моему великому удивлению, существовало. В Алппиле обнаружился магазин, в котором эти устройства продавались, и одно такое в свое время, благодаря Володе Смирнову, благополучно доехало до российской земли, где газа всегда хватало и по-прежнему достаточно — даже больше, чем железных дорог.

В иронии — скрытая сила и обаяние писем Эдуарда. Часто он говорит о каком-нибудь деле так: «Когда встретимся, расскажу подробнее». Так и получалось. В письмах просто-напросто нельзя было излить все накопившееся на сердце. К тому же приходилось помнить о возможностях цензуры. Даже Эдуард не всегда хотел рисковать.

Письма, письма. К счастью, их хватает. Опять я слышу его голос, быструю манеру говорить, вижу, как он ходит взад и вперед по комнате и бросается порой то к компьютеру, то к телефону, то в кухню за чаем. Даже холодный чай годится, впрочем, как и горячий. Лишь бы достаточно крепкий, черный как сажа. Когда выпиваешь кружку-другую, машина опять приходит в действие.

В 1996 году, когда уже подули ветра свободы, Эдуард пишет вдруг длинно и восторженно. В этих излияниях виноват я. Я наконец наездил на права, приобрел машину, и мой деревенский мопед марки «Судзуки Лав» стал мне не нужен. Больше никаких поездок в магазин в надежде на милость погоды, в полученном по дружбе в подарок от Эйно Люютинена шлеме оксфордских времен и оксфордской же модели. Это была настоящая антикварная вещь! Хотя, надевая его, я чувствовал себя в первую очередь старым дедом и выглядел соответственно, что подтверждают фотографии. Поскольку Эдуард всякий раз, оказываясь в Ситарле, изъявлял желание покататься на мопеде взад-вперед и даже Лена ездила, я радостно отправил драндулет на восток, очистив место для машины. Приехал Смирнов на своей «Тойоте», упаковал мопед в багажник и исчез. И вот теперь он трещал в Рузе и доставлял там, по-видимому, больше удовольствия, чем я мог предположить:

«Твой подарок произвел здесь изрядный фурор. Все, включая Лену, начали ездить на нем туда-сюда. Затем все собрались посмотреть, поудивляться и оценить эту невиданную штуковину. Лена принесла даже бутылку коньяку. И степень восторга поднялась до небес…

Сегодня Сан Саныч (врач, то есть доктор Александр Александрович Базылев) позвал меня в баню, и я поехал туда на «Судзуки». Сан Саныч тоже отправился кататься и сделал круг по деревне. Так семейное событие переросло в событие местного масштаба. Позднее мы поедем в город Рузу».

Подарок приносил радость какое-то время, но недолго: мопед пропал. Когда пропажу заметили, выяснилось, что пропал и один из рабочих. Ни того, ни другого так и не нашли, хотя Эдуард опубликовал в детском журнале фотографию «Судзуки» и призвал детей помочь в розыске в лучших традициях детективных романов.

6

Я сижу или, правильнее сказать, почти лежу на двуспальной кровати в ситарлаской мансарде и опираюсь, ради разнообразия, о стену и подушки, целую кучу которых я подложил себе за спину. Время приближается к шести утра. Слишком рано я проснулся, но начало ночи проспал хорошо. Просто сразу при пробуждении этот труд и заключительные предложения его первой версии завертелись в голове: конечно, тут всякий сон пропадет. В воздухе уже чувствуется осень, но все-таки светло, хотя долину завесило плотным туманом. Тем не менее видно, как с востока из-за елового леса поднимается ясный желтеющий день. Так высоко туман ранней осенью еще не достает.

Я пытаюсь размышлять об Эдуарде, о том, что пришло на ум при пробуждении, но сон и мысли отодвигаются более подробным воспоминанием. Я вдруг почему-то вспоминаю, что в начале 80-х годов мы зашли в аптеку на улице Булеварди. Эдуарду нужно было болеутоляющее. Мы его получили, и девушка-фармацевт спросила:

— Saako olla viela muuta? (Еще что нибудь?)

Я перевел фразу, и Ээту ответил:

— Да. Улыбку…

Я перевел пожелание, но фармацевт не улыбнулась. Не улыбнулась, хотя Эдуард повторил просьбу. Но Эдуард не сдавался, и на третий раз улыбка действительно озарила лицо девушки. Культурное различие было сломлено как законом драмы, так и настойчивостью просящего: силой повторения.

К различиям в культурах современному человеку следует привыкать и приспосабливаться. Различия — это богатство, а не что-то типа «прочь от аборигенов страны». Я размышляю об этом в том числе и потому, что здесь, в Ниемеля, недавно побывал мой сын с новой женой — перуанкой Ингрид. Присутствовала и маленькая дочь Лаури от предыдущего брака — Саде. Ей еще нет и четырех, но она подвижная и бойкая. Дочь Эдуарда Таня тоже снова вышла замуж, а муж у нее — китаец; внук Эдуарда получил имя своего деда, а отчество, разумеется, по отцу — Фан: Эдуард Фанович. Дедушкой Эдуарда, однако, назвать нельзя — совсем-совсем. И пожалуй, не скоро будет можно.

Так наши миры медленно расширяются, превращаясь в большой общий дом, из России переселяются в первую очередь на юг и на восток, а уж затем на запад, то есть сюда, и за океан — до самой Америки. В Израиле российских евреев действительно хватает, дискриминированное положение не соблазнило остаться на родине. Из Финляндии народ эмигрирует гораздо меньше, но эмигрирует, и не только с выходом на пенсию, в стремлении к теплу. Сын мой тоже живет в Лондоне из-за своей работы.

До чего мы еще дойдем-докатимся, может быть, и я хоть отчасти успею увидеть. А кто-нибудь другой увидит и больше. Эта мысль заставляет меня подумать немного и о себе, куда же от самого себя денешься. Я размышляю о том, как встретился с Эдуардом, — случайно! И как много я уже получил от него в подарок: целую страну, и язык, и стольких людей, начиная с Толи.

Это больше, чем я даже порой понимаю. Опять я мысленно сажусь в какой-нибудь поезд или самолет прошлого и отправляюсь в путешествие по часам, дням и суткам. Почему-то всякий раз я вспоминаю Байкал и Иркутск, а потом Братск, где в ресторане местный Высоцкий пел мне такую знакомую по пластинке песню: «Балладу о коротком счастье»… А какой-то верзила поднялся со стула, решив потанцевать, и упал на пол, — ничего из танцев не вышло, таким коротким было это счастье. Но любезная официантка, острозубая девчушка-амазонка с поджатыми, ярко накрашенными, земляничными губами, подняла мужчинку, усадила или, правильнее сказать, почти швырнула на стул и принесла еще выпивки, чтобы силы к герою вернулись… Без Эдуарда у меня не было бы и этих воспоминаний.

Мысль продолжает свое течение, петляет, задерживается где-то в заоблачных сферах и, наконец, опять останавливается на Эдуарде. Как долго я с ним знаком, но знаю ли я его на самом деле? Знает ли кто-нибудь другого человека, даже самого близкого? Может быть, только самого себя, а потом, сравнивая, каждый создает свое представление о другом? Знаю ли я, что Эдуард думает о счастье и работе и о жизни вообще? Когда я в последний раз говорил с ним о таких вещах? Сейчас, по крайней мере, не говорю и долгое время не говорил. Может быть, говорил когда-то давно, так давно, что почти забыл, что он думал.

7

Почему я пытаюсь вспомнить, что сказал Эдуард, почему бы мне не спросить, что он думает теперь, спросить прямо? Пока могу. Действительно. Подгоняемый этой мыслью, я, ради разнообразия, подхожу к компьютеру и пишу сообщение по электронной почте самому Эдуарду и прошу у него ответа на одиннадцать вопросов, которые тут же быстро формулирую. Почему именно одиннадцать? Не ради чего-то, просто большее или меньшее количество на этот раз не приходит на ум. «Пожалуйста, постарайся отвечать серьезно», — прошу я, потому что, думается мне, знаю менталитет и темперамент объекта. И начинаю ждать.

Вечером ответы, как ни странно, приходят.

Насколько по-иному выглядит письмо, пришедшее по электронной почте, даже если его распечатать на принтере. Прежде письма Эдуард писал на старой машинке. Машинок у него скопились десятки — настоящая коллекция; в том числе и такие, которые он со страстью коллекционера приобретал, увидев в комиссионке. Отпечаток у машинки был неровный — как почерк, — а некоторые литеры ударялись о бумагу с такой силой, что пробивали ее. Те письма были человеческими.

Первая пишущая машинка Эдуарда была марки «Оптима». Ее он купил у старой женщины, которой машинка была больше не нужна. Машинка стоила 120 рублей — тогдашний месячный оклад инженера. Так что пишущие машинки покупать было можно, но за владельцем таковой всегда как-то присматривали. Слово воспринималось таким же опасным, как оружие. Машинки в учебных заведениях, например, в нерабочее время всегда строго держали под замком, вспоминает Эдуард.

Но теперь все иначе. Механические машинки остались без дела. А все письма, распечатанные на принтере, выглядят одинаковыми. К счастью, в содержании все-таки еще есть различия.

Я спрашиваю сначала, любил ли Эдуард свою жизнь в детстве. И на этот простой вопрос приходит такой же незамысловатый ответ: «Да, Ханну. Жизнь нравилась мне, когда я был ребенком, хотя был голод, и плохие отношения с матерью, и отчим все время присутствовал. В большом дворе того шестиэтажного дома была вся жизнь. Поблизости находилась река, берега которой еще не превратились в дороги. По крутому склону можно было зимой съезжать на лыжах».

А теперь какова жизнь у Эдуарда?

«В основе своей жизнь по-прежнему мне нравится — из-за моих дочек, из-за работы и из-за жизненного азарта Я все еще состязаюсь со всем миром и с разными людьми и организациями».

Азарт, вот подходящее слово. Эдиков инстинкт соперничества довелось испытать на своей шкуре и мне — год-другой мы играли в теннис. Он только осваивал этот новый для себя спорт и взял несколько уроков, но как бывший мастер по пинг-понгу хотел сразу победить меня, требуя, чтобы мы играли по настоящим правилам и считали очки… Он бегал и бил, и бегал, и бил, но это не помогало; на моей стороне был несравненно больший опыт. Тем не менее, он не хотел сдаваться, и игру приходилось начинать снова и снова.

Об этом же, наверное, говорит то, что он с удовольствием занимается горными лыжами; в Италии весной 2007 года он чуть не сломал ногу, когда забрел на самую трудную, черную трассу. К счастью, переломилась лишь лыжа, но следующий день прошел в гостинице за улучшением душевного состояния с помощью виски. Это, однако, мелочь по сравнению с тем, что во времена игры в теннис он приобрел снаряжение для дельтапланеризма, еще и с мотором, и едва не распрощался с жизнью, когда поднялся наконец в воздух и упал на землю с высоты в несколько метров с мотором за спиной. Но ведь мысль о полетах была такой красивой, замечательной и интересной. Тоже из мечтаний детства, взлелеянных Авиационным институтом?

В своих вопросах я перешел к понятию счастья вообще и любви к России, родине и ее людям. А также ко всему тому, что является главным в жизни, по крайней мере, на мой взгляд.

Эдуард переводит дух, я действительно слышу его вздох даже в электронном письме, быстрый и немного угнетенный. Затем он размышляет минуту и отвечает так:

«Для меня счастье имеет различные формы проявления. Когда я спустился на лыжах по крутому склону, ураа! Когда я выиграл трудный судебный процесс, ураа! Когда я помирился с женой — слава Богу!

Вот что такое счастье, так я его воспринимаю. Сидеть в своей скорлупе и наслаждаться счастьем — такое не для меня».

А Россия?

«Ханну, я люблю свою страну. Ее леса, овраги, реки и холмы. Но правительство я не люблю и не могу, собственно, уважать народ. Мне не нравится, что из нашей страны сделали свалку отходов. Не нравится, что народ раболепничает, как лакей. Мне нравится Россия, какой она была в 1900–1914 годах. Тогда были и лошади, и автомобили. Были свечи и электрическое освещение. Был модерн, и была старина».

Следует мысль, в которой я чую предвзятость, но ведь я и не живу в России: «Будущее человечества кажется сомнительным. Меня беспокоят мусульмане. Такое ощущение, что от них можно ждать чего угодно, хоть самой ужасной войны».

Больше и добавить нечего. С другой стороны, то же самое уже предсказывалось в «Андрее Рублеве» Тарковского, только там смотрели на восток — в сторону Китая. Теперь прицел в России сместился пониже к югу. Но теперь назад, к России Успенского:

«А вот будущее России кажется как-то светлее. Во времена коммунизма пришлось много испытать, и из этого извлекли урок. Если соединить пережитки коммунизма с зачатками капитализма в головах людей, может статься, что впереди забрезжит какой-то свет. Из-за этого я, по крайней мере, не беспокоюсь».

Я спрашиваю также о писательстве, потому что помню, как несколько лет назад Эдуард просто сказал, что больше не может делать нового, ничто не вдохновляет. Но та слабина, к счастью, была временной. В своем ответе Эдуард сперва возвращается опять к началу, к тому, почему и как он стал именно детским писателем, размышление над этим и его повторение для него, по-видимому, очень важно:

«Вначале я писал только для взрослых, и из меня получался известный московский юморист. Но я все время знал, что буду писать для детей. Почему — не могу сказать. А затем в один прекрасный день, когда я начал писать всерьез, то обратился именно к детям. Мне кажется, что я недостаточно мудр для взрослых и не могу своими книгами помочь им».

На мой вопрос о том, что бы он делал, если бы не был писателем, Эдуард отвечает одной единственной фразой: «Возможно, зарабатывал бы свой хлеб в телевизионном бизнесе».

О писательстве Эдуард говорит, к счастью, больше, и на это есть своя причина:

«Это так, Ханну, мне все еще нравится писать, хотя это и треплет мне нервы. Я все время пишу тексты, которые сопряжены с риском и с которыми я могу головой биться о стену. Сейчас я перевожу, например, «Карлсона» Астрид Линдгрен. По-русски сделано уже три разных перевода, из которых один посредственный, но мой ЗНАЧИТЕЛЬНО лучше».

Перевод делается на основе подстрочника, шведским Эдуард не владеет. Излишняя скромность Эдуарда не обременяет. Эдуард знает это, и я тоже знаю. Ведь самое важное, наверное, то, что книга будет на хорошем русском — и тем не менее будет верна подлиннику. А иногда можно даже и напыжиться на минутку. Всегда приходится быть готовым и к другому, ведь писателя может когда угодно кто угодно публично унизить, он не в состоянии этому воспрепятствовать. На печатную критику приходится иногда отвечать, но смысл такого ответа заключается в первую очередь в жесте, утешающем на минуту самого автора.

Я меняю тему разговора и опять спрашиваю о будущих круглых датах, как же иначе; о том, намечаются ли в декабре большие торжества. Но на это он не отвечает… Я чувствую, что Эдуард не хочет говорить о своем старении, но спрашиваю, тем не менее, снова — таков уж я теперь. И Эдуард в конце концов не сердится, а лишь вздыхает: «Да. Мне скоро семьдесят лет. До последнего времени я чувствовал себя тридцатилетним, но именно с того же самого последнего времени я чувствую себя пятидесятилетним. Почти все серьезные люди, даже сорокалетние, кажутся, тем не менее, старше, чем я».

На этом о возрасте все. И следует продолжение:

«Чего бы я еще хотел от жизни? Надо подумать. Хочу построить большой дом, а поблизости от него выкопать пруд. Не домище, но чтобы он все-таки был большой. (Что в начале 2008 года и произошло.) Еще у меня есть две-три мечты юности и дерзкая мысль. Было бы неплохо вернуться к ним. Я бы с радостью сделал еще ребенка или взял из детского дома. Но жена не хочет. Хотел бы руководить телевизионной станцией, ориентированной на детей. И мечтаю, что увижу пришельца из космоса.

Все, дорогой Ханну. Ну и вопросы у тебя были! Я даже устал. Ты бы лучше спросил: «Какие у вас творческие планы?» Это самый легкий и противный вопрос. Его журналисты чаще всего задают».

И затем еще два знакомых слова и подпись: «Привет. Пока. Твой друг Э.У.».

Дружба и любовь так пока и не получили определений. Ничего, это Эдуард сделает позднее, сначала по-ребячески отвергнув мой вопрос: «Гриша Горин, наш великий юморист, написал как-то в одном скетче: «Если у вас спросят, в чем разница между мужчиной и женщиной, то отвечайте: в нашей стране разницы нет». Еще подумав, Эдуард, однако, добавляет: «Любовь — философская, дружба — интеллектуальная вещь. Любовь — это как болезнь. Я люблю, и все тут, ничего не могу с этим поделать. А дружба исходит из разума. Я могу понять или объяснить, почему завожу дружбу с одним, а с другим нет».

Может, из-за дружбы я все никак не могу закончить. Поэтому в конце декабря 2007 года я посылаю «самые последние-распоследние» вопросы — их поменьше, но по-прежнему они направлены на выяснение, например, смысла жизни, не больше и не меньше. И Эдуард не сдается, он решил выдержать. Он размышляет с минуту и излагает мне затем свои быстрые и сжатые мысли:

«Люди живут на земле потому, что это кому-то нужно. Кому — не знаю. Может, Богу, может, космосу. Сами люди на этот вопрос не отвечают. Я тоже человек. И тоже не отвечу.

Сам я живу, чтобы спрашивать не почему, а для чего. В основе своей, наверно, для того, чтобы детей мои книги наводили на какие-нибудь хорошие мысли».

Совсем под конец Эдуард опять возвращается к рассмотрению понятия «счастье». Бывает ли у человека счастье? Возможно, иногда бывает:

«Счастлив ли я? Признаюсь, что да. Если по пунктам. Когда мне в доме подключают водопровод, я радуюсь — ведь в доме опять будет вода. Какое счастье. Раньше воду носили ведрами даже на верхние этажи. Нарубили дров и сожгли их, теперь и тепло, само собой, в дом придет. Разве это не повод для радости?..»

Через несколько недель мы опять сворачиваем на эти же темы, когда наконец сидим лицом к лицу в Хельсинки, в моем рабочем кабинете на улице Фредрикинкату. Промчалось почти два года с того времени, когда мы виделись, но этого не замечаешь: мы по-прежнему смотрим как бы в одно и то же зеркало. Мы видим друг друга, сравниваем и выводим из наших наблюдений заключения. И тот, и другой живы и чувствуют себя, очевидно, хорошо.

Стоит современный финский январь, его конец — самое холодное время года. Теперь это означает дождь и мокрый снег, сумрачные, темные дни и постоянный паводок в Ситарлаской долине; там все еще плавают лебеди и теперь совсем не улетают. Порой, бывает, выдастся какой-нибудь короткий момент поморозней, но лишь изредка. Европейская зима пришла, словно чтобы остаться.

Можем ли мы на это повлиять? Одновременно и помимо прочего мы говорим и об этом; а вообще опять перебираем понятия. Можем, если уменьшить трафик, вдруг говорит он, прирожденный автомобилист. И остается размышлять над этим уравнением. Но вскоре Эдуард уже думает и над понятием счастья, и над будущим. Сразу находится мнение и о президентских выборах: «На выборах есть все, и комедия, и разнообразный трагизм. Но факт, что выборов нет, потому что нет кандидатов. И все знают конечный результат». Он говорит, что рассуждает очень по-русски, отмечая: «Если сейчас дела идут хорошо, то завтра пойдут хуже». И восхищается итальянцами, от которых недавно услышал такую фразу: «Если сегодня дела идут хорошо, то завтра пойдут еще лучше!»

Неужели на этом и закончатся мои путешествия? Значит, таков Э. У. — своего рода Европейский Союз в России? Эта своеобразный микст из плюшевого мишки, Чебурашки, Вуди Аллена, Рюмю Ээту, Пушкина и трактора. И особенно маленького любопытного мальчика, который так долго искал свою настоящую маму.

Смотрю присланные Толей на DVD передачи, которые делались в России в честь юбилея Эдуарда. У людей на улице берут интервью, все его знают, за исключением одной брюзгливой женщины. Но женщина — вылитая Шапокляк, та самая ведьма! Некий молодой человек говорит об Эдуарде: «Наш советский российский; новый наш человек», и эти слова в его устах — действительно доброжелательное и гордо выраженное определение.

Все без исключения знают Гену, Чебурашку и Дядю Федора. Интервьюируют людей, которые знакомы с Эдуардом десятки лет. Александр Курляндский: «Про Эдуарда можно было бы сказать, что это был l’enfant terrible. Он всегда все делал не так». А Юрий Энтин резюмирует: «Он говорит то, что думает». Владимир Войнович награждает Эдуарда эпитетом «агрессивный поэт». Повторяется слово «хулиган», часто из уст самого Эдуарда. Актер Олег Табаков под конец констатирует, что Эдуард остался самим собой, сохранил свое «я». И что он «пишет истории о живых душах».

На следующих кадрах Эдик ходит по Переделкино, чистит лес от мусора и пустых бутылок вместе со своими детьми и внуками. Весь крошечный клан в сборе: дочери Тане почти сорок лет. Ее дочь Катя тоже скоро будет взрослой; зато Танин сын от нового брака, тезка Эдуарда, еще в том возрасте, когда носят непромокаемые комбинезончики. Маленький Эдуард тоже берет пустую бутылку, кладет ее в пластиковый пакет и тащит пакет в мусор — учится таким образом чему-то новому, нацеленному на будущее. Света и Ира — барышни-подростки — опять вместе с отцом. К счастью для всех — и для них, и для самого отца.

А затем передача заканчивается, Эдуард пропадает, и камера смотрит на пустую дорогу, по которой уехала машина.

Если сам Эдуард, живущий быстрой жизнью, порой и исчезает из поля зрения, если его временами трудно застать, — в руках, к счастью, остается другое: его книги. Они где-нибудь да найдутся: если не дома, то в библиотеке, у букинистов, в книжных магазинах или, может быть, на полках у знакомых. Книги — это картины, которые можно рассматривать под разными углами зрения. Картины могут висеть на разном фоне, на разных стенах, их можно вставлять в разные рамы. Они по-разному кадрируются, представляют какие-то вещи в новом свете. На картинах всегда замечаешь что-то новое. Уж такие они «успенские».