— Так вы считаете, что это единственно возможное решение? — спросила Лоранс.

Бенедикт, социальная сотрудница, сидела в кабинете судьи. Обе в очередной раз обсуждали дело детей Морлеван.

— Я считаю, что так будет лучше всего, — сказала Бенедикт. — Поскольку обе девочки уже живут у Жозианы.

Жозиана настаивала на том, чтобы ее официально назначили опекуншей девочек Морлеван. Ни она, ни социальная сотрудница словно и не принимали в расчет Симеона, как будто смерть уже вынесла его за скобки.

— Это не совсем справедливо, — заметила Лоранс.

— Что?

— Бартельми тоже просится в опекуны детей Морлеван. У него больше на это прав, чем у его сводной сестры. И по отношению к брату он ведет себя, по словам профессора Мойвуазена, просто образцово.

Это было довольно неожиданно, но тем не менее было так.

— Д-да, разумеется, — протянула Бенедикт без особого убеждения. — Но речь-то сейчас о девочках, а образ жизни Бартельми…

Лоранс не поняла или сделала вид, что не поняла.

— Барт, конечно, не очень надежно обеспечен. Но сейчас он нашел работу в каком-то кафе. На полставки.

— Я не то имела в виду, — возразила Бенедикт.

Обе женщины до сих пор остерегались касаться основной проблемы Бартельми. Не из стыдливости, а из осторожности: ни одна из них не имела понятия, что думает на этот счет другая.

— Вы, возможно, заметили, что г-н Морлеван, э-э… гомосексуалист? — решилась Бенедикт.

— Возможно, заметила…

Обе прыснули, как девчонки.

— Конечно, теперь, когда есть PACS, — продолжала Бенедикт, демонстрируя широту взглядов, — все идет к тому, что гомосексуальные пары будут уравнены в правах со всеми остальными… Но Барт, то есть г-н Морлеван, кажется, не отличается постоянством. В этом-то и проблема. Судя по рассказам девочек, то у него мормон, то какой-то китаец…

— Разумеется, обстановка не совсем…

Лоранс не стала договаривать. Ей очень не хотелось выносить приговор. Однако она должна была действовать в интересах детей. А полноценную семью они могли обрести только у Жозианы и ее мужа.

— Ну хорошо, — сказала она. — Я постараюсь убедить Бартельми уступить опеку над девочками Жозиане. Насчет Симеона подождем решать.

Но главная заинтересованная сторона тоже имела свое мнение. У Морганы и Венеции было два брата, и девочки просились к ним по пять раз на дню. Чтобы они отстали, Жозиана пообещала, что в следующую среду отведет их к Барту. В восемь утра, перед работой, проводит их до подъезда и там же, у подъезда, заберет в семь вечера, избежав таким образом встречи с братом. До самого вторника Жозиана надеялась, что девочки забудут или передумают. Но во вторник вечером Моргана спросила:

— Так ты договорилась с Бартом?

— Как раз собираюсь, — ответила женщина, подавляя раздражение. — Но завтра можно было бы сходить в зоопарк, не хотите? Что вам там делать, у Барта? Слоняться по квартире и до одурения играть в компьютерные игры?

Моргана молчала с непроницаемым лицом.

— Барт не умеет занимать детей, — настаивала Жозиана.

Венеция подняла носик от рисунка и спокойно ответила:

— Ничего, будем ласкаться.

Это уж совсем не пришлось по вкусу Жозиане. Тем не менее, после ужина она позвонила брату и в приказном порядке изложила ему намеченную программу.

— А? Но я могу с ними быть только до двух!

— А я не могу забрать их раньше семи. Я, представь себе, работаю!

Барт понял этот тонкий намек на собственную праздность и, так как сестра уже бросила трубку, сообщил своему телефону:

— Добрая девочка.

Барт по-прежнему проводил вторую половину дня в клинике и знал, что еще раз привести туда сестер ему не позволят. Оставалось только одно.

— Ку-ку, Эме!

— О, Барт!

Она расцеловала молодого человека в обе щеки. На ее лице еще не сошли синяки, последние следы пребывания мужа на этом свете.

— Как там детка? — спросил Барт, положив ладонь на живот соседки.

— Все хорошо. Я смотрела эхограмму — так красиво, вы бы видели!

— Подожду, пока детка пришлет мне персональное приглашение.

Барт взялся за воротничок Эме. Она улыбнулась, догадавшись:

— Вы хотите меня о чем-то попросить…

Барышни Морлеван в назначенный день и час были доставлены к подъезду. Они взбежали по лестнице со скромностью стада слонят, с грацией молодых кенгуру попрыгали, дотягиваясь до звонка, и кинулись к брату на шею с бурным восторгом разыгравшихся щенков.

— Салют, сладкая парочка! — Приветствовал их Бартельми.

Утро прошло мирно и именно так, как предполагала Жозиана. Девочки играли на компьютере и поглащали конфеты. Потом Барт выложил на ковер стопку комиксов для Морганы, а Венеция тем временем выгрузила из рюкзачка свои сокровища.

— Ну и какие ты нам убоища принесла? — осведомился Барт.

— Барби, Барби и Барби, — перечислила Венеция, показывая кукол. — И еще Кен. Будешь играть?

Барт уселся на пол рядом с сестренкой.

— Папа тоже со мной играл, — сказала девочка.

Барт промычал что-то вроде «м-гм».

— Мой папа — то же самое, что твой папа, да?

— Ага, — подтвердил Барт без особого энтузиазма.

— Поэтому мы с тобой похожи.

Барт подумал, что Венеция имеет в виду их голубые глаза — бесспорное наследство Жоржа Морлевана. Но Венеция приподняла свои золотые локоны:

— Смотри, я тоже педик, как ты.

Барт подскочил.

— Что-о?

— Не видишь, что ли? У меня тоже сережки.

— Oh, boy!

А он-то испугался. Он покатился со смеху, повторяя: «Супер! Супер!». Догадавшись, что брат смеется над ней, Венеция стала передразнивать его и колотить куклой. Барт картинно рухнул, изображая жертву ее мощных ударов. Венеция навалилась на него и принялась щекотать. Моргана кинулась ей на подмогу.

— Я его держу! — кричала она. — Щекочи его, щекочи!

— Спасите! Помогите! Эме! — кричал Барт, задыхаясь от смеха.

Он поймал Моргану за ногу и повалил на Венецию. Трое Морлеванов образовали кучу-малу, сотрясаемую общим смехом.

— Вот бы Симеон был тут, — сказала Венеция.

Моргана посмотрела на брата с тревожным вопросом в глазах.

— Не сейчас, — тихо сказал ей Бартельми.

— Дадим клятву? — предложила Венеция.

— Что еще за клятву? — насторожился Бартельми.

— Сейчас мы тебя научим, — сказала Моргана. — Поставь кулак вот так.

Барт сжал руку в кулак. Моргана поставила сверху свой, а Венеция завершила пирамиду со словами:

— Морлеван или смерть.

Она убрала кулачок.

— Тебе понравилось?

— Зашибись. А что это значит?

— Что нас никто не разлучит, — объяснила Моргана.

Барт задумался, найдет ли эта клятва отклик у судьи по делам несовершеннолетних, и пришел к заключению, что не найдет. Братство Морлеван уже разлучили. Так оно и останется. Моргана вернулась к книжкам, а Венеция принялась раздевать Кена.

— Хорошо бы, — сказала она Барту, — чтобы ты мне подарил подарок.

— Здрасьте! Это почему же?

— Потому что ты меня любишь, — ответила девочка со своей нежной и дерзкой улыбкой.

— Типичная женская логика, — презрительно заметил Барт. — И какой же ты хочешь подарок?

— Кена.

— Э, не гони! Я тебе одного уже купил.

— Да, но он такой бедненький, — жалостливо объяснила Венеция. — У него нет мужа.

Барт, поперхнувшись, не сумел даже облегчить душу своим излюбленным восклицанием.

— Знаешь, какого Кена я хочу? — мечтательно добавила Венеция. — Прекрасного принца!

Барт по-новому, внимательно, посмотрел на сестренку и, подумав, признал:

— В сущности, и я хочу того же.

— Только надо, чтобы он любил детей, — посоветовала Моргана, которая не забыла кошмарного Лео.

— Я напишу объявление: «Требуется Прекрасный принц, который любит надоедливых маленьких девочек», — сказал Барт.

«…И повешу его в кабинете профессора Мойвуазена». Но этого Барт вслух не сказал.

Впрочем, Никола Мойвуазен последние несколько дней удерживал его на расстоянии. Кивал ему издалека, помахав рукой в знак приветствия, и вместо того чтобы подойти, исчезал. Барт строил всевозможные предположения, но объяснялось все просто: Никола не горел желанием обсуждать состояние Симеона с его старшим братом. Он знал, что лечение, на которое он дал добро, сродни русской рулетке. Чтобы мальчик не слишком мучился, они с Жоффре решили увеличить дозу морфина, который теперь поступал в кровь постоянно. Симеон большую часть времени проводил в полудреме, иногда проваливаясь в тяжелый нездоровый сон. Желудок у него уже ничего не принимал, и питание поступало только через капельницу. Когда Барт входил и закрывал за собой дверь 117-й палаты, в ней стояла такая тишина, словно он очутился в склепе.

В эту среду, еще не остыв от смеха и возни с сестренками, Барт надеялся, что у Симеона случится минута-другая просветления, и можно будет изобразить ему в лицах Венецию и Моргану. Но остаток дня неумолимо, минута за минутой, утекал в воронку песочных часов, а Симеон так и не открыл глаз. Вошла Эвелина, сменила мешок на капельнице, и снова потекла капля за каплей.

— Все это без толку, — угрюмо сказал Барт.

Медсестра только молча сжала ему руку. Сумерки накрыли больничный сад. Время посещений закончилось. Барт знал, что даже не сможет утешиться обществом сестренок: Эме, у которой он их оставил, уже передаст их Жозиане. Он медлил уйти, надеясь хотя бы на минутное улучшение. Все тело у него затекло, и он выбрался из единственного кресла. Присел на край кровати. Симеон ровно дышал, лицо у него было спокойным и расслабленным. Барт взял его за руку. Рука была ледяная. Этот холод пробрал Барта насквозь. «Он умирает».

— Братишка, — прошептал он.

Чудной это был подарок — на миг свалившееся на него братство; а теперь этот подарок уплывал из рук. С самого начала, еще до рождения, он уже все потерял.

— Вот и все, — сказал Барт и положил безвольную руку Симеона на постель.

Он встал, едва держась на ногах от горя. И пошел куда глаза глядят, чтобы совсем затеряться в ночи — блуждать по городу, пить, танцевать, подцепить кого-нибудь. Наутро он поспешно выставил за дверь парня, которого привел накануне, и оделся строже, чем обычно. Он зашел в лицей Св. Клотильды и сказал директору, что Симеону уже никогда не понадобятся ни конспекты, ни задания.

Известие огорчило г-на Филиппа до глубины души. Это он в свое время обратил внимание на необычайные способности одного из учеников и пошел на риск, дав ему возможность заниматься по программе старших классов. Он впервые увидел Бартельми, когда тот пришел сообщить о госпитализации Симеона, и был несколько удивлен специфическим обликом молодого человека. Но потом привык и даже проникся к нему дружескими чувствами.

— Вы уверены? — спросил он. — И нет никакой надежды?

— Он даже говорить уже не может, — прошептал Барт, с трудом сдерживая слезы.

— Его одноклассники составили для него целую картотеку, чтобы облегчить подготовку к экзаменам. Так старались, — вздохнул директор.

Ему редко доводилось видеть такое постоянство в товарищеской солидарности. У него душа болела за Симеона, за Барта, за всех этих ребят. Барт поднял голову — ему вдруг пришла неожиданная мысль:

— Я хотел бы их поблагодарить.

Он, который всегда пользовался людьми, а потом отбрасывал их, как сегодня утром своего случайного партнера, вдруг почувствовал желание сказать кому-то «спасибо». Директор с сомнением взглянул на молодого человека, но тут же устыдился своих опасений.

— Хорошо, — сказал он. — Они сейчас на философии.

Появление этого слишком красивого юноши вызвало сенсацию среди учеников выпускного класса. Когда Барт заговорил, у многих губы дрогнули в иронической улыбке. Но улыбки почти сразу исчезли.

— Я брат Симеона, — начал Барт. — Хочу поблагодарить вас от его имени за все, что вы для него сделали.

Барт не привык выступать перед публикой, так что сразу перешел к заключению:

— Но теперь все без толку… То есть, я хочу сказать, Симеон уже не в состоянии… не может заниматься. Так что экзамены и все такое…

Он сбился.

— …желаю вам всем хорошо сдать. И еще… Думайте о нем сегодня, ладно?

Класс потрясенно молчал.

— Мы будем думать о нем, и о вас тоже, — сказал Барту преподаватель философии.

Молодой человек почти выбежал из лицея и всю дорогу до дому бежал. Дома он повалился на кровать и заснул. И проспал до трех часов. Обычно в это время он уже был в палате № 117. Но теперь он не знал, зачем ему идти туда, если Симеон умирает или уже умер. Барт все же заставил себя выпить кофе, сменить рубашку и, волоча ноги, побрел в клинику. В коридоре ему встретились убитые горем родители маленького Филиппа. Они обменялись взглядами. Бесполезно было спрашивать, как дела. Барт толкнул дверь 117-й палаты.

— Ты чего так поздно?

Он так и подскочил, чуть не заорав от ужаса. Симеон воскрес!

— Так ты не умер? — вырвался у него глупейший вопрос.

— А ты на это рассчитывал? — засмеялся Симеон.

Глаза его лихорадочно блестели. В них снова горел огонь разума.

— Мне уменьшили дозу морфина, — объяснил Симеон. — И, думаю, прекращают химиотерапию.

Накануне вечером, вскоре после ухода Барта, Жоффре и Мойвуазен решили закончить курс химиотерапии. Теперь из капельницы поступали только питательные вещества и обезболивающее.

— Принес последние конспекты? — спросил Симеон.

Барт помотал головой, совершенно ошалелый.

— Какое там. Я же тебя уже похоронил.

Ему даже обрадоваться как-то не удавалось. Для этого надо было отмотать обратно ход событий, а его занесло уже так далеко, что он не мог так сразу вернуться. Позади него открылась дверь. Вошла санитарка Мария.

— А кто у нас сейчас попьет чего-то вкусненького? — жизнерадостно воскликнула она. — И с бисквитиком!

Она принесла липовый отвар и два бисквита. Барт уставился на поднос, как будто ничего более фантастического в жизни не видел.

— И он все это съест? — ужаснулся он.

Когда Симеон поднес ко рту первый бисквит, Барт закричал:

— Куда так много сразу! Половинку, не больше…

Но Симеон съел весь бисквит, а потом и второй, и глаза его смеялись. Барт, немного успокоившись, сел.

— Посплю немного, — сказал Симеон, устало отодвигая поднос.

Теперь Барт сидел и считал минуты… четверть часа… еще четверть часа… Он ждал, что вот-вот Симеон проснется со стоном, свесится над судном в приступе рвоты, плача от изнеможения. Но нет, мальчик спал. Барт, как накануне, присел к нему на кровать. Взял за руку. Рука была теплая, даже слишком теплая. У Симеона был жар. Дверь снова открылась и вошел Жоффре.

— У него жар, — вскочив с кровати, сообщил Барт.

Жоффре нахмурился и потрогал лоб Симеона.

— Ну вот, уж слишком все было хорошо, — буркнул он, ни к кому не обращаясь.

И, не вдаваясь в объяснения, вышел. Прижавшись к стене, Барт безмолвно следил за снующими в палату и из палаты сестрой, врачом, санитаркой. Термометр: 39,5. Анализ крови. Анализ мочи. Замена капельницы. Антибиотики. Про Барта все забыли, сумерки снова окутали больничный сад. Верить… Не верить… Снова верить… Снова не верить… Что за адская карусель! В душе у Барта назревал бунт. Остановить эту карусель! Пусть все это прекратится! По какому праву они мучают Симеона?

— Выйдите, пожалуйста, — профессиональным тоном сказала Эвелина.

В коридоре Барт увидел родителей маленького Филиппа — они плакали, обнявшись. Бунт истошно кричал в нем. Да бросьте же кто-нибудь бомбу на все это! Чтобы раз навсегда покончить со всей этой жизнью! По лестнице кто-то поднимался — халат нараспашку, руки в карманах. Мойвуазен. Барту хотелось обрушиться на него с проклятиями. Никола, заметив его, улыбнулся:

— Ну как, ведь лучше?

— Что-о? — задохнулся Барт, словно его ударили под ложечку.

— Симеон… Вы что, не заметили? — удивился Никола. — Мы прекратили химиотерапию. Лечение прошло успешно. Последние анализы дали прекрасные результаты.

— Да у него за тридцать девять! — заорал Барт. — С одним покончили, другое вылазит! Дерьмо вся ваша медицина!

— Жоффре мне сообщил, — сухо ответил Мойвуазен. — По всей вероятности, это инфекция мочевыводящих путей. Мы, знаете ли, и не с таким справлялись.

Они провели Симеона на волосок от смерти. Мойвуазен из-за него ночей не спал. И все ради того, чтобы выслушивать упреки от этого идиота. Профессор глубже засунул руки в карманы и пошел прочь, сердитый как никогда.